«Девушка»-ромашка

      Сюэ Ян:       Когда Синчэнь сказал:       — Что бы ты ни рассказал, я тебя знаю, каким знаю… — захотелось броситься и зарыться лицом ему в грудь…       Но Сюэ Ян удержался — слишком часто с ним, с этим парнем, стоило только поверить, как всё шло наперекосяк — и только фыркнул.       Ладони, лежавшие на его плечах, дрогнули.       — И ты останешься для меня таким…       — Да?       — Я постараюсь…       Это было сказано тихо. Вымученно. Точно он говорил: я вложу в это все свои силы, я буду пытаться, буду стараться до последнего… через себя… вопреки всему…       Всему… этого «всего» было… многовато. Не намного больше, чем у прочих ближних подручных Старика, но довольно чтобы быть повешенным… пожалуй, чтобы быть повешенным и десятой доли бы хватило!..       Подумалось: «Понимает ли он?» — и это было… неловко — само слово юноша вспомнил не сразу. Неловко спрашивать себя: «Понимает ли?..», неловко осознавать, что ищешь ответа — ищешь и страшишься…       В голове эхом отдалось: «Думаешь, это всё? — Знаю, что нет».       Понимает…       Понимает и всё равно: «Я постараюсь…»       — Я верю… — одними губами, беззвучно отозвался Сюэ Ян, — верю… Чёрт с тобой, я тебе верю!..       — А прошлое… — чужие пальцы снова дрогнули — юноша вцепился в них.       Что теперь было об этом говорить? Только глотки слезами драть!       — Да чёрт с ним!       — Да, — отозвалось за спиной и вторая, непойманная Сюэ Яном рука скользнула с его плеча и обняла за грудь. Затылок обожгло дыханием, — чёрт с ним!       Они простояли так ещё долго: во тьме, посреди прерий, не шелохнувшись, ни слова не говоря, лишь зябко ёжась от ветра и прижимаясь друг к другу всё крепче…       Именно тогда Сюэ Ян понял, что пропал. Пропал безвозвратно. Месяц и другой, и неделю назад, даже минувшим утром… даже на вечерней заре, когда только спустился с белой кобылы — для неё в тот день юноша «придумал» имя, а теперь его было и не назвать — ещё была надежда.       Надежда, что обойдётся. Что показалось. Померещилось. Что похоть и одиночество сыграли злую шутку…       Но в этих крепких и мягких руках, обвивавших, то ли змеями, то ли пеньковой верёвкой, прижимавших к чужому, колотившемуся, так, что его стук отдавался у Сюэ Яна в ушах… колотившемуся будто бы тоже, от восторга и желания… сердцу… в кандалах, в силках и капканах объятий надежды уже не осталось…       Поздней ночью, после скудного, в сухомятку и через силу, ужина, прорычав Синчэню: «Перед рассветом разбужу — будет твоя очередь караулить!..» — и проследив, чтобы тот завернулся в одеяло, юноша завалился в тощие, сухие ковыли и уставился в чёрное, низкое и мрачное, не смотря на россыпь сахарных звёзд, небо…       Было муторно.       Было страшно.       Проглотив вставший в горле ком, Сюэ Ян заставил себя повыковырять из памяти всё, что когда-нибудь слышал о подобном…       «Стыд» и «мерзость», а у индейцев — «двоедушие»… тошнотворная привычка, дурной недуг души и тела, более позорный, чем насморк и французка вместе взятые! Поганая болезнь, что вырастает из рукоблудия, общей распущенности и слабости, непочтения к предкам, законам неба и людей и просто врождённой скверности характера… Так говорили в давние времена любители трепать языком и с их руки в дюжине штатов ещё с тех самых пор, когда эти штаты гнули спины под властью заморских старикашек, такие выходки карались смертью. По законам должны были караться…       Закон федеральный был куда мягче: только тюрьма либо каторга, от года до десяти… Но только свободным! Рабов полагалось вешать или забивать палкой!..       Тут, между делом, вспомнилось, что другой закон сулил несколько лет тюрьмы или порку любителям — и любительницам — щеголять в одежде не своего пола… Сюэ Ян хмыкнул…       Но это всё было на бумаге, а на деле… Когда на городишко всего полдюжины девок — в дурном, бедном хонки-тонке, а «приличных», готовых изменять мужьям, хоть бы и старух — ещё вполовину меньше… или в «городе свиней» возле форта — пара спившихся грязных голубок, с вечно красными «клювами» и трясущимися «крыльями», но ещё гордо раздутыми зобами, не желающих ложиться под каждого полунищего солдата… или когда десятку ковбоев приходится месяцами гонять стада по равнинам… на некоторые вещи… глаза сами собой смотрят иначе… чуть… прикрываются… А уж много ли рудников или приисков, не считая крупных золотоносных о лихорадках на которых трубили в газетах, где сыщется своя нимфа прерий?..       