«Девушка»-ромашка

      Вэй Усянь:       История бегства Вэнь Чао — история вэньского упыря, для освобождения этого выродка приказавшего своим людям захватить школу — наделала много шума и за считанные недели облетела все мало-мальски обжитые окрестности. Об этом дурном происшествии говорили, ужасались, плакали, бранились, кляли и чертыхались ещё долго… Даже Цзян Чэн, вернувшийся со скверными новостями и потерявший людей не меньше, чем Вэй Усянь, пытался было попенять…       Это всё, конечно же, не испортило шерифу Вэю славу лучшего законника на десяток окрестных округов, но несколько подорвало страх во всяческом отребье: у молодого упыря скоро завелись подражатели. Только за следующий месяц стало известно о трёх похожих нападениях. Дважды вооружённые головорезы, сжимавшие под мышкой невезучих школяров, врывались в лавки их родителей и требовали выручку и товары: один — получил, что хотел, другой — получил пулю от взбешённого отца-торговца. В третьем случае двое подельников «любезно просили», тыча револьверами в затылок молодой учительнице, чтобы отцы города отпустили из-под стражи их дружка — отковали от толстого дерева, служившего здесь пересыльной тюрьмой… Помощникам шерифа Вэя пришлось потом две недели гоняться за ними по прериям…       Этому омерзительному веянию — обляпывать подлые делишки, угрожая жизням самых слабых и беззащитных, надлежало положить конец, чем быстрей, тем лучше и таким образом, чтобы уже никто и не подумал вытворять подобного! Самым лучшим тут было бы, без сомнения, должным образом — по законному суду и по всей строгости вынесенного им приговора — расправиться с главным виновником — вэньским упырём — но поиски этой сволочи, увы, пока не увенчались успехом.       Помощники шерифа Вэя, что называется «рыли носом землю»: и выспрашивали — иногда между делом, иногда прямо, иногда — под дулом револьвера — и выслушивали, но узнать удалось немного: человека в чёрном на крапчатом жеребце звали Сюэ Ян. Говорили, что он откуда-то с востока, из зелёных краев: то ли с Великих озёр, то ли с Миссисипи… что при Старом Вэне уже не меньше, чем третий год и что успел кое-где отличиться и в Войну с Солнцем…       Здесь кто-то вспомнил про семью Старого Чана… Шериф Вэй с парой помощников нанёс визит этому господину — тот при виде законников сначала встревожился, а узнав в чём дело, поник и лишь качал головой, утирая слёзы:       — …не знаю, мистер Вэй, чем я успел так насолить Вэням, что навлёк на свой дом такую беду… Я ведь их едва знал… был знаком только со Старым… мельком…       — Вы не имели дел с их земельной конторой? Никогда? А, может быть, ваш отец?..       — Откуда, мистер Вэй? Мы ведь только пятый год в этих краях… когда приехали, с этими Вэнями уже невозможно было вести дела…       — Вы приехали с запада? Или с юга? — уточнил шериф Вэй, помня, что именно с Мексикой и западными территориями была в дружбе семья Вэнь, но Старый Чан покачал головой:       — С востока, мистер Вэй.       — Из Миссури?       Старик побледнел и ответил тихо:       — Из Арканзаса…       Видя, какое смятение исказило его лицо, шериф не стал допытываться — после Гражданской войны и на Юге и на Востоке и на Западе было много переселенцев, большинство — с невесёлой историей…       О человеке, учинившем налёт на его ферму и повесившем на воротах его сыновей — слушая это, Вэй Усянь сжимал кулаки — Старый Чан смог рассказать немного: молодой, наглый и жестокий… и нет пальца на левой руке… мизинца…       Это была уже примета.       «Понятно, — сказал себе шериф Вэй, — почему этот упырь говорил, что никогда не сможет выстрелить с левой… Возможно, многое из того, что он ещё наболтал, тоже имеет смысл…»       Но узнать ничего дельного больше ни здесь — имя «Сюэ Ян» не сказало Старому Чану ничего — ни после не удалось.       Понимая, что в этом деле нелишней будет помощь баунти хантеров и ганфайтеров, шериф Вэй наказал Цзян Чэну объявить награду за вэньского упыря: четыре сотни живьём и три с четвертью мёртвым. Названный брат возразил было: за самого Вэнь Жоханя было обещано всего восемьсот! Пришлось, справедливости ради, накинуть и на Старого Вэня ещё сто долларов…

