«Девушка»-ромашка

      Сяо Синчэнь:       Это вышло через три дня…       Понукаемый страхом за мисс Цзян, Сяо Синчэнь то и дело пытался поторапливать и тут же, встретив на лице Сюэ Яна злобную гримасу, винился за свою поспешность… Такое обхождение мальчишка вытерпел почти день — от рассвета до того часа, когда солнце вполовину склонилось к западу. Потом, сплюнув, вопреки всем опасения Сяо Синчэня, прорычал только:       — Да чёрт и с тобой и с цзянской девкой!.. — и пустил почтовую кобылу крупной рысью.       Ещё двое суток прошли так: подъём до зари, глоток воды из фляжки, пара жарких поцелуев, на второе утро — перевязка, тоже закончившаяся милованием, и в седло; потом — скачка до заката, скудный ужин, поцелуи — не меньше десятка — и тот счастливчик, кому не выпало сегодня караулить первым, заворачивался одеяло… чтобы, так и не выспавшись, быть разбуженным посреди ночи…       Кроме усталости и того, что от седла уже ныли некоторые части тела, такое положение дел расстраивало и невозможностью поговорить, а на правах теперь почти… жениха?.. Сяо Синчэнь надеялся хоть немного расспросить Сюэ Яна о его прошлом и семье.       Все «мучения» должны были, однако, вот-вот быть вознаграждены: вечером третьего дня Сюэ Ян объявил:       — Завтра доберёмся!       — До города?       — Ага! Если перед зарёй встанем и пришпорим — к полудню будем!       На радостях был устроен настоящий пир: и галеты, и разделённый на двоих кусок солонины. И когда мальчишка усмехнулся:       — Виски? — Сяо Синчэнь не стал возражать: на языке осталось тёрпкое, чуть сладковатое послевкусие.       Юноша вернул фляжку Сюэ Яну, но тот, закупорив, швырнул её в сторону, то ли от усталости, то ли нарочно промахнувшись мимо расстеленного одеяла:       — Не хочу! Мне бы… — на миг потупившись, провёл языком по нижней губе, — послаще кое… кого…       Сяо Синчэнь невольно тоже облизал губы. Подался навстречу… Сюэ Ян поймал в поцелуй и почти тотчас же повалил на одеяло…       Костра сегодня не разжигали — сгустившиеся сумерки скоро поглотили юношей…       …рука случайно скользнула ниже, чем стоило — Сяо Синчэнь поспешил её отдёрнуть, но чужая трепещущая ладонь поймала и торопливо и неловко вернула на место…       Грубую ткань штанов уже вздымала чужая страсть… пальцы сами легонько прихватили — Сюэ Ян хрипло застонал и Сяо Синчэнь почувствовал, что и собственной страсти сделалось тесно…       Торопливо чмокнул мальчишку в щёку и прошептал:       — Можно… мне?.. Если хочешь…       С новым стоном Сюэ Ян толкнулся в его ладонь…

***

      Сюэ Ян:       Синчэнь гладил — пока только гладил — а Сюэ Яну казалось, что и этого довольно, чтобы лишиться рассудка: в голове было глухо, пусто и горячо, как в бочке, обожжённой под виски — остатки мыслей и страхов вылетели из неё, когда пальцы сладкой сучки задели пониже пупка. Сердце лупило, как бешеное, а между ног всё горело, полыхало, жгло, болело от невыносимого, рвавшегося наружу желания.       Подрагивавшая ладонь, чуть нажимая, водила от паха вниз, через одежду дразня восставший член — юноша толкался ей навстречу…       — Подожди!       Выпрямился и не с первой попытки: собственная косорукость злила, от злости руки тряслись ещё сильней — расстегнул пояс и — хорошо, если с пятой — штаны.       Потянул вниз — и задохнулся: рука Синчэня поймала и дёрнула завязки на кальсонах…       Сюэ Ян сам стащил штаны и исподнее до середины ляжек и, зябко ёжась — от земли холодило — прошипел:       — Вот ты-ы с-с-с… горячий-й…       Стоять на коленях теперь было неудобно — ещё и раненую ногу кольнуло — пришлось подставить одну руку и опуститься над Синчэнем почти на четвереньки.       С голой задницей в таком виде… позе… оказалось… страшновато… В голову полезла всякая дрянь… Про «стыд» и «мерзость». Но через мгновение ноги коснулась рука: родная, горячая, мягкая… Кончиками таких знакомых пальцев погладила бедро — поганые страхи унёс прочь ночной ветер. Сюэ Ян проворно поймал эту руку, наскоро исцеловал все пальцы и прижал к своему животу. Ладонь нырнула под рубашки — ласковые пальцы принялись, щекоча, выписывать круги вокруг пупка…       Юноша возмутился было:       — Э!.. — его заткнули поцелуем. И лишь когда, задыхаясь от настойчивости чужих губ, вырвавшись, уронил голову Синчэню на грудь, тот коснулся главного…       Медленно…       Медленно и осторожно, лишь чуть сильней сжимая у головки и тут же опять скользя вниз по стволу…       Нежно, плавно…       Слишком плавно! Было впору разрыдаться от всё растущего, распиравшего сильней желания…       С губ сорвалось рыком:       — Покр-репче… — и душа ушла в пятки: от звука собственного голоса и от того, как просто всё оказалось.       И над всем этим ещё мелькнула запоздавшая мысль: «А он-то?.. Вдруг он не захочет?..»       — Син…       Но мягкие пальцы послушались, взялись крепче — не вышло сдержать стон — а вторая, раненая рука обняла за шею. Сюэ Ян попытался, запрокинув голову, приласкаться об неё — ладонь нырнула в волосы, то гладя, то легко теребя…       — Су-у-учк-ка-а-а… — юноша ощупью рванул ворот чужой рубашки, нагнувшись, провёл языком по почти бархатной, дрогнувшей шее от ключиц до подбородка, и мгновение помедлил, ловя всхлипы-стоны и раскалённое дыхание, прежде чем накрыл губами сладкие губы.       Синчэнь ответил тотчас же: пылко, яростно, ненасытно, изводя лаской горячего языка и не желая отпускать… Его напору не хотелось противиться — хотелось дать этому языку и этим жадным губам владеть твоими ртом грубо и целиком, вытрахать хищно, бешено, без остатка… вылизать и обсосать, как они могли бы сосать и облизывать кое-что…       От последней мысли мучительно-сладостно свело бёдра и едва не разъехались колени. Сюэ Ян толкнулся вперёд — рука, надрачивавшая его член, разжалась и обхватила только головку, давая со стонами и рыком бодаться, вдалбливаться самой нежной, уже влажной от вожделения плотью в мягкую ладонь всё сильней и исступлённей…       Вырвавшись из поцелуя, зудящие, уставшие, ноющие губы судорожно хватали воздух и собственный голос царапал глотку и резал слух:       — Да-а-а… О-о, с-с-с-с… с-с-с-су-у-чк-а-а-а… Да-а!..       Раненая рука, такая же мягкая и ласковая, горячая, гладила затылок, а в ухо полыхнуло:       — Да!.. Да, мальчик мой!..       Полыхнуло и обожгло.       Не только страстью — злостью на самого себя…       Сюэ Ян замер.       — Ян-Ян?.. — почти сразу уха вновь коснулся шёпот, — Я… я что-то… не то делаю?.. Не так?..       — Нет. Не… не ты. Это… — аккуратно освободившись — руки Синчэня скользнули прочь тихо и покорно, точно лишившись сил — юноша сел на колени и, тяжело дыша, прохрипел, — это я… я не то… и не так… делаю…