Альгидрас. Возвращение к жизни.

Я приходил в себя. Мир вращался вокруг, и никак не хотел останавливаться. Я ощущал себя песчинкой в водовороте неведомых сил, разноцветными потоками сплетающихся в странные узоры, которые вновь и вновь распадались и складывались, перетекали друг в друга, как в заморской игрушке, что показывали на торгу чужеземные торговцы. Порой яркой вспышкой проносились картины: я куда-то бежал, с кем-то сражался, кого-то о чем-то умолял, пел боевую песню… и каждый раз в итоге умирал. И снова летел в завораживающих потоках, зовущих за собой. Меня не было, только крошечная точка, влекомая непреодолимой силой, как щепка весенним ручьем. А потом пришла боль. Она корежила и выворачивала мыщцы, растекалась огнем по венам, скребла песком под веками, отдавалась в пересохшем горле… И звуки… Боги, сколько звуков… И каждый отдавался звоном в гудящей голове. Кажется, я застонал, пытаясь как-то прекратить, позвать, сказать, чтобы перестали… Вспомнил, что брат Ансгар предупреждал о необходимости плавного выхода из медитаций, постарался, как учили, свернуть поток силы, вернуться в сознание и затем в тело. Тело, против ожидания, оказалось лежащим на палубе идущего корабля. Чьи-то руки подсунули кружку с водой, я выпил и вновь провалился в небытие. Возвращение было долгим. Воспоминания накатывали волнами, оставляя после себя горечь и безнадежность. Предупреждающий лай собак. Чужаки у ворот. Почему-то Харим, укоризненно качающий головой. Добровольная жертва. Жрец кваров, хмурый и сосредоточенный, и смутно кого-то напоминающий. Надрез. Еще один. Резкий ток силы. Смерть. Много смертей. Внезапно – Алвар, возмущенно машущий руками на фоне горящих кораблей. Альмира, стоящая в стороне от женщин – значит, не скрылась, не убереглась… Чернота. Разноцветные потоки силы – я знаю, это наш несовершенный разум пытается объяснить необъяснимое. Странный чужеземец, подтвердивший, что никого не осталось, а значит, сбылось древнее пророчество. Небытие. И вот, я сижу на палубе боевой лодьи, слушая свист ветра. Теперь это не просто свист, я слышу все, что несет с собой ветер – скрип мачт, плеск волн, крики чаек, разговоры воинов на нашей и соседней лодьях. И вспоминаю, как нас учили отгораживаться, отсекать ненужное, сохраняя себя и свой разум. В монастыре рассказывали в основном об Огне, но были и общие принципы работы со стихиями. И сейчас я на собственной шкуре чувствовал то, о чем рассказывали наставники, и изо всех сил закрывался, чтобы не сойти с ума. Ибо самое страшное, что может случиться с обладающим силой – безумие. И я радовался боли, когда вскрывали и чистили раны, когда пытался встать на негнущиеся ноги, ибо эта боль была целительной. Она напоминала, что у меня есть тело, и не давала разноцветным потокам закружить меня в своем водовороте. Но самым сильным якорем был человек рядом, который не дал мне уйти. Сидел рядом, перевязывал раны, поил водой, пытался кормить – тело принимало только воду. И рассказывал, рассказывал, рассказывал. О своих воинах, о корабле, о том, кто их ждет дома. Радимир. Воевода. И второй, кормчий. Спросивший о звездах. И слова сами посыпались из меня. Полились, сначала как тонкий ручеек, а потом – и полной рекой. Разговаривать о звездах было безопасно и не больно. А еще оказалось удивительно приятно делиться знаниями, и я щедро делился всем, что знал. Правду молвить, было для меня тогда все как в тумане. Я жил одним днем: отвечал, если спрашивали; ел, когда кормили; разминал непослушные мышцы, раз за разом повторяя движения, которым когда-то учил меня Харим, а потом – наставники в монастыре. Привыкал к новой силе, проверял на прочность мысленные блоки, искал пределы своих новых способностей. Я не мог думать о том, как