Да чего уж там, были и в бандах Вэней люди, за кем, в своё время, Сюэ Ян самолично подозревал подобные непотребства… подозревал и лишь пожимал плечами…       Но сейчас, когда дело касалось до него самого, мыслям не было покоя: разве не должен такой дурной человек таким родиться? А если так, разве не должен он с самого начала хотеть… хотеть только других муж… таких же… и сторониться женщин?       Женщин Сюэ Ян никогда не сторонился. Не питал особой страсти, да. Но сторониться? Гнать от себя? Отказываться, когда само плыло в руки? Ха, какая глупость! Наоборот, при всяком удобном случае — а удобным считался всякий случай оказаться рядом с девкой! — он был не промах уронить взгляд на сиськи или ущипнуть за задницу… И когда доходило до дела… Да, в первый раз сплоховал: не сказал крашеной дуре, что ещё не, а она просто разлеглась, раскинув ноги, да принялась считать доски на потолке… умучился ловчиться, плюнул и, грозя переломать рёбра — ей, а в придачу и местному вышибале — забрал обратно уплаченный доллар… Второй раз тоже почему-то не хватило духу признаться, но девка оказалась прозорливей и дело, хоть и под кряхтение, охи и дурные смешки, устроилось… Правда, уходя, хотелось не столько благодарить, сколько прирезать… Ну а в следующие разы… все следующие пять или шесть раз всё было лучше некуда!       Тогда… как же?       Возможно, всё дело было не в нём…       Возможно всё дело было в нём! В этом парне, до того похожем на девку, что в платье и не отличишь! Да и согласился бы разве всякий парень напялить платье? Даже не грози ему пара лет тюрьмы…       Последняя мысль была очень верная: ни с кем другим… ни с каким другим парнем… мужчиной… мужиком… да хоть дряхлым стариком!.. вот такого-всякого Сюэ Яну не хотелось! Так кто же, выходило, был всему причиной?.. Конечно он — бесстыжий, бессовестный распутник! Совратитель!.. Он с самого начала вёл себя дурно и низко, будя самые похабные желания: ходил мимо, подметая пыль своими юбками; отказывался отдавать ведро, конечно же, только чтобы его поуговаривали и получше приметили; пристал с перевязкой, как будто не знал какие у самого мягкое пальцы… А как он сказал: «…не смогу составить твоё счастье!..» — и ещё потом отвернулся… Отвратительное кокетство!..       А этот взгляд при нежданной встрече — изумлённый и изумлённое же: «…тебе… идёт… такой солидный господин…»       А поцелуй…       Сюэ Яна зажмурился: вместе с поцелуем — нежным, но настойчивым, от которого всё тело вмиг запылало — вспомнилось всё, что вышло после: кровь, стрельба… прерии, заброшенный рудник… снова прерии… станция… снова стрельба и снова кровь…       И дикий страх… И отчаяние, когда чужие… его руки, холодные и дрожащие, шарили в поисках тепла и помощи, словно руки слепца… И восторг, когда эти руки согрелись!..       И изумление — когда над ним самим, Сюэ Яном, нависла смерть и — отступила… сдохла!.. потому, что он оказался рядом…       И — опять отчаяние, когда помечталось, почудилось, что он будет с… прикоснётся… а вместо этого пришлось клянчить у мадам Мэн — сломай она себе ноги навернувшись с лестницы в своём проклятущем борделе! — девок по четыре бакса за ночь…       Наверное, с ним… с этим парнем… с Синчэнем — стоило между делом признать, что имя у него было совершенно не дурацкое! Ему даже шло: «Звёздная пыль» — вот как сегодняшние звёзды!.. — и правда было что-то не так… А возможно, что-то не так было всё же и с самим Сюэ Яном…       Но…       Стоило… Хотелось… Сюэ Ян чувствовал, что хочет — и хоть окажись потом башка в петле! — послать к чёрту кое-что ещё, кроме прошлых дел!..       Но…       Но было и…       …и то, что изрядно портило дело: «почти врач» и «…просто привычка твоего — его, Сюэ Яна — тела…»       Об этом юноша вспомнил в последнюю очередь. И скис: все прошлые измышления, на которые угробил половину ночи, могли оказаться… так, дерьмицом из-под полудохлого койота!..

