Альгидрас. Возвращение к жизни.

А утром следующего дня лодьи неспешно входили в устье Стремны, причаливали у городских стен. Воевода стянул с плеч рубаху и первым спрыгнул в реку. Зачерпнул в горсть воды, умылся, легко взбежал на берег и в очередь обнял нескольких женщин. Вслед за ним прыгали с борта дружинники, кланялись родным стенам, умывались родной водой, смывая с себя все чуждое, и выходили на берег. Здесь их уже ждали. Женщины, дети, старики стояли на берегу, высматривая своих. И кто-то плакал от радости, а кто-то от горя, что не вернулся их кормилец, не обнимет жену, не подкинет в воздух детей… Я сходил на берег последним, когда на лодье остались только кормчий да дежурный. Радим, против ожидания, был здесь и явно ждал меня. Один. Он при всех назвал меня побратимом, тихо спросил «не передумал?», и когда я отрицательно мотнул головой, сам проводил меня в дружинную избу. Воеводу в Свири любили, это было видно по тому, как встречали его воины, как смеялись от радости, как отвечали на его шутки. Он обошел и саму избу, и подворье, переговорил о чем-то с рослым парнем, которого представил мне как Вадима, старшего после него, отведал варево из общего котла, и ушел, смущенно пробормотав, что обещался Злате не задерживаться. Я старался не сильно вертеть головой, но вникнуть в новые порядки было необходимо, а ничего подобного я в своей жизни еще не встречал. В монастыре у каждого воспитанника была своя келья, хоть и маленькая. На кораблях во время учебных походов мы жили по 2-3 в маленькой каюте. Дома, на острове, у меня всегда был свой угол: пока не уехал в ученье - за печкой, когда вернулся – выделили отдельную каморку, а после и вовсе перебрался к Альмире. Здесь же в большой горнице стояли по стенам топчаны, и кажется, все неженатые парни жили вот так, на виду??? Меня оглушило сначала от громких звуков, потом – от эмоций. Радость от возвращения друзей, горе о тех, кто не вернулся, предвкушение тренировок, боль в мышцах, что-то еще, что я не смог разобрать – я чувствовал, вон она – жизнь. Сел на указанную мне лавку, повертел головой, разминая. Приглядывался, понимая что для парней я – диковинка. Еще бы, живой хван, чудесник! Поди разбери, что за птица такая. Они же не знали, что хваном я был только наполовину. Кто была моя мать, откуда она появилась, не знал никто, кроме разве жреца. А он не спешил делиться своим знанием. Ни о матери, ни о тех диковинах, о которых меня спрашивали любопытные. …Я привык, что окружающие с детства смотрели на меня сверху вниз. Маленьким изо всех сил тянулся за братьями, но даже когда вернулся домой и стал мужчиной, рядом с братьями и отцом выглядел мальчишкой. И даже то, что я - младший в роду, передающий знания, было слабым утешением. Словене же сами по себе были выше и могучее хванов, а уж в дружину воеводы принимали только сильнейших из них. Да и служба добавляла могуты, и я снова почувствовал себя мальцом среди великанов. В дружинной избе всем заправлял Вадим. И к обеду, когда суматоха, вызванная прибытием воеводы сотоварищи, немного улеглась, он подошел ко мне. Позвал за собой во двор, критически осмотрел, спросил, что я умею. А что я умел? Что-то, конечно, умел – бесшумно ходить, стрелять из лука, немного бороться, сливаться с деревьями… «Испытай меня» - посмотрел ему прямо в глаза, - «хочу быть как ваши воины. Хочу кваров бить». Вадим усмехнулся, обошел меня кругом, пощупал руки-ноги, словно коня на торгу выбирал, разве что в зубы не заглянул, и хмыкнул «Кваров бить – это хорошо. Добрая цель. Да только как бы они тебя раньше не побили…» И развернулся на смех за спиной «Давно ли сам таким был, Всевой? Аль забыл, как все лавки в избе локтями да коленями пересчитал?» Еще раз осмотрел меня, и припечатал «Коль хочешь быть воином, выходи завтра на тренировку со всеми. А сегодня ешь и спи. Да шрамы твои мне не нравятся, как бы раны не открылись. Лекаря позову, пусть посмотрит. Порты-то запасные есть хоть?». После обеда снова заглянул Радимир, переговорил с Вадимом, и поманил за собой. Вывел за ворота, смущенно улыбнулся и негромко проговорил: - Любушка