буду жить дальше. Не мог думать и о прошлом – слишком свежи были воспоминания, слишком остро горе потери. Жалел только, что не удалось убить кварского ведуна, да досадовал на себя, что не догадался об его обмане раньше. Даже мысль, что сбылось-таки древнее пророчество, и я стал тем последним в роду, что толи спасет мир, толи приведет его к окончательной гибели, вяло трепыхалась где-то на краю сознания. Сам себе я казался молодцем из сказки, которые рассказывала детям на ночь Алика, жена старосты - его поймал хозяин моря, обманом заставил служить себе, и стало молодцу «что воля, что неволя - все едино». Вот только красной девицы, что пришла и освободила суженого, у меня не было. Больше не было. Когда Радимир спросил, как вышло, что мы разрешили кварам пристать к берегу, я впервые смог облечь в слова то, о чем пытался и боялся думать. Признал, что хваны много сотен лет не сражались, и что я (Я!) должен был понять и предупредить, что это из-за меня погиб наш род. И как мне жить теперь с этим, и зачем мне жить… А он предложил звать его Радимом, и провел обряд побратимства, ибо «не зря же ты мне жизнь спас, а я тебя выходил». Лодьи словен мало чем отличались от тех кораблей, на которых мне доводилось бывать. Они неспешно шли вдоль берега, ловя попутный ветер. Воины узнавали знакомые места, шумно радовались, что еще максимум седьмица, и они будут дома. Я слушал их, и все туже натягивалась внутри невидимая струна, крепло решение – быть как они. Хванов больше нет, я – последний. Я не могу возродить род, но могу отомстить тем, кто погубил его. Мне незачем жить, но сила не даст погибнуть, раз уж прижилась. Я буду как эти воины, научусь всему, что умеют они. Буду сражаться, и найду способ извести кваров. Отомщу за погибший род. Не об этом ли говорилось в древних свитках? И я стал присматриваться к воинам, прислушиваться к их разговорам, старался подражать им, как мог. Дружинники косились на меня, еще бы, живой чудесник! – но делиться секретами воинского ремесла не спешили. Когда на горизонте показались очертания Свири, и кормчий закричал, что завтра мы войдем в Стремну, ко мне, вертящему в руках нож, подсел Радим. Помолчал, а потом заговорил о доме. О жене, что почему-то это время жила у его матери, и поди рада будет вернуться к своей печи. О том, что дом у него на большую семью построен, да детей им Мать-Рожаница никак не пошлет. «Зато вот Отец-Перун тебя мне послал» - неловко пошутил воевода, и вдруг спросил «Жить-то где думаешь? Неженатые воины у нас в дружинной избе обитают, да….» Он замолчал на полуслове, взъерошил волосы, и закончил невпопад «а то у меня поживи, Златка не будет против». И это было так неожиданно, слишком щедро для того, кто погубил свой род, что я совершенно по-детски округлил глаза, а потом зажмурился и ответил, как следовало: - Благодарю, только негоже это, Радим. Я буду как все, в дружинной избе. И так тебе столько беспокойства с того побратимства. Радим поморщился, но сказал только «Что ж, коль твердо решил, уговаривать не буду». А меня впервые со времен монастыря коснулся отголосок эмоций другого человека, и я будто к теплой печке прислонился с мороза – такой поток тепла, заботы и беспокойства шел от воеводы. И это лишь укрепило уверенность, что мой путь – уничтожить кваров. Чтобы жил Радимир и его город, чтобы жены, матери и дети этих воинов спали спокойно. На глаза навернулись нежданные слезы, нож в руках предательски дрогнул, а за спиной внезапно гулко хлопнул парус и раздалась брань кормчего вперемешку с воззванием ко всем богам утишить ветер и дать нам дойти до дома. Я сморгнул, отвернулся и силой воли загнал нежданные эмоции внутрь, потом разберусь – не зря я был одним из лучших учеников Савойского монастыря.