Я украду тебя

Калифорнийское солнце раскаляло асфальт до пузырей, и почти весь Лос-Анджелес сбежал к океану: поддерживать голливудский загар, вдыхать солёный бриз и хотя бы на день забыть о том, что завтра снова надо быть кем-то. Город вымер. И это было как нельзя кстати двум людям в пыльном переулке на самой окраине. Даже аномальная жара казалась прохладной по сравнению с тем, что творилось между ними. — Я, наверное, никогда не устану от этих игр, — звонко рассмеялась она, протягивая ему тонкие запястья. Белоснежные волосы прилипли к вискам, кожа блестела от пота. На ней осталась только коротенькая юбка, которая едва прикрывала то, что и так уже давно принадлежало ему. Он втолкнул её на заднее сиденье, захлопнул дверь и сорвал остатки одежды одним движением. — Эмма, это давно не игра, — глухо сказал он, защёлкивая наручники. Он хотел приковать её навсегда. К себе. К кровати. К жизни. Выбивать дурь, нежность и крики — всем, чем умел. Он хотел эту бронзовую кожу под пальцами двадцать четыре часа в сутки. Хотел сжимать её грудь до синяков. Хотел владеть целиком, без остатка. Сегодня — особенно. Со вчерашнего вечера он сходил с ума. Стоило ей появиться у его служебной машины — маленькая, светловолосая, в огромных очках, — как сердце ударило так, будто узнало приговор. Новость, которую он прочитал ночью, жгла изнутри. Он скрипел зубами, сдерживая желание дернуть наручники посильнее, оставить следы, намотать её волосы на кулак и рвануть до боли. Эмма чувствовала бурю и всё равно удивлённо хлопала ресницами, пряча в глубине глаз тайну, о которой он пока не знал. — О чём ты, Джефф? Магия момента лопнула. Её вдруг стало стеснять собственная нагота. Она поджала колени к груди — будто это могло защитить. С ним она была дома. Всегда. Даже если «дом» — это вонючая полицейская тачка в гетто. Голливуд крутился, контракты рвали её на части, вспышки, красные дорожки, улыбки на камеру, а Джефф оставался якорем. Угрюмый, пахнущий виски по пятницам, с руками, которые могли и защитить, и наказать. Самый страстный якорь на свете. Её Джефф. — Ты прекрасно знаешь о чём, куколка. На колени. Она опустилась без звука. Знала: сейчас лучше не спорить. Он задрал юбку, сжал ягодицу до белых следов пальцев. Провёл по уже мокрым губам. — Интересно, с ним ты тоже так течёшь? Он ненавидел себя за эти слова. И не мог остановиться. Пальцы вошли в неё — один, второй, третий. Эмма задохнулась. — Помнишь, как моя жена обожает «Город грёз»? Она помнила. Помнила, как подписывала фото для Тары в участке, врала про украденную сумку и мысленно смеялась: «Серьёзно? Вот эта — соперница?» Сейчас смеяться не получалось. Сейчас всё тело было натянуто, как струна, на его руке. — Так вот, вчера Тара снова смотрела твою «милую киношку» и вдруг говорит: «Джефф, оказывается, Эмма выходит замуж за режиссёра! Я сразу поняла, что между ними что-то есть». А я ей: «Конечно, она всегда спала с ним за роли». Тара удивилась, откуда я так хорошо знаю светскую хронику… Откуда ей знать, что я люблю такую суку, как ты. Он довёл её до оргазма быстро и жёстко. Эмма кончила со слезами, которые катились по щекам и падали на кожаное сиденье. Он вытащил пальцы — и чуть не разревелся сам. Впервые за много лет. Она свернулась рядом, размазывая тушь, схватила смятый топ. — Джефф… за что? — Как так, Эмма? — только и выдавил он. Она уткнулась лицом в его футболку. Ткань мгновенно промокла. — Я не знаю, как вышло… Он надавил. А ты всё не разводишься… полгода… я устала ждать. — Тара только начала забывать о ребёнке, — голос дрогнул. — Я не мог её бросить сразу после этого. Полгода назад, в тот самый день, когда он впервые увидел Эмму, Тара потеряла их малыша. Он проглотил своё горе и остался. Ждал подходящего момента. А женщина его жизни ждать не стала. Он нашарил сигареты. Она тоже попросила одну — пальцы дрожали. — Я чувствовал себя идиотом каждый раз, когда трахал любимую женщину в машине на окраине. Но, похоже, даже это надо было ценить. — Почему ты говоришь так, будто всё кончено? — Потому что в сорок лет я не собираюсь прятаться по углам с чужой невестой. — Но ты же прятался. — У меня была надежда, что это закончится. У тебя — видимо, нет. Она молча оделась, поправила волосы, надела очки и вышла. Уже захлопывая дверь, бросила через плечо: — Если думаешь, что я брошу наших лисичек, ты просто идиот. Хлопок дверью. Цок-цок босоножек по расплавленному асфальту. Джефф смотрел на её загорелые ноги и вдруг рассмеялся. Да, идиот. Перелез на водительское, газанул, поравнялся с ней, опустил стекло. Она подняла очки на лоб, выгнула бровь так, что у него внутри всё перевернулось. — Я украду тебя, Эмма. — Посмотрим, на что вы способны на самом деле, капитан. Он вдавил педаль в пол и поехал планировать самое сложное задержание в своей жизни — с улыбкой и сердцем, которое колотилось, как в восемнадцать.