моя, Злата, просила тебя привести. Пойдем, что ли. Да заодно город тебе покажу хоть немного. Мы шли по улицам Свири, я по привычке запоминал повороты, а воевода рассказывал, где чей дом. Особо отмечал ремесленников, к которым можно обратиться в случае нужды: кожемяку, ткача, кузнеца, щитника. С его слов выходило, что каждый взрослый мужчина в городе при необходимости мог встать на его защиту, но больше полагались все же на высокие стены да на воинскую дружину. Свирь была под рукой Старогорского князя, сидевшего в Каменице. Город был построен людьми с севера, и по сути являлся заставой на пути кваров, которые год за годом стремились пройти вглубь словенских земель. И год за годом на их пути вставала Свирь, и они уплывали обратно зализывать раны, чтобы прийти вновь. И как извести проклятое племя, не знал никто. В этом месте Радим помрачнел, провел рукой по глазам, будто стряхивая пелену, и преувеличенно бодро проговорил: - Почти пришли. Вон видишь, второй дом от угла? Наш. Мы подошли к воротам, Радим придержал калитку и предупредил: - Я пса привяжу, и входи. Во дворе и правда был привязан добрый пес, пытавшийся облизать присевшего с ним рядом воеводу. Он так сильно напоминал собак моего родного острова, что я не выдержал, подошел и протянул ему руку для знакомства, чтобы обнюхал. И был оглушен рыком вскочившего на ноги побратима: - С ума сошел??? Или у тебя, как у кошки, 9 жизней??? Пес поглядел на хозяина с укором, боднул его головой в живот, втянул носом воздух и, чуть приподняв уголки губ, завилял хвостом. Выглядело это приглашением к знакомству, угрозы от него я не ощущал, а потому подошел ближе, бормоча почему-то на родном языке старую детскую считалку: Шла собака через мост, Четыре лапы – пятый хвост. Вот собакин хитрый глаз — это раз. Вот другой хитрющий глаз — это два. Торчком ухо – это три, Вот второе – то четыре, Любопытный чёрный нос — это пять! Выходи скорей гулять! Раз, два, три, четыре, пять - Что забыли сосчитать? Лапы — шесть, семь, восемь, девять. Десять — хвостик заводной. Если нечего нам делать - Поиграй, дружок, со мной! Пес насторожил уши, завилял хвостом и внезапно кинулся мне навстречу, натянув удерживавшую его веревку, и умудрился-таки лизнуть мою руку. Я в ответ потрепал его по голове, и не удержался, шагнул ближе и обнял, зарывшись лицом в шерсть. И буквально кожей почувствовал волну удивления от Радимира. А я стоял, обнимался с псом, и казалось, что оторвусь от него, открою глаза – и снова окажусь на острове, и все произошедшее будет просто дурным сном. Посмеется Альмира, поворчит староста, племянник попросит вырезать ему боевую лодью… Не знаю, сколько я так стоял, только в уши ворвался девчоночий визг, за ним топот босых ног, более степенные шаги, и вот меня уже знакомят со статной словенкой в уборе замужней женщины. Она вдруг заливается слезами, обнимая попеременно меня и Радима, смеется и что-то быстро-быстро говорит, и меня накрывает теплом, радостью и волной какого-то запредельного облегчения и счастья. И от этого всего что-то щелкает внутри, и я смаргиваю с глаз случайную слезинку (я воин, я не буду плакать). А где-то сбоку смущенно гудит воевода -Ну будет, Златка, будет… раны у него… И хозяйка, не вытирая счастливых слез, отходит на шаг, кланяется мне в пояс, и произносит: -Проходи за стол, гость дорогой. Злата я, а тебя Олегом кличут, я знаю. – и тут же, сбиваясь с взятого тона, - Если бы не ты, Радимушки бы в живых не было. Она проводит нас в чисто убранную горницу, кормит вкусным обедом. А потом, как само собой разумеющееся, протягивает мне суму: - Возьми, на первое время хватит, а позже я пошью, или на торгу купишь. Ты, слышала, в дружину собрался, так князь воинов не обижает. А к нам заходи, я рада буду. Радим проводил меня обратно до дружинной избы, сдал с рук на руки Вадиму, и ушел. А утром меня разбудил рожок, под звук которого парни, зевая и потягиваясь, натягивали штаны и выбегали во двор. Я поспешил за ними. Вадим коротко глянул на меня, и велел «идти досыпать», но я упрямо остался во дворе вместе со всеми. Разминка началась почти как в монастыре: пробежали