«Девушка»-ромашка

      Сюэ Ян:       Про проклятую ногу Сюэ Ян почти не соврал: «Не хуже!», редкие гримасы боли любезно прятала ночь — под её чёрным, продуваемым в сетку низких звёзд всеми ветрами покрывалом юноши стремя к стремени продолжили путь вниз по Белому руслу.       Вместе.       Рядом.       Синчэнь сказал: «Не надо нам разделяться! Понимаешь…» — и Сюэ Ян не нашёлся, как после «Но тебя…» с ним поспорить.       Решил оставить разговор на утро, а пока, спеша избавить — и избавиться — от нужды объясняться, коротко, но крепко пожал трепетавшую ладонь…       Полночи он кривился — не только от боли, хотя подстреленная нога ныла всё сильней. Думал о «…тебя дать им убить я не мог» и «Ужасно, что всё так вышло.», «Может быть… можно было что-то сделать… попытаться… я должен был…»       Было ясно, что Синчэнь сожалеет — да он сам так прямо и сказал! Сожалеет, думая, что пристрелил кого-то из прежних людишек Старика… или из полудурков олуха Вэнь Чао… Кого-то, кого он сам вовсе или почти не знал — может быть, видел мельком в пещере Вэней или в комнате над салуном… Значит, не столько о них, сколько о том, что пришлось сделать. О крови на своих руках. Тогда важно ли было, чья это была кровь? Выходило, не важнее чем то, что она пролилась…       «Но тебя дать им убить я не мог» — важней всего было то, ради кого она пролилась! Это Сюэ Ян услышал, понял — но не мог поверить… Вновь и вновь спрашивал себя: «Или всё же не всего, а пары «беглых Вэней»?.. А если бы он знал, кто за нами явился, тогда выстрелил бы? Жених… любовник — почти настоящий… со славой ближнего человека Старого Вэня — в родном округе земельной конторы и в паре соседних уже этого довольно, чтобы никто из приличных людей не подал руки, и с, и без службы у Старика, поганым прошлым… и с пока сомнительным будущим, против подручных дорогого — раз полез ради него в свалку со Старым Вэнем — и уважаемого — при его-то должности — кузена… кузена-шерифа…» Подручных, у которых был приказ пристрелить горе-«жениха»…Которые всё ещё могли, догнав, попытаться это сделать…       Пару раз хотелось, пользуясь темнотой, осторожно придержать Синсин и поотстать — Сюэ Ян выбранил себя последней сукой за малодушие…       — Вперёд поезжай…       — Мы решили не разделяться… — рядом в темноте голос Синчэня дрогнул тревогой, — Нога? Тебе хуже? Давай остановимся…       — Нет. До конца оврага доедешь, там меня подожди…       Повисло напряжённое молчание.       Синчэнь прервал его первым:       — Я ничего не слышу… Никого…       — Я тоже. — в ответ вопросительно кашлянули, — Я не хочу, чтобы тебя подстрелили. А со мной тебя верней подстрелят…       Синчэнь вздохнул. Сюэ Ян ждал бури, а услышал грустное, с едва различимым упрёком:       — Я понимаю, что ты боишься, что меня… боишься за меня. Но я не понимаю… не могу понять, как ты не понимаешь… не хочешь понять, что и я…       — Я понимаю, — вырвалось прежде, чем прикусил язык.       Синчэнь снова вздохнул. Но по-другому.       А голос зазвенел упрямством:       — Мы поедем вместе, Ян-Ян! Или, если ты непременно хочешь разделиться, ты поедешь первым, а я — за тобой!       И остановился!       Сюэ Ян едва успел тоже натянуть поводья. Чтобы тут же услышать:       — Езжай первым!       — Сейчас не время дурить, мой сладкая! — со страху вышло грубо, но Синчэнь будто бы не обиделся: ответил, не повышая голоса:       — Ты верно сказал: времени мало. Едем…       Вышло короткое: законничьи шавки могли объявиться в любой момент — и глупое: Синчэнь не хотел ничего слушать — препирательство: «Поехали! — Со мной сейчас опасно! Ты поезжай! — Опасно? И сколько раз же меня уже подстрелили, пока я при тебе? Наоборот… — Время, сладкая! — Прошу, Ян-Ян, едем вместе! — Я тебе сказал, не дури!.. Поезжай первым! — Нет, ты!..» — вдвойне поганое оттого, что хоть оба старались не вопить — больше плевались словами сквозь зубы, а всё равно за собственным гомоном стало почти не слышно тревожной тишины ночи.       Это пугало — желая как можно скорей прекратить бестолковый спор, Сюэ Ян прибёг к не самому честному приёму:       — Хватит!.. Поезжай! Слушать не хочешь, так о своей цзянской дуре подумай: догонят нас, пристрелят тебя — что, думаешь, я её искать поеду? Да к дьяволу она мне сдалась! Сгинет пусть у краснокожих!.. — хотел прибавить ещё парочку-другую нелестных выражений об этой мисс, но удержался. Из благодарности, что она пришлась к слову.       — Ян-Ян, ты… — Синчэнь вмиг присмирел, — ты… Что касается мисс Цзян, ты, конечно, прав. А я не подумал… Я не должен… — однако предпринял ещё одну попытку:       — Но и тебя… в твоём состоянии, после всего, что вышло… я… Я боюсь за тебя — ты же сам сказал, что понимаешь!.. Тебе может стать хуже: я не пугаю, но маловероятно, что кровотечение остановилось — ты полдня в седле… Хорошо бы утром всё-таки выкроить время на перевязку… И на отдых. Совсем немного — тебе каждая минута будет на пользу. А я смогу присмотреть за тобой… И даже если, как ты опасаешься, нас догонять, я… Вдвоём будет проще дать отпор! Возможно даже, эти люди побоятся… то есть, и не захотят больше с нами…       Говорил он славно — точно уже аккуратно гладил, утишая боль, и бинтовал. И по делу: после самой короткой передышки сделалось бы легче, а два револьвера — вернее, чем один… Мог бы уболтать, кабы не вспомнил «этих людей»!       — Нет!       — Прошу, послушай…       Слушать было некогда. Ни к чему. Не сейчас.       Сейчас нужно было уговорить. Уже не выбирая слов: слишком близко могла быть погоня и слишком ловко подбирал слова Синчэнь — попробуй переспорь!       — Я не девка! Не цзянская твоя… — даже для дела вспоминать лишний раз эту госпожу не хотелось — Сюэ Ян сам себя поправил, — Я не приличная девка в рюшах! И не кто-нибудь, кто такой девке ровня: не ребёнок, не старикашка полуживой — шаг шаркнет и в могилу повалится, и не… не больной какой-то полудохлый! Да мне… Я что, по-твоему, никак… ничего? Не в седло, не… ни черта сам? Сопляк по-твоему? Мистер полудохлый?..       …коротко захрапела лошадь. Совсем рядом — серый под Синчэнем.       Сюэ Ян замер, прислушиваясь: за пустой склокой можно было и не заметить, как в темноте подобрались…       Но не услышал ничего, кроме ветра и одинокого подвывания койота вдалеке…       Пока — опять рядом — не хлестнули поводья!       — Я понимаю!       Серый, а за ним и два других жеребца с места пошли почти рысью: Синчэнь потрудился, наконец, услышать!       И не потрудился даже руки потрепать на прощанье!       Оставил кольнувшую обиду — и запоздалый вопрос: «Понял — хорошо! А орать-то что? Мало ли услышит кто…»       Ни ночью, ни на следующий день законничьи шавки так и не нагнали.       Встречных тоже не было — не было повода ни на минуту остановиться, и всю ночь Сюэ Ян погонял Синсин идти быстрым шагом: ещё быстрей слишком тянуло раны.       Боль была главной причиной того, что у юноши испоганилось настроение. Главной, но не единственной: мысль то и дело возвращалась к Синчэню: «Вот упёртый же! Как уцепится за что — крепче псины сторожевой! Нет, когда за что-то дельное… за перевязки, вот, это хорошо! Но сейчас… Вцепился в это «вместе», и точно разумом повредился и ни про что другое и думать не может! «Вместе»!.. Будто не слышит каждый раз! Сколько ни талдычь: «Не лезь! Пристрелят же! Как я тогда… без тебя…» — всё своё… Или нарочно?.. А ещё хуже, когда сперва «послушается», а потом вернётся! Только успокоишься за шкуру его, а он…»       …застонал ветер, где-то позади что-то глухо зашуршало — юноша схватился за револьвер и обернулся.       Ничего подозрительного не приметил, но всё равно остановился и долго прислушивался…       Тронул, но вскоре вновь остановился и выждал ещё — и лишь опять не услышав постороннего, чуждого дикой ночи шума, продолжил путь…       «…вот сейчас хорошо, что один, а то трястись бы за него пришлось!.. То ли смелый, потому что дурной, то ли — дурной, потому что смелый… Или думает, я всегда успею…»       Синсин споткнулось, седока тряхнуло, раненую ногу дёрнуло — цапнувшая боль была ерундой против той, что по-змеиному кольцом сдавила рёбра и зашипела в ухо: «Это ты-то в этот раз успел?!..»       …о том, почему почти весь остаток ночи летел по Белому руслу рысью, рискуя сломать ноги лошади и свернуть собственную шею и почти не вспоминая о шерифских, Сюэ Ян старался не думать…       К утру клятую ногу растрясло так, что пришлось сделать привал: дать простреленному мясу немного покоя, а заодно перекусить и позволить Синсин спокойно напиться из обмелелого ручья.       А обратно в седло, осыпая сквозь зубы проклятьями и его, и кобылу, и Белое русло, его склоны, камни и сухой тростник у воды, и дохлого ублюдка с коачганом, не пристрелившего самого себя из этого чёртового ружья раньше, и всю прочую шерифскую сволочь, и свои принявшиеся то и дело мелко подрагивать руки, Сюэ Ян смог взобраться только с третьей попытки.       Собственная немощь приводила в ярость, от неё хотелось выть, а оставалось лишь кусать губы, изредка давясь коротким рыком — и, не смея выпустить из рук револьвер, прислушиваться, ожидая погони.       И подгонять…       На закате Белое русло кончилось — осталась лишь намытая когда-то ручьём широкая полоса светлого песка, а за ней прерии: золотистое солнце, не скрытое больше берегами, медленно сползало с красного неба в чёрно-ржавую индейскую землю. Захолодевший к ночи ветер потрёпывал низкие кусты – трясучие, точно заячьи хвосты…       Ни Синчэня, ни лошадей не было…