«Девушка»-ромашка

      Сюэ Ян:       Сюэ Ян спешился и ещё раз осмотрел узоры следов.       Понять получилось немного: человек в сапогах шёл вместе с несколькими лошадьми к Белому руслу от небольшого озерца, которое сам юноша, не любивший это место: мелкое и больно на виду — презрительно именовал «Лужей». У лошади, что шла последней: её следы были поверх прочих — были очень большие копыта. Крупная лошадь. Или толстоногая… Один человек — один пешком, в сёдлах на конях могли быть ещё люди — шёл от Лужи к Белому руслу. А навстречу ему шли лошади, несколько из них — без подков. Потом они встретились. И там, где встретились, человек в сапогах и двое в мокасинах… двое в мокасинах, подковавшие не всех своих лошадей… И там, где встретились, двое краснокожих и человек в сапогах натоптали…

***

      Сяо Синчэнь:       Дальнейший разговор с индейским патрулём получился коротким, а итоге этой «беседы» — нерадостным.       Услышав: «Пош-ли-на!» — Сяо Синчэнь сначала оторопел…       Придя в себя, кивнул…       Потом, вспомнив, что перед ним краснокожие, ответил руками: «Да»… — и только тогда осознал, что в этой сложной науке больше нет нужды:       — Да!.. Пошлина — да!       Пожилой индеец медленно моргнул, повернулся к одному из молодых, одетому на манер белых, и что-то сказал по-индейски. Тот односложно ответил, быстро и ловко, сохраняя при этом удивительную, почти звериную, плавность и грацию движений, нисколько, однако, не казавшуюся странной при его костюме, спустился с своего коня и обошёл юношу и его лошадей, после чего обменялся с пожилым ещё парой фраз.       Пожилой вернул взгляд на Сяо Синчэнь:       — Ехать! — и указал раскрытой ладонью на серого жеребца.       «А пошлина? — пронеслось в голове, — Не нужно? Они… решили, что я слишком беден и с меня нечего…» Возможно, эти размышления отразились на лице, возможно, кто-то прежде — и не раз — уже спрашивал вслух…       — Ехать! — повторил индеец, — Ехать — пошлина! Деньги!       Наверное, это нужно было понимать так: «Поезжай с нами чтобы оплатить пошлину…» Очевидный вопрос: «Куда?» — всколыхнул не только прежние подозрения: «А не хотят ли они всё-таки меня обобрать? Отъедешь с ними от хоть немного людного Белого русла, а там…» Была… всё ещё обреталась где-то по оврагу ещё одна причина.       — Нет.       Брови индейца почти сошлись, лицо сделалось суровее прежнего. Только голос «скрипел» спокойно:       — Ехать — деньги!       Обманчиво спокойно. И всё же Сяо Синчэнь ответил — стараясь тоже говорить ровно, а ещё — не опускать глаз на револьвер в собственной руке: его тяжесть сейчас совсем не успокаивала:       — Нет. Пошлина… деньги — да! Ехать — нет!       Ладонь индейца, всё также раскрытая, поднялась к плечу:       = «Вопрос»…       — Я… не могу…       Пожилой краснокожий выразительно глянул сперва на ноги самого Сяо Синчэня, потом — на копыта серого. Было ясно без слов: «Ты на ногах, у лошадей ноги целы — почему не можешь?» Молодым это тоже оказалось интересно: краем глаза юноша приметил, что и они теперь не отводили взглядов. Парочка хмурилась…       Рисковать, затягивая с ответом, было бы неумно, а придумать сходу хорошую ложь… Мысленно Сяо Синчэнь пообещал себе, что, если эти индейцы его-таки не зарежут… и не застрелят… и… мало ли как ещё не убьют, непременно потренируется, и чем скорей, тем лучше, сочинять складное враньё…       А пока оставалась только правда:       — Я жду. Жду одного человека…       Пожилой индеец вновь нахмурился. Не столько с недовольством, сколько с непониманием.       Сяо Синчэнь проговорил медленно, выделяя голосом каждое слово:       — Жду. Человека…       Насупленные брови краснокожего так и не разошлись — юноша почувствовал, что невольно тоже кривиться: в безуспешных попытках отыскать среди выученных индейских «слово» «Ждать»…       Совершенно, абсолютно безуспешных…       Очень скоро пожилому индейцу это надоело. Он громче, чем прежде повторил:       — Ехать — деньги! — и лишь тогда его манера говорить: не изменяя слов — представилась Сяо Синчэню подсказкой. Озарённый ею, юноша выпалил:       — Я. Ждать. Белый человек!       Пожилой индеец замер. Складка меж его бровей разгладилась.       — Ждать?.. — переспросил он неуверенно, кривя и поджимая губы, словно пробовал слово на вкус, а оно оказалось остро-горьким, лучше самого свежего чили, — Стоять-встреча?       — Да!       На несколько мгновений лицо краснокожего сделалось спокойным и даже будто бы слегка удовлетворённым или благостным. Он указал рукой куда-то за озерцо: на холмы Индейской территории:       — Ждать ты белый человек земля? — а коротко выждав — в сторону Белого русла, — Ждать ты белый человек река?       — Да!       А получив ответ, опять посуровел:       — Ждать — город! Ехать — город! Город — деньги!..       Все возражения: и попытки объяснить словами, что договорился встретиться именно на этом месте и готов заплатить пошлину тут же, и несколько раз «выкрикнутое» руками решительное «Нет!», оказались бесполезны: пожилой индеец только твердил «Город», «Ехать» и «Деньги», иногда прибавляя ещё «Ждать» или «Встреча», а когда его терпение иссякло — обернулся к ещё одному из молодых: тому, что сжимал в руке томагавк…       Это отрезвило: краснокожие по-прежнему были впятером против одного, а теперь ещё и заметно недовольны. «Если они, — сказал себе Сяо Синчэнь, — и в самом деле меня прирежут… или зарубят, то Ян… То есть, какой от этого будет смысл и прок в моих поисках? Мисс Цзян всё ещё в опасности, возможно, смертельной… Возможно даже… Нет! Нельзя, не нужно об этом думать!.. Мисс Цзян в опасности, а я упёрся тут как…» — и покорно склонил голову:       — Да! Ехать — да! Город — да! Деньги — да!       Индеец с томагавком всё же спрыгнул с лошади и сейчас же, мрачно уставившись на Сяо Синчэня, поднял своё оружие: медленно, без замаха, но угрожающе, а другой, свободной рукой указал на всё ещё зажатый в ладони юноши револьвер…       А пожилой потребовал:       — Убирать!       Он мог бы приказать отдать кольт, а потом велеть своим подручным ещё и обыскать несговорчивого белого: вдруг у того нашлась бы и пара ножей? Мог, но не приказал. Это внушало некоторое… доверие — и Сяо Синчэнь аккуратно, стараясь не делать лишних движений — и всё же, не смотря на по-прежнему вполне достойное обхождение со стороны стоявших рядом людей, быть готовым к любой их выходке — опустил руку и убрал револьвер за пояс.       После этого спешившиеся молодые вдвоём ещё раз обошли и осмотрели и его, и его «караван».       Затем коротко переговорили с пожилым и тот, объявив: «Ехать! Город! Деньги!» — позволил — под присмотром соплеменников — Сяо Синчэню сесть верхом на серого и жестом приказал следовать за собой…       До города, где надлежало платить пошлину, они добрались втроём: Сяо Синчэнь, пожилой индеец и один из молодых: тот, что был в индейской одежде, но без томагавка — остальных пожилой куда-то отослал в середине пути.       Небо сделалось низким, воздух — холоден, а ветер — колюч, разгорячённая земля, зябко ёжась, накинула резные тени кустов, точно ажурную шаль — близилась ночь. Город, открывшийся юноше в лучах заходящего солнца, почти коснувшегося холмов и прерий ярко-медным боком, был… если бы Сяо Синчэнь не знал наверняка, что оказался в Неизведанных землях, не поверил бы что перед ним индейское поселение!       Это был самый обычный городок, окружённый невысоким земляным валом: полдюжины улиц, дома по большей части дощатые, лишь кое-где на окраине — дёрновые, и по большей части одноэтажные, но было с десяток и в два этажа или с высоким чердаком. Вокруг двух или трёх — заборы из старых, очень скверных досок. Дороги, истоптанные копытами и мокасинами до серой пыли. Коновязи. Колодец. Лошади, мулы, повозки… Странные вывески: знакомые буквы: D, W, T, M, B — никак не желали складываться в слова, потому что перемежались не то какими-то шаманскими знаками, не то рисунками: витиеватыми, с множеством петель и закруглённых хвостиков. Никаких типи, вигвамов или огромных костров, вокруг которых могло бы собраться, согреться, а согревшись, курить трубки или плясать ритуальные танцы, взывая к духам предков или моля о благодатном дожде, целое племя…       И даже люди на улице: половина была в самой обычной, не индейской, одежде…       Оглядывая и этих людей и их дома, юноша не мог понять: он больше удивлён или разочарован…       Въехали в город, проехали дёрновые дома и пару сараев, повернули по приказу пожилого индейца на соседнюю улицу и почти тотчас же остановились возле дома в один этаж, над дверью которого были прибиты доска, украшенная выведенными синей краской уже знакомыми закорючками, и металлическая звезда: побольше ладони и не то с семью, не то с восьмью лучами.       Возле дома была коновязь. Пожилой индеец чинно спустился с лошади, привязал её и лишь тогда указал сперва на землю, а потом на коновязь и Сяо Синчэню.       Юноша спешился и тоже привязал коня — между делом дала о себе знать рука…       Следом спешился и молодой индеец. Краснокожие обменялись взглядами, и молодой исчез в доме. Очень скоро он вернулся, неся в руке «лампу»: чашку с жиром и зажжённым фитилём. В её оранжевом свете, разгонявшем наползавший сумрак, индейцы принялись придирчиво осматривать Сяо Синчэня и лошадей…       Пожилой индеец указал на кучерское ружьё на спине бурого жеребца:       — Снимать! Класть земля!       