несколько кругов, поскакали, помахали руками… Я влился в общий поток, и поблагодарил новую силу, что заживляла раны в разы быстрее, чем предусмотрено природой. И все шло неплохо, пока нас, молодших, не разбили на пары и не сказали сражаться друг с другом на утоптанном песке двора. Первым ко мне в пару поставили Бояна, мы переглянулись, сошлись – и под дружный смех покатились под ноги воинам. Встали, сверкая глазами друг на друга – в круг вышла следующая пара. А нас отправили поправить поленницу во дворе. Когда закончили – Вадим вдруг позвал меня, оглядел еще раз, встал напротив и просто сказал «Ударь меня». Я ткнул кулаком, и сам не понял, как оказался у его ног. Вскочил, ткнул еще раз – и снова полетел лицом в песок. Упрямо поднялся на четвереньки, мотнул головой, поднимаясь… встал и замахнулся еще раз. И еще. И еще раз. Наконец меня вздернули на ноги, окатили колодезной водой, и Вадим задумчиво сказал «Кваров бить собираешься, значит… Сам учить тебя буду, да Радима попрошу. Упрямства тебе не занимать, а это половина дела». На том и порешили. А вечером пришла местная травница, Добронега, осмотрела раненых, и я не смолчал, дал несколько советов. Вадим хмыкнул, и пробурчал что-то вроде, что добрых воинов у него и так есть, а хороший лекарь ценится куда как выше… Так я и остался в Свири. Жил среди воинов на правах отрока, подмечал их повадки, слушал разговоры, молчал. Ветер приносил шепотки любопытных, людям было интересно посмотреть на живого чудесника. «Вот бы еще сказку сказал, или показал что…» . За ворота без нужды старался не выходить, любопытства мне и среди парней хватало. Но тех хотя бы Вадим окорачивал, да Радим, когда приходил, старался меня при себе держать. Так прошла седмица: я числился в отроках у Вадима, делал что велели, и к вечеру без сил падал на свою лавку и проваливался в небытие. Радим заглядывал по утрам, коротко переговаривал с Вадимом и Улебом, смотрел на утреннюю «потеху», порой сам выходил на утоптанный двор размять кости. Когда оставался на весь день, когда уходил почти сразу – у воеводы Свири, наместника князя, после долгого отсутствия хватало дел. Но всегда старался держать меня на глазах, а уходя в город – брал с собой, «чтоб пообвык, да люди поуспокоились». В один из таких дней воевода (он правда сердился, когда я его так называл) повел меня на псарню. Он все никак не мог поверить, что его пес сходу признал меня, а не съел заживо, и даже не откусил ничего. Старый Валун ничем не выдал своего удивления, провел нас к вольерам и ушел в свою сторожку. А я смотрел на собак, и кожей чувствовал, как уходит напряжение последних недель. Я всегда любил собак, и собаки любили меня, но чтобы вот так признавали вожаком и слушались беспрекословно – такого раньше не было. В памяти мелькнули и пропали забытые строчки преданий, что-то о тех псах, что следовали за водной Девой и охраняли ее, с ней они пришли в этот мир, и с ней же уйдут. А я просто чувствовал любопытство, игривость, готовность бежать, и даже… преданность? - волной идущие от вольеров, и незаметно для себя вновь негромко напевал старую считалку. Пройдя вдоль рядов, обсудив с Радимом особенности содержания, кормления, выгула и прочего, касающегося собачьего быта, я с удивлением ощутил, что мои душевные метания улеглись, и чувство вины, стремящееся накрыть меня при первой же возможности, отступило. Будто я и сам стал немного псом, выбравшим себе хозяина. Радимир меня спас, при всех назвал побратимом, ввел в свой дом – и я не предам его доверия. Буду служить всем, чем смогу, отдам все, что попросит. Вслух я этого говорить не стал, но выходил с псарни гораздо более спокойным, чем вошел туда. Воевода покосился на меня, но промолчал, думая о чем-то своем. А потом вдруг сказал: - Заглянем ненадолго к матери, Злата просила кое-что забрать. Я пожал плечами, и мы пошли. Во двор Радим опять вошел первым, придержал за ошейник молодого еще пса, и, лукаво улыбнувшись, спросил: -Подождешь во дворе? Не забоишься? Серый, свои! Я улыбнулся в ответ, подошел и потрепал Серого по башке, а тот в ответ прижался к моей ноге. Радим