Мы так сильно живы

Микки не спит, когда Йен выходит из душа. Вообще-то он очень похож на себя в любой другой обычный вечер — скидывает мешающую подушку на пол, матерится, пока проходит новый уровень в игре, свистит, когда Йен возвращается в комнату в одном полотенце. Но Йен наблюдал за ним весь день. А ещё он помнит дрожь под своей рукой и знает его боль на вкус. Он садится на край кровати и привлекает внимание Микки, успокаивающе касаясь рукой его колена. Микки бросает телефон на тумбочку и поднимает брови — тоже словно как всегда, но Йен ощущает беспокойное ожидание за его показным спокойствием и задаёт свой вопрос: — Ты в порядке? — Ты уже спрашивал. Это не ответ, и Микки знает об этом. Он закрывает глаза, выдыхая, но не прячется — Йен видит его боль, тоску и сомнения. Ему так хочется взять ружьё и снести Терри голову, чтобы он просто исчез и ничего больше никогда не напоминало о нём. Фрэнк — это тоже не выигрыш в лотерею, конечно. Маленький нелюбимый родителями мальчик внутри Йена никогда не смирится с собственной ненужностью. Но Фрэнк ни разу не пытался его убить. Да и у него была Фиона, был Лип, было ощущение привязанности и знание того, что до него есть дело его братьям и сёстрам. У Микки же не было никого. Мэнди сама так отчаянно нуждалась в чьём-то принятии, что не могла дать его Микки. Но теперь у Микки есть Йен. Он готов быть его гаванью, опорой, подельником и всем, что нужно. Когда Микки снова смотрит на него, у Йена перехватывает дыхание: Микки обнажает свою уязвимость так обманчиво-легко, только осколки летят во все стороны и ранят, проходя насквозь. — Я слабак, потому что не смог выстрелить? Микки не отводит взгляд, когда спрашивает, только голос ломается на последнем слове. — Ты не слабак, Мик. Слабак бы сдался и выстрелил. Выбрал бы лёгкий путь. Слабак бы не боролся — ни за себя, ни за право любить, кого захочешь, ни за меня. Наша история закончилась бы много лет назад, если бы ты был слабаком, Микки. Йен чувствует, что его самого накрывает, но Микки успевает быстрее — наклоняется к нему и бережно касается рукой его лица. В глазах Микки — нежность, и благодарность, и понимание, и такая безграничная любовь, что Йен не сдерживается. Целует мягкие губы, вкладывая в каждое движение переполняющие его чувства, тянет Микки на себя, вынуждая перебраться к нему на колени. Микки поддаётся, расслабляется в его руках и обнимает за шею. Когда они отрываются друг от друга, в доме царит тишина. Йен без понятия, сколько времени прошло, но Микки выглядит спокойнее и мягче: ещё не «всё в порядке», но на пути к нему. Поэтому Йен говорит то, что не успел сказать днём: — Я бы тоже заботился о тебе. Если бы тебя парализовало. — Галлагер, у тебя и так вечный абонемент в мою жопу, всё включено плюс бонусы. И я первый забил идею с секс-куклой. — Придурок. Микки улыбается — открыто, искренне. Ему бесконечно идёт быть свободным. — Я знаю. Это не о придурке. Это о «я знаю, что ты бы заботился обо мне, спасибо, я люблю тебя». И так естественно сказать: — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Но если ты сейчас расплачешься, я тебе реально в жопу пива налью. Перевод продукта, конечно, но чего не сделаешь ради любимого мужа. — Ты всё ещё должен мне ванну. — Думаешь? — Уверен. — Ну так удиви меня. — Ты сядешь с другой стороны. — Продано. А то древний огрызок пластмассы, которым пользовалась толпа Галлагеров, это не то, что нужно моей жопе. — Ммм, да? Что ж, я могу помочь и с этим. И он обязательно поможет. С чем угодно.