Альгидрас. Возвращение к жизни.

Я привычно шагал знакомыми улицами, отслеживал легкие шаги за спиной, и думал, что пора бы уже приплыть торговцам с Севера, что обещали привезти запас своих трав. Интересно, что их задержало нынче? Кажется, в прошлом году в это время они уже были здесь. Или нет? Прощались мы с ними точно уже осенью, они долго стояли у наших берегов, а вот когда прибыли – я не мог вспомнить. С торговцев мысли перескочили на травы, нынче много чего не успели собрать, придется докупать, или думать, чем заменить. Надо бы выбрать пару свободных вечеров, проверить с Веленой запасы, посоветоваться. Я как раз вспоминал, какие травы у нас остались, когда мысли прервал надсадный кашель за спиной. Я с досадой обернулся, бросил быстрый взгляд на спутницу, и подумал, что зря, наверное, пошел кружным путем – вокруг почти никого не было. Отвернулся, собираясь продолжить путь, и чуть не споткнулся, услышав за спиной: - Улеб сказал, это ты меня спас. Я медленно повернулся, ожидая продолжения. И оно последовало. - Спасибо. - Как иначе? – я пожал плечами, и хотел уже идти дальше, но у девушки было свое мнение на этот счет, она ехидно продолжила, растягивая гласные, явно передразнивая меня: - Тебя же никто прыгать за борт не заставлял, значит, могло быть и иначе. - Это ради Радима, - озвучил я очевидное, не понимая, чего она добивается. Напряжение свое выплеснуть надо? Спасибо, это мы уже проходили, лучше всего будет промолчать. Я снова пожал плечами и пошел дальше. Ей ничего не оставалось, как молча идти за мной. Впрочем, её молчания хватило ненадолго, и вскоре мне в спину прилетело: - А что ж ты навестить ни разу не зашел? Ради Радима… Я резко остановился и нарочито медленно обернулся. Именно таким тоном говорила Всемила, когда хотела подчеркнуть свое превосходство, но девушка, идущая за мной, не была Всемилой, в этом я был совершенно уверен. Смотрел на стоящую передо мной девушку, больше всего похожую на испуганного вздыбленного котенка, и не мог понять, кто она. На миг промелькнула мысль, что она вообще не из нашего мира, я поморщился и отогнал ее. Отвечать не хотелось, да и что тут ответишь? Смерив говорившую с головы до ног взглядом, как мне казалось, строгим, я развернулся и пошел дальше. Обещал довести ее до дома – доведу. А разговаривать и отвечать на вопросы я не обязан. Она посопела, но послушно пошла за мной, и шла ровно до той поры, пока не увидела главные ворота. Я услышал, как затихли сзади шаги, обернулся – и перехватил тонкое запястье, удерживая спутницу на месте. Она, похоже, удивилась, когда я не дал ей не то что выйти, даже шагнуть в сторону ворот. Начала было что-то объяснять, что ненадолго, что ей надо, а у меня перед глазами встал Радим, вынимающий кварскую стрелу из крепких досок, развязывающий сверток и долго смотрящий на лежащую у его ног косу. И когда она, совсем как Всемила, прошипела, что все расскажет Радиму, я только зло усмехнулся, и напомнил, что она идет домой, а потом пусть воевода решает. Она вернулась на тропинку, и я выпустил ее руку из захвата, на этот раз пропустив девушку вперед. Радим назвал меня побратимом. Принял в семью. Я до сих пор не понял, зачем ему это, но был благодарен. Да что там благодарен, я был готов отдать жизнь и душу за него и его родных. За тех, кто принял меня, не спрашивая ни о чем. Согрел, напитал теплом не только тело, но и душу. Даже взбалмошная сестра воеводы воспринималась как глоток жизни, ее попытки задеть меня были куда лучше того равнодушия, к которому я привык и которое владело мной с момента пробуждения на корабле. И я платил тем, что умел лучше всего - делился знаниями, стараясь облегчить ношу воеводы. Советовал, если спрашивали. Старался стать достойным воином дружины. И когда я почувствовал зов и прыгнул в воду – я сам не знал, зачем. Не мог иначе. Что спасенная не Всемила - я понял сразу. И я был единственным, кто