хмыкнул, и скрылся за дверью. Мы так и стояли, довольные друг другом – я и пес у моих ног – когда за спиной вдруг послышался недовольный девичий голос: -Что ты сделал с моим псом?! – и волна удивления, недоверия, неприятия ударилась в меня. Я с улыбкой обернулся, и сказал как можно спокойнее, как разговаривал раньше с сердитым племянником: - Мы подружились. Я – Олег. Красивая девушка, с букетом трав в руках, прошла мимо меня в избу, никак не ответив на приветствие. Только коса взметнулась, да полыхнула волной злость. Через малое время на крылечко вышел Радим, свистнул Серому, и мы ушли. По дороге он рассказывал: - То Всемила, сестра моя молодшая, я говорил. Не держи сердца на нее, Серый – ее пес, щенком взяла, сама вырастила. Меня, и то не сразу признал. А ты пришел – и гладишь! Как есть чудесник! - и столько было в его словах неприкрытой гордости, что я только уверился в своем решении служить ему, и заслужить когда-нибудь эту гордость. Я с малолетства привык к косым взглядам, к отведенным при встрече глазам, шепоту за спиной, и сейчас вспоминал того 6-летнего мальчишку, который бежит прочь от отчего дома, на лесную опушку, к дому старого морского бродяги. Только сейчас я чувствовал за этими шепотками и взглядами короткие волны страха, любопытства, недоумения, превосходства, и временами, выныривая из своего странного состояния полузабытия, ощущал себя старшим среди толпы напуганных детей. И это не давало злиться на них всерьез, только усиливало мое непонимание поступка Радимира – зачем ему это побратимство? Что такого он разглядел во мне, чего не вижу я сам? Поэтому когда в очередной раз воевода вспылил и резко ответил такому любопытствующему, а потом, тяжело дыша, отвел меня в сторону, я сказал: - Оставь их, Радим. Они тебя любят, за тебя жизнь готовы отдать, и все их слова и поступки – они от непонимания. Я чужой здесь, и останусь чужим, проживи еще хоть 20 зим. У нас говорили «на каждый роток не накинешь платок». Будешь заступаться за меня – только хуже будет. А так поговорят, да забудут. - Ты не чужой, - вскинулся Радим, - ты мой побратим. Побратимство – родство сильнее кровного! У нас говорят: любишь меня – люби и мою собаку! - Я чужой. Я постараюсь выучить ваши обычаи, как выучил язык, и быть не в тягость тебе, но на это нужно время. На этом и порешили. Радим еще пару дней дергался, а потом перестал, и постепенно люд и правда успокоился. Еще в первые дни по прибытии я испросил у Вадима позволения отлучаться в ближний лес, присмотреть подходящие ветки для лука. Он хмыкнул, но спорить не стал: учебные луки, как и учебные мечи, были общими, и все отроки равно учились владеть ими, а личный лук воин делал сам, сам пристреливал, и дело это было небыстрое. И я ходил по лесу, присматривался к деревьям, слушал себя и ветер, и никак не мог выбрать подходящее дерево. А еще в лесу не было глаз, прожигающих дыры в спине; шепотков, приносимых ветром, и я мог хоть на малое время ослабить привычный контроль, позволить себе вспомнить, поднять со дна души и отпустить образы прошлого. Хотя бы малую их часть. Так, как было, больше не будет - осознание этого ранило больнее всего, и порой прорывалось надсадным криком, пугавшим окрестных птиц, или резким, внезапным ударом кулака по ближайшему дереву. В тот раз, выйдя из дома Добронеги, мы с Радимом едва успели дойти до второго поворота, как на нас налетел один из тех мальчишек, что всегда крутились рядом с дружинной избой, и сходу затарахтел: «Воевода, меня Улеб прислал, бежим!