***

      Мэн Яо:       Перед отъездом Цзинь Гуаншань, заметно посвежевший, обмолвился о некоторых подробностях будущих дел — Мэн Яо пришлось отдать ещё пару распоряжений слугам и кое-что прихватить из усадьбы…       Ночь была темна и страшна.       Отец приказ править сразу домой, а значит кучеру предстояло взять по звёздам и дурной, плохо наезженной дороге сперва на восток и лишь затем — на северо-восток. Не самый безопасный путь — остаток ночи и утро придётся ехать по приграничным землям. Землям, куда снова и снова с юга, вопреки солдатским кордонам, приходила беда…       У этой беды было множество имён, но самое громкое и страшное — Шепчущий Бизон. Это был уроженец Индейской земли, смелый и безжалостный — так говорили те немногие, кто пережил встречу с ним — не признававший договорённостей прочих племён и вождей с соседними штатами и округами и не желавший знать иных законов, кроме законов своего народа.       Цзинь Гуаншань имел несчастье, устраивая торговлю, неосторожно обойтись с краснокожими — слегка, убитых было всего десяток — и нажить себе его обиду. И не имел мудрости поступиться частью дел, чтобы эту обиду разрешить. С Цзинь Гуаншаня имела глупость брать пример добрая часть его соседей и хороших друзей-торговцев. В результате на юге округа стало небезопасно, а искать помощи у законников — невозможно: торговля была не из тех, про которую стоило знать шерифу…       До зари Мэн Яо, сидевший у окна, не отводил взгляда от прерии: чёрной, потом тёмно-серой и наконец — серо-золотой под первыми лучами солнца…       Когда рассвело, отец, казалось, задремавший в глубине кареты, окликнул — значит, ночью тоже не спал, опасаясь беды:       — О деле…       — Слушаю, мистер Цзинь…