***

      Сяо Синчэнь:       До зари было ещё довольно времени — небо только-только подёрнулось у востока белёсой дымкой — но Сюэ Ян растолкал, спросил коротко:       — Ехать сможешь? Тогда поедем…       — А ты?       — А-а-а… я сейчас не усну! — махнул рукой и заторопил в дорогу…       В седле юноши провели весь день — он выдался ветреным — и всё это время в Сяо Синчэне росла тревога. После вчерашнего разговора, после того как они оба решились оставить в прошлом всякие свои не самые достойные дела и, хотелось на это надеяться, привычки, юноша ждал, что между ним и Сюэ Яном воцарятся, наконец, спокойствие и доверие. Возможно даже — дружба… Или доброе приятельство… раз уж мысль, о том, что Сяо Синчэнь ещё может будить в нём желание, была мальчишке столь неприятна… Но видно кто-то — кто бы это мог быть? — опять брякнул что-то не то…       Сюэ Ян был сам не свой. За весь день он не сказал и полудюжины слов, всячески старался не смотреть Сяо Синчэню в лицо и не давал покоя почтовой кобыле: то, пришпорив, заставлял её носиться вскачь, то, играя поводьями — уныло тащиться шагом позади Малыша. Последнего несчастная кобыла, измученная своим хозяином, пыталась, только приблизившись, непременно укусить. И один раз преуспела! Разозлённый и испуганный жеребец лягнулся в ответ — и едва не сбросил своего седока!       Пришлось взмолиться:       — Ян-Ян, ты что смерти мне хочешь побольней?!       Мальчишка покраснел и не ответил, но терзать несчастное животное прекратил — поехал чуть поодаль, то и дело бросая на Сяо Синчэня мрачные взгляды…       Отчаянно хотелось спросить, что же пошло не так, но было страшно снова учинить какую-нибудь глупость…       Поздним вечером, уже в сумерках, сделали, наконец, привал.       Сяо Синчэнь, выждав и пока будут стреножены лошади, и пока будут съедены и запиты глотком воды галеты и солонина — Сюэ Ян всё хмурился, а встречаясь взглядом, тотчас же отводил глаза — и пока мальчишка расстелет своё одеяло, бросит:       — Сегодня ты первый карауль! — и уляжется на нём, подошёл и сел рядом…       Близко. Так, чтобы, если что, можно было и поймать за руку…       — Ян-Ян… я… ты на меня за что-то сердишься?       — Нет.       — Тогда…       Но мальчишка поспешно махнул рукой, отвернулся, пробормотал, точно уже засыпая:       — Перед зарёй меня разбуди… Или когда спать захочешь… — и оставил Сяо Синчэня терзаться невесёлыми мыслями…       Всё тоже самое — скачка от предрассветных до закатных сумерек и странное, больше Сяо Синчэнь не сомневался, недовольное молчание — продолжилось и на следующий день, а Сюэ Ян ещё и держался поодаль, так что ни заговорить — разве что кричать, ни дотянуться…       Сяо Синчэнь весь день старался не спускать с него глаз, но в ответ встречал лишь недовольные гримасы и несколько раз переходил от отчаяния: неужели добрые отношения между ними опять погублены?.. Как? Когда? Почему?! Что же он сказал или сделал не так?.. — к обиде: если сердит, отчего же прямо не сказать в чём дело? — и от обиды опять к отчаянию…       При этом страсть, вспыхнувшая в нём, как вспыхивает поражённая молнией в самое своё смоляное нутро простёршаяся к небу молодая сосна, как вспыхивают заброшенные ветром в пламень костра опавшие листья, как вспыхивает от единой искры ковыль — сухой, жёсткий, не знавший и не помнящий ласкового тепла, а лишь адский полуденный жар и продирающий до стука зубов холод ночи — ни на мгновение, ни от горьких ливней отчаяния, ни от ледяных ветров обид — не угасала. Наоборот, было довольно одного взгляда на эти ловко сжимавшие повод пальцы, на скрытые тёмной рубашкой плечи — Сяо Синчэнь-то помнил какие они… на обветренные закушенные губы, чтобы истомиться. Самому себе юноша казался теперь распоследним распутником, до того одержимым вожделением, что и не верилось, что вожделению этому всего-то пара дней «от роду»…       На сей раз Сяо Синчэнь попытался завести с мальчишкой разговор, не дожидаясь ужина, сразу же, как только спешились — Сюэ Ян только подал ему руку, а стоило спуститься из седла, сейчас же отошёл.       — Ян-Ян, скажи, чем я тебя обидел? — мальчишка пожал плечами, — Так почему же ты?..       — Что? — скулы зацвели румянцем.       — Так себя ведёшь?..       — А что?.. — буркнул и отошёл…       …чтобы вернуться и напугать внезапным вопросом в спину:       — А эта… — Сяо Синчэнь поскорей обернулся — Сюэ Ян, поджимая губы, закосил в сторону, — эта… ну ты говорил… привычка тела… она… быстро должна пройти?..       Этот вопрос, само чужое желание поскорей оставить позади воспоминания об обманчивом и не сложившемся: «Он ведь, — напомнил себе Сяо Синчэнь, — пленился мной, думая, что я девушка. А потом…» — был так предсказуем, так ожидаем… и всё равно сердце почти разорвалось.       — Я… я не знаю…       — А если…       — Что? — чудилось, что хватаешься за соломинку.       Но Сюэ Ян уже опять развернулся и пошёл прочь…       Он снова подошёл сам, уже ночью, когда Сяо Синчэнь устраивался спать.       Сел рядом на краешек одеяла — Сяо Синчэнь тоже сел и мальчишка, не говоря ни слова, уткнулся лицом ему в плечо.       — Что?.. — здоровая рука поймала и прижала к груди чужую ладонь, горячую и чуть подрагивающую, — Что такое, Ян-Ян?..       Сюэ Ян шумно, судорожно вздохнул и долго молчал, а Сяо Синчэню только и хватало духа, что поглаживать большим пальцем его пальцы…       …не поднимая головы, мальчишка глухо, с надрывом прошептал:       — Всё равно ты — моя сладкая…       Умом Сяо Синчэнь ещё ничего не успел понять, но всё его существо уже исполнилось трепетом и с губ сорвалось:       — Ну конечно я с тобой!..       Но Сюэ Ян отозвался по-прежнему тихо и надсадно:       — Нет. В этом-то и дело…       Сяо Синчэнь мысленно ахнул: «Как?! Разве я не… не с тобой?!. Разве ты не… не видишь?!.» — и похолодел, кляня собственную глупость: вопрос о привычке тела и все недомолвки последних дней представились в совершенно ином свете…       — Ян-Ян…       Мальчишка вымученно хмыкнул:       — Что?       Но все слова разом позабылись — Сяо Синчэнь только беззвучно раскрывал рот, давясь холодным ночным воздухом и колючей злостью на самого себя: сначала не понял, не почувствовал, не догадался, теперь — не может объясниться, точно безъязыкий…       Грудь сдавило, а глотку свело: «Я опять всё испорчу!.. Но не оттого, что, как прежде, не сумею сказать «Нет», а оттого, что не сумею сказать «Да!». «Да, я с тобой! Да мы — вместе… Должны… хочу… Хочу, чтобы так было!..»       Ладонь в его руке извернулась, пытаясь высвободиться — юноша, ещё не зная, что будет делать, лишь не желая отпускать… не желая расстаться… не желая дать дурному молчанию всё разрушить, вцепился в неё и потянул к себе…

***

      Сюэ Ян:       Никогда прежде — никто — не целовал Сюэ Яну рук!       И сам он — никому не целовал!       И уж очень с большим трудом… с трудом, ха! Не верилось совершенно, что друзья станут выцеловывать друг другу пальцы! Жадно, горячо обхватывая губами и нежа каждую топорщившую кожу костяшку, каждый узелок…       На пару мгновений юноша окаменел: настолько это было… вдруг!       А потом, чувствуя, как трепет ласкающих его ладонь губ бежит по всему телу мурашками и заставляет зудеть пальцы и губы и наливаться, упираясь в уже тесное исподнее, плоть, обхватил другой, свободной, рукой Синчэня талию и привлёк к себе…       — Ян-Ян!..       — Что? — от резкого окрика сердце провалилось, — Больно? Я не… Или?..       На щёку Сюэ Яну аккуратно легла ладонь — раненая рука:       — Нет… нет-нет!.. — и большой палец, подрагивая, обвёл юноше губы, — Я — с тобой…       «Вот полудурок! — выбранил себя Сюэ Ян, — Как я сразу не понял?!» — В груди будто что-то лопнуло. Какая-то… верёвка?..       — Да, я… я знаю! Со… со мной… — без слетевшей «узды» всё стало легко и понятно.       И весело.       Юноша подался вперёд — родные, нежные и мягкие, но сильные и крепкие руки обхватили за шею — и наугад припал губами Синчэню к подбородку, не столько целуя, сколько прикусывая: глупо, но так хотелось!       Синчэнь отозвался похожим на всхлип стоном — сердце снова дрогнуло: напугал? Всё-таки сделал больно? — и обнял крепче…       — С тобой…       — Со мной… моя… моя сладкая…       Сюэ Ян на миг отстранился, но только для того, чтобы наконец впиться губами своей… своему… ему, Синчэню — маленькой, сладкой, горячей, точно огонь, ворчливой, суровой, сильной и опасной — и его, Сюэ Яна! — сучке в уже распахнутые, искавшие его поцелуя губы: сладкие — слаще сахара, дикого мёда и всего джема и конфет и кукурузного пойла вместе взятых!