… Там Всевой с Бояном повздорили, Вадим их разнял, а Улеб сказал, за тобой бечь, а я самый быстрый, а Вадим ругается на чем свет стоит, а он его за руку схватил да кааак крутанет! А я за тобой побежал. А ты меня научишь так?» И все это не переставая приплясывать на месте, и стараясь удержать на лице серьезное выражение, приличествующее вестнику. Радим выдохнул, покосился на меня, и сказал: «Беги скажи Улебу, что я иду. Да пусть без меня ничего не решают». Когда босые пятки гонца скрылись за углом, Радимир ненадолго замер, явно обдумывая ситуацию, и я тронул его за рукав: «Дозволь в лес пойти? К вечерней потехе вернусь». Я не хотел возвращаться во двор дружинной избы и быть свидетелем разборок между воинами. Побратим кивнул «Добро», и неспешно пошел вслед за мальцом, а я повернул в другую сторону, к лесу. Я неспешно шел знакомыми тропками, подставив лицо весеннему солнышку и прислушиваясь к ветру, когда что-то заставило меня остановиться и оглядеться. На пеньке возле старой березы сидела старушка, и тихонько… выла? Именно этот звук сбил меня с пути. Я прислушался. Это был не то чтобы вой, скорее плач-причитание по погибшему сыну. В нем не чувствовалось надрыва, скорее неизбывная печаль, и я сделал шаг вперед и тихонько спросил «Бабушка, чем я могу помочь?» Это была ритуальная фраза, которую мой народ произносил на похоронах, обращаясь к близким погибших, и я, в общем-то, не ждал ответа, скорее отдавал дань ее горю. Но она закончила фразу, неспешно обернулась, и ответила - Да чем ты поможешь мне, сынок? Тебе бы свое горе отплакать, откричать, душу отвести. Черный ходишь, ровно замороженный. - Моя душа умерла вместе с моим родом, я теперь воеводы верный пес, - сдавленно ответил я, не желая показать, как вдруг откликнулись во мне ее слова. – я пойду, бабушка, не буду мешать. - Ох, касатик… - она вздохнула, словно хотела мне что-то сказать, потеребила концы головного платка, помолчала… - пора мне. Рассказала березке о жизни своей, о тоске по мужу да детям, и легче стало. А ты, коли ветки ищешь на лук, на Лысую гору сходи, за реку. Мой-то, помнится, говорил, что там деревья другие, и травы будто больше силы имеют, чем здесь. Мол, никто там не ходит, лешего не смущает, вот и растет все, как Матерью-Живой задумано. И с этим прошла мимо меня и направилась в Свирь, мимолетно погладив меня по руке и отказавшись от сопровождения. А я остался стоять, хлопая глазами, потом бездумно прошел и сел на тот же пенек, с которого поднялась эта странная старушка. Плакать? Кричать? Вот так просто? Ни с чего? Все во мне противилось этому. Воины не плачут, а кричат только когда на битву идут. Впрочем, что я знал о воинах? Только то, что когда-то рассказывал старый наемник, и сколько правды было в тех словах, кто скажет? Я вернулся в дружинную избу все в той же задумчивости, а вечером, когда парни традиционно сидели у костра и травили байки перед сном, спросил у старого Улеба – что самое важное для воина? Он помолчал, усмехнулся углом рта, а потом обратился ко всем «Добры молодцы, вот тут Олег лучшим воином хочет стать, спрашивает, что важнее всего для воина?» Парни загомонили, наперебой выкрикивая варианты: «меткость», «ловкость», «сила», «умение обращаться с ножом», «тихо ходить», «слушать», «читать следы»… Вадим переглянулся с Улебом, и сказал «воин собой владеть должен для начала, тогда и всем остальным овладеет». Так я уверился, что воины не плачут, ибо что есть владеть собой? – владеть своими чувствами, и не давать им воли. А через пару дней Вадим мимоходом заметил, что мне не хватает гибкости. Мне! Гибкости! И что на одном упрямстве далеко не уедешь, мясо на кости у меня, конечно, нарастет, но мое преимущество не в силе, а в ловкости. Осмотрел меня еще раз, и отправил в лес, почек березовых набрать да молодой сосновой хвои, чаги тоже, если встречу. И вот в лесу, забравшись на дерево и аккуратно отделяя древесину от гриба, я понял, что Вадим прав – нет во мне прежней гибкости. Тело застывает и не слушается, как должно. Я спрыгнул на землю, сложил добычу в чистую холщовую суму, и начал делать привычное правило, с которого начинался день в монастыре. Потом – воинские упражнения, которые показывали Вадим и Улеб. А потом запрокинул голову, и глядя в небо, закричал. Я кричал и кричал, выплескивая из себя тоску по дому, гнев на себя, горе, злость и всю ту муть, что поднималась изнутри. Мне казалось, я кричал долго, но когда силы кончились, и я ничком повалился на землю, обнимая ее и зарываясь носом в первую весеннюю траву, понял, что прошло совсем не много времени и я вполне успеваю к обеду. Умылся в ближайшем ручье, привел себя в порядок, и пока шагал обратно, размышлял над словами незнакомой