***

      Вэй Усянь:       У семьи Цзян была плохая привычка: подниматься с восходом солнца. Сами они, правда, считали, что плохая привычка: спать до позднего утра — была у Вэй Усяня… Но никогда не позволяли себе тревожить названного брата без причины, пока он сам не позовёт прислугу или не спустится в столовую.       Поэтому, когда Цзян Чэн — бледный, с горящими глазами — растолкал на заре, заикаясь, потребовал, чтобы Вэй Усянь одевался и спускался, и тотчас же выскочил вон, шериф, почувствовал, как сердце чёрной рукой сжимает тревога…       По гостиной зверями в клетке метались двое: А-Чэн и индюк-Цзинь Цзысюань. Физиономия последнего — лощёная, не смотря на написанное на ней пугливое волнение — окончательно испортила Вэй Усяню утро.       — Что молодому мистеру Цзиню нужно в такой час?       Молодой мистер Цзинь и Цзян Чэн переглянулись — в лицах у обоих не осталось ни кровинки.       — Скажи лучше ты, Ваньинь…       Названный брат помотал головой:       — Расскажи, как всё было, Цзысюань. Чтобы ничего не упустить…       Цзинь Цзысюань кивнул и, суетясь, точно старуха, забоявшаяся, что то, за чем послали, выпадет из памяти, поспешил к одному из кресел. А когда поднял из него и развернул какую-то тряпку — шериф Вэй едва ни сел мимо другого кресла…       В подрагивающих ладонях бы рукав.       Сильно изношенный, грязный, местами рваный, но всё ещё кое-где нежно-лиловый.       Заляпанный кровью…       Земля и небо, восток и запад поменялись перед глазами шерифа местами.       — Ты!.. — названный брат вцепился в спину, справедливо опасаясь, что из «индюка» сейчас полетят перья, — Говори, откуда ЭТО!       Цзинь Цзысюань не попытался отстраниться:       — Это подбросили сегодня. Наверное, ещё с ночи, потому, что… — голос мелко дрогнул, — я нашёл это на рассвете…       — Подбросили?       — Да.       Теперь Вэй Усянь заметался зверем.       Это, вне всякого сомнения, был рукав от платья Яньли.       Того самого, в котором её похитили.       Того самого, клочки которого присылами её братьям в мятых конвертах…       — Что в записке?       — Ничего, — Цзинь Цзысюань под взглядом шерифа побледнел ещё сильней, так, что лицо теперь казалось сизым, — записки не было…       Это было необычно.       Оттого страшно…       — Это… было во что-нибудь завёрнуто?       — Нет. Только свёрнуто. Окна моей комнаты выходят на дорогу, я нашёл это на подоконнике… Когда только рассвело… А снизу лежало…       — Снизу?       — Под ним. Под… этим свёртком лежало письмо…       Рука шерифа ухватилась за ворот рубашки белоснежного батиста:       — Ты сказал, что записки не было…       «Индюк» неуклюже дёрнулся:       — Записки не было — там лежало письмо отца!       — Твоего отца? — кивнул, — Что за письмо?       — Да. Письмо моего отца. Такие письма… Шериф Вэй… — Цзинь Цзысюань попытался освободить свой ворот — Вэй Усянь, брезгливо морщась, разжал пальцы, — Благодарю! Такие письма отец рассылал последнюю неделю: просил совет округа, нельзя ли поторопиться с выборами главы… И такое письмо лежало снизу.       — Письмо к кому?       — К мистеру ***, секретарю совета. Он уважаемый человек! И совсем старый… Отец уже послал к нему узнать, что могло выйти с письмом…       Письмо у секретаря выкрали.       Об этом сообщил явившийся вскоре собственной персоной старший мистер Цзинь — Цзинь Гуаншань — тип не менее мерзкий, чем его сынок, но по-другому: этот был похож не на вечно надутого, самовлюблённого индюка, гордо топорщившего перья, а на широкомордую, ушастую лисицу, вечно крутящую носом туда-сюда и зыркающую узкими глазёнками.       — …известно, кто мог украсть письмо?       Старший Цзинь убеждённо воскликнул:       — Конечно!       — Его видели? Почему не попытались схватить? Или пытались, но не смогли? Так почему сразу не дали знать?..       — Нет.       — Нет? — переспросил шериф Вэй, — Как же это?       Мистер Цзинь вздохнул:       — Письма хватились только, когда я прислал слугу узнать о нём. Оказалось, замки на ящиках бюро сломаны. Похоже, их кто-то расковырял ножом. Мистер *** — старый человек. Почти глухой. К тому же вдовец, а сын давно уехал… кажется, в Нью-Йорк… или… уехал на восток. Прислуги в доме мало…       — Иными словами, вора никто не видел и не слышал…       Мистер Цзинь кивнул:       — Увы, шериф Вэй… Но… разве не очевидно, кто… что за люди за всем этим стоят?! — теперь он кивнул на рукав.       Чёрные лапы отчаяния сдавили Вэй Усяню грудь…       Но отчаяние это, терзая сердце, не заслонило разума: да, кто было очевидно, но… зачем?       — Чего же они хотят этим добиться? — прошептал Цзинь Цзысюань.       Шериф Вэй поморщился — было неприятно: этот «индюк» спросил то, что собирался он сам.       Цзинь Гуаншань посмотрел на сына как на дурака, а потом обвёл взглядом названных братьев Цзян-Вэй, точно призывая их в свидетели этой безобразной глупости:       — Чего хотят? Ах! Ну, это же очевидно!.. Впереди выборы главы округа, у меня, буду говорить без лишней скромности, есть неплохие шансы быть избранным, а наша чудесная мисс Цзян — невеста Цзысюаня! Моего сына! Она мне почти как дочь!.. Очевидно, что по каким-то своим причинам эти люди… эти злодеи не хотят моего избрания! И для этого они, зная, как всей нашей семье дорога мисс Цзян, прибегли к своим обычным гнилым уловкам: к шантажу…       Цзян Чэн перебил:       — И зачем им мешать вашему избранию?       Это шерифу Вэю тоже было интересно. Но мистер Цзинь лишь удручённо покачал головой:       — Если ли бы я только знал…