это понял. Рост, сложение, цвет глаз, даже голос и жесты - ничто не выдавало ее. Только где-то внутри меня вдруг потеплело. Как будто за стеной льда пробудился огонек. Маленький, робкий, кажется дунь - и погаснет. Всемила ощущалась иначе. При ее появлении внутри оживал сторожевой пес, напряженный и готовый к прыжку. Я уже совсем было собрался сказать Радиму, что опять ошибка, как девушка очнулась. Радим ожил. И я промолчал. А теперь иду вслед за своей находкой по Свири, смотрю на ее попытки казаться своей и понимаю, что не вижу ее так, как остальных. Про жителей Свири я знал все то, что и Радим, и то, что приносил мне ветер. Про его сестру - то, что он мне рассказал. Про найденную в море девушку – ничего. Та, что шла сейчас впереди - крутила головой, и совершенно точно заблудилась. Она злилась, но огонек внутри горел ровно, значит, не замышляет худого. А еще было неожиданно приятно просто идти, молчать, любоваться красивой девушкой впереди и пытаться понять ее эмоции. И решить загадку, кто же она такая? Кого принесло нам море? Были какие-то древние легенды о пришедших с той стороны мира, их еще называли Прядущими, но я не помнил подробностей. Вроде бы кроме нашего, существуют еще миры, и разделены они все между собой тонкой тканью. Или каждый мир укутан в эту ткань? В любом случае, иногда в ткани мира случаются прорывы, и в них может затянуть человека. Помнится, мы с Алваром когда-то мечтали о путешествии на Изнанку, и спорили, возможно ли это, и какие неведомые чудовища могут нас там подстерегать. И очень огорчились, когда брат Кемал сказал, что это все сказки, и самый страшный враг человека – он сам. Только спустя время я понял, как он был прав. Но если эта девушка – Прядущая, то по чью душу она пришла? И кого заберет с собой? А если верить легендам, забрать должна обязательно. Мы уже дошли до дома Добронеги, миновали калитку, моя спутница развернулась попрощаться (интересно, она снова попробует вывести меня на эмоции?), как взгляд уловил движение справа, и я только и успел, что выкрикнуть "Серый, место!", да закрыться рукой, бросившись навстречу верному псу. Что ж, я убедился, что прав - передо мной не Всемила, она Серого со щенка выкормила, говорят. И уже спустя минуту начал в этом сомневаться. Что сложного пойти и принести рубаху?! Почему обязательно надо оставить за собой последнее слово?! Мало того, что едва оторвавшись от забора, подошла ко мне - и тут же бросилась в дом с таким видом, будто ей дурно стало. Я, честно сказать, только обрадовался – до дома довел, а там пусть воевода сам с ней разбирается. Еще бы следы замыть кровавые, от Серого подозрения отвести: не пожалеют ведь пса, а он ни в чем не виновен, разве что в верности своей. Так она же вышла с горшком мази, я едва успел руку осмотреть да подорожник к ране приложить: хоть так кровь приостановить. И сразу принялась командовать: «Иди, перевяжу! Дай руку!», будто в самом деле что понимала в лекарском деле. Я снова и снова повторял ей, что мне нужна чистая рубаха, вежливо просил, едва удерживаясь от едкого замечания, что не пристало сестре воеводы простого воина врачевать. И замер, услышав свое родное имя «Альгидрас» вместо привычного тут «Олег». Словно в прошлое вернулся. И продолжал стоять, не шевелясь, с удивлением глядя на девушку, пока она промывала мне рану, накладывала мазь и заматывала руку чистой тряпицей (весьма неумело, но старательно). Лишь раз чуть не закричал, но успел прикусить губу – когда на руку полилась какая-то жидкость, судя по запаху – настойка, приберегаемая Добронегой для особо важных гостей. Когда все закончилось, я как мог мягко напомнил: - Я рубаху просил. А то вопросы будут, – на этот раз девушка без споров скрылась в избе. Мне даже показалось, что она вздохнула с облегчением, будто не знала, что теперь делать. Пока «Всемила» искала рубаху, я начал заливать кровавые пятна у