старушки – может и правда, стоит чувства не давить в себе, а выплескивать? И выговорил себе время от вечери до заката, или от восхода до утренней потехи – уходить на Лысую гору, подальше от города. Мне все казалось, что мой крик был слышен в каждом уголке Свири. А на Лысой горе и впрямь росли другие деревья и травы. Не могу сказать, чем именно другие, но все же они неуловимо отличались от своих собратьев по ту сторону Стремны. Некоторые были мне даже знакомы, и я постановил себе спросить у Добронеги их названия. Она приходила вечерами, осматривала раны, давала советы. А однажды пришла вместе с давешней старушкой в обед, они обошли нашу дружинную избу, заглянули во все углы, обошли посолонь двор, потом о чем-то долго беседовали с Вадимом. А когда ушли, он покачал головой и отправил часть отроков в лес за молодыми березовыми ветками, остальным велел вытаскивать на двор постели, да натаскать воды и хорошенько промыть в избе пол и лавки. Старушку эту, по словам Вадима, звали Веленой, и была она известной знахаркой. Да схоронила мужа и двух сыновей и резко сдала, не могла уже разглядеть травы на лугу, руки болели, не могли мешать мази. И теперь она только советовала, если спрашивали, да молодые девки бегали к ней гадать на суженого, бабы заглядывали спросить совета о своих женских делах, и никто не уходил обиженным. А из последнего похода не вернулся ее младший сын, и как она думала управляться в доме без мужика, Вадим не знал. Два года, как и вся Свирь, жила она надеждой на его возвращение. Два года упрямо отказывалась от помощи, сама в меру сил управляясь с небольшим огородом и коровой. И за эти два года хозяйство ее без крепкой мужской руки зримо ветшало. Радимир, как вернулся и в дела вник, предложил ей молодых ребят на постой – и веселее, и в хозяйстве мужские руки пригодятся. Велена твердо отказала, мол, ей, старухе, много не надо, скоро уйдет вслед за мужем и детьми. И вот эта самая Велена вместе с Добронегой вернулись к вечеру того же дня, зашли в вымытую избу и зажгли по углам пучки каких-то трав. Я опознал полынь, зверобой, что-то хвойное. Они и нас окуривали, с наговором и наказом поутру обязательно искупаться в росе (Вадим пообещал, что лично проследит за этим). Ночь прошла на удивление спокойно, утром нас всех подняли раньше обычного, и после обычной пробежки мы отправились встречать рассвет в лес, на поляну с родником. К нам присоединились и воины, не занятые в дежурствах по крепости, и я только диву давался, глядя, как они скидывали одежу и с хеканьем валились в траву в чем мать родила. А после вставали, с поклоном умывались у родника, пили, перебрасывались шутками… Мы, отроки, последовали за ними. Так же оставили в сторонке одежу, рухнули разгоряченными телами в мокрую траву, да по сигналу старших еще и изрядно там погоняли друг друга, так, что точно промокли насквозь, а поляну после нас можно было сравнить разве что с утоптанным двором дружинной избы. Потом гуськом потянулись к роднику, по примеру старших кланялись, просили позволения у хозяина-водяного, умывались и обновленные шли одеваться и стояли, ждали сигнала идти обратно. Суровые мужи уже ушли, а я все никак не мог соединить образ суровых бойцов, бьющих кваров, и вот этих веселящихся мужей, подначивавших друг друга, с хохотом валявшихся по земле и думать не думающих о каком-то там сдерживании чувств. Последний отрок натянул рубаху, и Вадим велел всем идти в Свирь, а мне разрешил остаться и вернуться позже. Я сидел возле родника, опустив руку в воду, вспоминал, и было странное ощущение, что вода смывает мое горе, забирает боль воспоминаний. И я понимаю, что прошлое осталось в прошлом, и утверждаюсь в том, что Альгидраса – младшего сына старосты хванов, хранящего знания, больше нет, есть я – отрок в дружине Радимира, воеводы Свири. Вода успокаивала, и я поймал себя на том, что кидаю в воду веточки и смотрю, какая из них быстрее достигнет поворота. И даже подгоняю некоторые своей силой, и они внезапно вырываются вперед. Ветер донес до меня легкие шаги, и на поляну вышла Велена. Шла она медленно, глядя под ноги, иногда наклонялась