А когда Сяо Синчэнь повиновался: отвязал навьюченный коачган, снял и положил на землю — недолеченную руку опять потянуло — снова ткнул в оружие ладонью и объявил:       — Деньги! Пош… пошлина!       — Да! Хорошо! — вышло чересчур воодушевлённо, но трудно было не радоваться такой удаче: оружие, из которого не умеешь стрелять, к которому нет сейчас с собой дроби и неизвестно когда может выйти — выйдет ли вовсе? — купить, да ещё тяжёлое, да ещё чужое… Стоило признать настоящим везение возможность разом и сбыть эту сомнительную ношу и сэкономить на пошлине деньги и другие вещи!       Последнее, увы, не удалось: «уплаченным» коачганом тотчас же завладел молодой индеец, а пожилой подошёл к Малышу и опять указал на поклажу:       — Снимать! Класть земля!..       Среди всего, что было на гнедом, пожилому индейцу — он потребовал показать и седельные сумки, так что пришлось их открыть, но заглянув, потерял всякий интерес — пришлось по душе седло, принадлежавшее когда-то Малышу и его прежнему хозяину, а теперь… Малышу и его новому хозяину… Выбор был понятен: седло на сером было совсем старое и истрёпанное, а в других вещах, бывших при себе у «платителя пошли», её «собиратель» не нашёл ценности или пользы…       Наверное, патрульные могли бы приказать отдать и ещё что-нибудь из оружия — они же видели револьвер… Но они не приказали — юноша мысленно возблагодарил и их и небо!       Напоследок пожилой индеец задумчиво потрогал потник и одеяло, но забирать не стал…       Не позволив Сяо Синчэню собрать снятые с лошадей вещи и вновь сурово насупленным — уже почти привычно насупленным — лицом давая понять, что не желает ждать, а до сохранности всего, что не стало пошлиной, брошенного, в прямом смысле слова, посреди дороги, ему нет никакого дела, показал на дом:       — Идти!       Наверное, это здание было отведено местным патрулям… или законникам… были ли у краснокожих законники?.. или и тем и другим сразу, для их служебных дел: сразу за дверью оказался небольшой холл, вдоль стен которого были прибиты лавки, а дальше — комната, отделённая от холла лишь дверным проёмом — с порогом, но без двери. В её ближней половине было окно, возле которого помещался стол, а при нём две табуретки. На противоположной стена висели полки, а под ними стоял грубо сколоченный комод. Дальняя половина была отделена металлической решёткой, в которой была решётчатая же дверь, и не имела окон.       Пожилой индеец сел за стол и раскрытой ладонью указал Сяо Синчэню на второй табурет. Молодой индеец в это время поставил на стол «лампу» и достал из ящика комода небольшой клочок бумаги, чернильницу и перо — и через вскоре в руках у юноши была записка: те самые таинственные значки вперемешку с буквами, а ниже угловатый рисунок: похожая на орла птица с распростёртыми крыльями, под ней черта, судя по всему, обозначавшая земную твердь, а на этой черте два креста с равными перекладинами и два вытянутых в стороны ромба, в каждом из которых было по ромбу поменьше. Последние показались смутно знакомыми…       Никто из индейцев ничего не сказал, а когда, выждав немного, Сяо Синчэнь прокашлялся, готовясь спросить, что ему теперь делать, пожилой указал ладонью на дверь…       — Я могу идти? Уйти?       Пожилой индеец нахмурился.       — Можно уходить я?       — Да!       Получалось, что выданная бумажка была не местным свидетельством об уплате пошлины, а каким-то разрешением… или и тем и другим сразу?.. На всякий случай Сяо Синчэнь уточнил:       — Можно уходить я и лошадь и лошадь и лошадь?       Прежде чем ответить, индеец на мгновение прикрыл глаза, и на его лице юноше померещилась не только печать усталости, но и гримаса глубоких душевных страданий: «Как же тяжело иметь дело с… не очень умными людьми!»       — Да!       — Спасибо! — а убрав бумагу за пазуху, «не очень умный человек», исполненный благодарности за то, что все дела с пошлиной окончились и окончились так скоро и легко, повторил и по-индейски: свёл перед собой обе руки ладонями вниз, а потом, всё также держа ладони друг подле друга, повёл ими вниз и вперёд:       = «Благодарю»!       Но краснокожий только, поджимая губы, покачал головой:       — Белый… говорить… Смех!..       Самым удивительным, что тотчас же нашёл юноша, выйдя на улицу уже объятую ночной тьмой, были его вещи и лошади – все в целости и сохранности!..