Одержимость

***

Идея фикс. Одиночество разъедало изнутри. Душило, затягивая петлю на шее. В кошмарах приходили чёрные глаза, затягивая в свои объятия. Но просыпаясь в холодном поту, завлекающая иллюзия распадалась на мелкие осколки, оставляя после себя лишь ощущение пустоты. И он не хотел просыпаться. Не хотел.....оставаться в реальности. В жестокой, беспощадной, холодной. Ненавистной. Он был одержим. В любую свободную минуту изучая хладные трупы, перебирая ручные печати подстраивая потоки чакры так, чтобы нужные каналы пересекались и высвобождали энергию, производя ночами вычислительные расчёты над куском испорченного пергамента, судорожно подчёркивая результаты, калиграфический подчерк будто познал все муки ада, скрывался, лихорадочно записывая формулы, отчаянно боясь упустить хоть малейшую мысль. Синяки под глазами уже стали обыденностью. Он сошёл с ума. Окончательно рехнулся. Воскрешение мёртвых. Эдо Тенсей. И все ради безумной идеи… Повернуть время вспять. Вернуть утерянные и бесценные мгновения, что так не ценились им. Идиот, не осознавший своей невероятной удачи. Гений…пф… Тело бледное, аристократично белое, но не просвечивает насквозь. Не призрак. Настоящая. Сердце замирает. Длинные дрожащие ресницы, что кажется вот-вот приподнимутся, оголяя зрачки. Такие знакомые черты лица, которые он помнит в самых мельчайших подробностях. Та, с кем прошла целая половина его жизни, половина в яростных сражениях и жгучей ненависти друг к другу. Его одержимость. Личный фантом. Клин. Когда весь мир сошёлся на одном человеке. Бумажная печать подчинения проникает в бездыханное тело. Его руки, сотни раз до изнеможения повторяющие одни и те же печати, дрожат. Но он берет себя в руки, делая вдох, понимая, что до этого не дышал, боясь спугнуть удачу Ками. Последняя печать сложена, когда тело по кусочкам стало собираться в тощую угловатую фигуру. Чёрные глаза раскрываются и мгновенно окрашиваются в алый цвет ненависти. Рывок. Небольшой кулак остановился прямо перед лицом альбиноса, потоками воздуха отбрасывая назад белые пряди волос. Но печать подчинения работала исправно, сдерживая тело невидимыми нитями. Крепкими и нерушимыми. Тело подрагивало в попытках освободиться от контроля. Вырваться, содрать все что мешает двигаться дальше, рвануть вперёд, слыша звон металла от скрещенных клинков, от которых в стороны свернули бы искры, разлетаясь ярким отблеском. — Сенджу, — яростное шипение дикой гремучей змеи, ядовитой и невероятно опасной. Сколько в этом голосе было ненависти, злости, силы и безумия. Как в старые времена. — Ты постарел? — язвительно-ехидный голос действовал будто бы ведро ледяной воды. Черные бездонные омуты притягивали взгляд, затягивая на самое дно. Чарующая ярость. Настоящая. ... — Что ты сделал? — технику снова пришлось взять под контроль из-за постоянных попыток освободиться, вырваться, воткнуть кунай поглубже, отомстить…словно дикая кошка. Он был восхищен. Не мог оторвать взгляда. Слов не находилось. Настоящая. Не показывает слабости. Не выказывает страха. Не прекращает бороться. ДЕМОН, — скажут дети леса. ЧЕЛОВЕК, — скажет Тоби. Он медленно и нежно раскрывает её кулак, прижимая мягкую ладонь к своей щеке. Настоящая. — Ты что делаешь? — в её чёрных глазах отражается смесь гнева, опаски, удивления, злости и непонимания. Как лекарство на израненную душу. Ему становится смешно...от абсурдности происходящего, от этой знакомой-незнакомой атмосферы, от своего внутреннего безумия, вырывавшегося наружу. Хмык. Она смотрит настороженно, как на душевнобольного и не предполагает насколько близка эта догадка к истине. Шаг вперёд. И две обветренные мужские ладони охватывают растерянное лицо, жадно разглядывая, как странник припадает к фляге с водой в пустыне. Изучая каждую новую черту. Как утопающий, хватаясь за последнюю соломинку. Она была красива. Что он в упор не замечал. Опасно красива. Дьявольски хороша. Мужские пальцы неловко скользнули в мягкую шевелюру волос. И снова контроль над печатью, которая хоть и прекрасно справлялась с задачей, при достаточно сильном сопротивлении требовала от него новой подпитки. Учиха боролась, отчаянно цепляясь за каждую возможность вырваться. — Я скучал, — слова вырывается сами собой. Невольно. А для неё это звучит как провокация, как скрытая насмешка над её беспомощностью, как еще один призыв к сопротивлению, попытки освободиться становятся все сильнее и сильнее. Собственная слабость душит, яростное пламя струится по кровеносным сосудам, разжигая внутренний огонь, заглушая другие эмоции. Она ненавидела быть слабой. Беспомощной. Она — Химе, благородная по праву рождения, но кто, кроме неё способен прикрывать спину брата? Кто кроме неё способен выдержать все тягости и не сломаться, поддерживая самого дорогого ей человека? Отомстить за предков...за павших в бою товарищей......отомстить за клан...за всю боль, которую ей причинили... — Отпусти ме… — её губы, холодные и бледные, но при этом нежные.....как он и представлял. Настоящие. Она их не кусает. Не отталкивает. Не может оттолкнуть. Он запрещает. В чёрных глазах пылает огонь ненависти, шока и ярости. Как же он давно их не видел. Как долго представлял их во сне. Как долго он ждал этого мгновения. Оторвавшись, провел носом по щеке к уху, вдыхая аромат леса, холодного и сырого, но ему все равно. Он лишь наслаждался её присутствием, мозг никак не мог понять и принять....что невероятно долгие и полные одиночества тринадцать лет закончились. Она здесь.....рядом...и не исчезнет покуда он жив... — Я скучал, — безумный шёпот, опаляет ухо тёплым воздухом. Она, дернулась, пытаясь оттолкнуть руками, но безнадёжно проваливаясь в этом деле, и подаётся вперёд, кусая в широкое плечо, прокусывая до крови и стараясь причинить как можно больше боли, вгрызаясь глубже и тормоша кусок кожи. Непокорная....дикая... Но альбинос лишь ласково проводит большой ладонью по чёрной макушке, навязчиво приглаживая растрепавшиеся волосы, будто бы не замечая этого. Она застыла. Замерла, без возможности сделать самый малейший вдох. Это было ненормально. Сенджу вёл себя странно, непонятно, нелогично. Противоестественно и просто напросто абсурдно до невозможности происходящего. — Ты сошёл с ума, — тихо прошептала кровавыми и холодными губами. Он осторожно прикусил кончик уха, обдавая холодную шею горячим дыханием, создавая контраст, а после спустился к выступающий ключице, утыкаясь в неё носом, обвивая сильными руками, притягивая к себе, сжимая до хруста, как самое драгоценное, что у него осталось. И столько в этих движениях было нежности и тихого безумия, что становилось жутко. Ледяные пальцы забирались под ребра. Это обезоруживало. Ломало структуру её чётко выстроенного мира. А в висках пульсировала лишь одна мысль... ...у Сенджу... ...окончательно поехала крыша...