рассмотреть что-то в траве, но что там можно было увидеть после нашего отряда, я не представлял. Все также спокойно подошла к роднику, зачерпнула воды, напилась, и только после этого подняла глаза на меня. -Поздорову тебе, добрый молодец! Дозволь рядом сесть, уважь старуху. Я промолчал, и она продолжила, присев: - Добронега баяла, ты в лекарском деле разумеешь, от того и раны твои быстро затягиваются. Верно ли? Может, и травы понимаешь? - Может, и понимаю, - мне не хотелось ни грубить ей, ни что-то объяснять, - да у нас другие травы росли. Она помолчала, а потом без всякого перехода заговорила: -Когда-то я была здешней знахаркой, ведала травы, правила кости… Ныне мои руки едва удерживают посох, а глаза различают травы только вблизи. Мой муж был известным лучником, лучшим в княжестве. За его луками приезжали издалека. Его и в походы не брали поэтому, берегли. Он сердился поначалу, потом смирился. Трех сыновей послала нам Мать-Рожаница, все выросли славными воинами. Старший ушел с княжеской дружиной, и тогда же мы с ним попрощались навек: воин князя уходит из своего рода. Средний женился, да в недобрый год унесла его с молодой женой плохая болезнь. Вскоре и муж мой ушел в небесное войско, к Перуну. Младшего сына я оплакала еще тогда, два года назад, когда князь велел флот снаряжать и наказал воеводе готовить лодьи. Боги посылают нам испытания, но главное – сохранить свою душу до последней черты. Не дать ей заморозиться, не позволить Моране одержать победу хотя бы в этой малости. Наш народ помнит сказание о великой зиме, и каждый год жжёт костры, приветствуя новое солнце. А каждую весну мы славим Мать-Живу, и радуемся весенним грозам отца-Перуна. Так и душа наша, замерзает под лютым горем, но оттаивает под живым теплом. Она достала из котомки баклагу, набрала воды, что-то нашептывая, и встала. Отряхнула юбку от налипших травинок, попрощалась, и так же неспешно пошла обратно. А я остался сидеть, раздумывая над ее словами и пытаясь разобраться в себе. . Это было странно – тело, вылеченное силой, требовало куда-то идти, что-то делать, томилось неясным волнением и немного успокаивалось только на ежедневных тренировках. А душе требовалось время принять изменения, освоиться в новом месте и новом статусе. Разум метался между ними, не в силах ни найти объяснение и применение импульсам тела, ни как-то примирить эти две разнонаправленные силы. Я снова вернулся мыслями к исходившему от Велены чувству покоя и безопасности, лениво подумал, что Вадим, верно, скоро отправит за мной кого-нибудь, и поднялся. Хватит рассиживаться, дел полно. Квары уж точно не будут ждать, пока я разберусь в себе, а что душа замерла – так это и к лучшему, ничто отвлекать от боя не будет. И все же на подходе к Свири я поймал себя на улыбке, и мимолетно удивился, что снова могу улыбаться и радоваться просто хорошему дню. А через несколько дней я опять пошел на Лысую гору. Пару раз я там уже бывал, но местные парни упорно называли место проклятым, а я старался лишний раз не давать повода для пересудов. Однако в ближнем лесу не было нужных деревьев, ни одно не отозвалось мне. Перебежал мост, прошел знакомыми тропинками, отмечая зарубки на деревьях – значит, все-таки ходит сюда люд, пусть и изредка. Вышел на опушку, раскинул руки в стороны, запрокинул голову и впервые за долгое время рассмеялся, отпуская силу на волю, позволяя себе соединиться с ветром и ни о чем не думать. Постоял так, представил образ своего идеального лука, и позволил силе вести меня. Когда я уже выбрал подходящие ветки и повернул обратно, прикидывая, где же мне их сушить, ветер донес до моего слуха протяжный напев. Мне стало интересно, кто же решился прийти сюда, в проклятое (да и опасное, что уж) место, и я пошел на звук. И практически не удивился, увидев знакомую старушку, собирающую хворост. -Здравствуй, бабушка, - поздоровался почти весело, - не боишься одна ходить так далеко от крепостных стен? - И тебе поздорову, добрый молодец, - отвечала она, выпрямляясь и подслеповато щурясь на меня, - поздно мне бояться уже. А ты? Не боишься? - А есть чего? – я удивился мысли, что мне еще есть чего бояться, и подумал, что мне не нравится, куда заходит наш разговор. Велена будто угадала мои мысли, и оставила вопрос без ответа. Вместо этого кивнула на ветки в моей руке: - Вижу, нашел что искал. Где сушить думаешь? В дружинной избе поди и места для них не найдется. - Спрошу Вадима, может, подскажет что, - я пожал плечами, показывая, что проблема не стоит ее забот, и предложил, - дозволь помогу тебе хвороста набрать, да до дома донесу. Не дело это старой женщине тяжести носить. - А и помоги, - согласилась она, и мы какое-то время собирали хворост под ничего не значащие разговоры о погоде, травах, видах на урожай. А потом шли обратно, я нес вязанку хвороста и свои ветки, а Велена рассказывала мне о своем муже – мастере лучнике, да сыновьях, и вспоминала все больше забавные истории, приключавшиеся с ними. Она была хорошей рассказчицей, и я сам не заметил, как в ответ рассказал пару историй из своего детства. Так за разговорами, шутками-прибаутками, мы и дошли до ее дома. Я занес хворост во двор, уже привычно поздоровавшись с собакой. Велена только чуть придержала ее за ошейник, а когда я сгрузил свою ношу у поленницы, спросила: - Ее Ветка зовут. Хочешь познакомиться? Радим баял, собаки тебя своим признают… Ветка и правда признала меня, как и прочие свирские псы: ластилась, тыкалась головой в ладонь, в живот, вставала на задние лапы и пыталась облизать лицо. Велена улыбалась, глядя на нас, а потом позвала: - Проходи к столу, добрый молодец. Не побрезгуй, пообедай со мной, чем богата. Отказаться значило сильно обидеть ее, и я послушно прошел к столу. И искренне хвалил немудреные, но вкусные кушанья. А потом Велена предложила пока оставить ветки для лука у нее, чтобы не ходить с ними по всей Свири, и забрать потом, как место для просушки найду. Показала мастерскую мужа, место, где он обычно сушил ветки. И дала мне с собой корзинку с еще теплым хлебом - «бери, бери, не обижай бабушку, мне одной столько не съесть». И только вечером, лежа на своем топчане, я понял как мне не хватает домашнего тепла и уединения. Живя в монастыре, я порой досадовал на требования наставников соблюдать режим дня, начиная и заканчивая день обязательной разминкой и медитацией. Жизнь на нашем острове была спокойной и размеренной, но все равно утро начиналось с мысленного планирования, а день заканчивался подведением итогов. Отроку же положено слушать старших воинов, делать что велят, а распорядок дня известен заранее. Сама идея дружинной избы предполагала жизнь общиной, а вечером я обычно еле успевал донести голову до лежанки, не то чтобы о чем-то еще размышлять. Ежедневные вылазки в лес были направлены на поиск нужного дерева, там тоже было не до размышлений. И сейчас стало очевидно, что при всей насыщенности теперешней моей жизни, и наличия в ней четкой цели, мне остро не хватало моментов уединения, когда можно не спеша обратить внимание на себя, а еще кого-то, кто сможет просто выслушать. С этим я и уснул, а проснувшись, первым делом пошел к Вадиму. Потом дождался Радимира, и спросил еще у него, могу ли я иногда навещать старую Велену, помогать ей по хозяйству, не в ущерб тренировкам, конечно. Вот так и получилось, что один раз я пришел к Велене, вроде по приказу воеводы, крышу поправил. Второй – плетень подлатал. А там она предложила мне и совсем перебраться к ней – все равно и ветки для моего лука у нее стоят, а за ними пригляд нужен, и комната у нее свободная есть, и я хоть немного отъемся на домашних харчах. Да и в конце концов, не так страшно старой одной ночевать будет. Тут мы с ней дружно рассмеялись, ибо чего бояться за родными стенами той, кто без опаски ходит на Лысую гору? Вадим отпустил меня спокойно, предупредил только, что в конце лета ожидается посвящение в воины, и если я хочу его пройти, то надо стараться, постигать воинскую науку. А если нет, то хороший лекарь всегда в цене. Радимир проворчал что-то про «несносных мальчишек», и «права была матушка, мое упрямство не самое упрямое», и улыбнулся: «все к лучшему. И Велена присмотрена будет, и ты тоже, и людям спокойнее».