крыльца, радуясь, что все они на земле – отскребать кровь с досок было бы намного сложнее. Серый следил за мной взглядом, дергал хвостом, но не двигался с места. Рубаха Радима была мне, ожидаемо, велика. Ворот норовил сползти с плеча, рукава пришлось закатывать, а снизу доходила почти до колен – но это было всяко лучше, чем идти в моей, окровавленной. Переодевшись, я завернул в свою рубаху тряпки, которыми мне промывали рану, и направился к воротам. Возле Серого обернулся: - Давно он так? - Как я… - она ненадолго замялась – здесь оказалась. - Не говори Радиму, - попросил я, - Серый – пес славный. А то избавятся. - Не скажу. Не волнуйся. Я никому не скажу. – она замотала головой, и мне вдруг захотелось хоть как-то ободрить ее, поддержать, уверить, что все будет хорошо. Чтобы избавиться от этого наваждения, я подошел к Серому, присел рядом, обнял, зарывшись в густую шерсть – и он положил свою огромную голову мне на плечо и заскулил, словно жалуясь на несправедливость этого мира. - Держись, дружище, - сказал я ему на своем родном языке, - твоей хозяйки больше нет, но и эта девушка – своя. Не обижай ее, ты же умный, хороший пес. Хороший, хороший, – приговаривал я, улыбаясь, и отталкивая мокрый нос от раненой руки. Наконец отряхнулся, стянул потуже сверток из рубахи и тряпок, и уже выходя, оглянулся – она стояла, прижавшись щекой к старому дубу, прикрыв глаза, и казалась такой хрупкой и такой… родной, что я поспешил захлопнуть ворота и уйти. Стихия внутри меня заворочалась, заворчала, потянулась обратно – и мне стоило труда взять ее под контроль. В дружинную избу я возвращаться не стал, отправился домой. Велены, к счастью, дома не было, и я развел огонь в летней кухне, поставив греться горшок с водой, а заодно закинув в топку окровавленные тряпки. В сарае – мастерской, куда я по летнему времени перенес свои инструменты, нашлись иглы и моток тонких жил. Когда вода закипела, бросил в воду смесь ромашки, ноготков и листьев калины. Подумав, добавил кору ивы и толченый корень растения, которое привозили торговцы с Юга – он улучшал заживление ран и уменьшал боль. Завернул в узелок иглы и опустил их в кипящую воду – так всегда делал брат Алмаль. Разложил на чистой тряпице перед собой жилы, чистые тряпки для перевязки и вынутые из воды иглы, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, и приступил к лечению. Хорошо, что раненая рука – правая, подумал я отстраненно, иначе бы пришлось просить кого-то помочь. Хотя и так шить одной рукой было не очень удобно, края раны расходились, игла норовила выскочить из пальцев, узелок не хотел завязываться. К возвращению Велены я успел прибрать на летней кухне, сменить рубаху Радима на свою, спрятать в широком рукаве перевязанную руку и сесть на крыльце, начав вырезать очередную фигурку. В этот раз получилась бусина, и когда я привычно складывал ее в мешочек, оказалось, что он полон. Значит, можно делать ожерелье для Златы – давно хотел порадовать жену побратима. В моих запасах нашлась суровая нитка, но как сделать застежку, я не знал. На нашем острове женщины носили ожерелья из кованых пластин, перемежая их бусинами из желтого камня, и застежки тоже были кованые. Украшения местных красавиц я видел только издали, они предпочитали разноцветное стекло и речной жемчуг, нанизанные на суровую нить, или тонкую жилу. Вернувшаяся Велена присела рядом, посмотрела как я разложил на чистой тряпице бусины, подбирая их в узор, прежде чем начать собирать на нить. Покатала в пальцах одну, вторую, вздохнула о чем-то своем, поднялась и ушла в дом. Вернулась и протянула мне маленькую кованую застежку, «ожерелье все одно рассыпалось уже, а эту жаль выбросить». Ночь принесла тревожные сны: я снова видел остров в огне, Альмиру с младенцем, Харима, который что-то мне втолковывал, брата Сумирана и с ним рядом – нашего верховного жреца, Альтара. Они обнимали друг друга за плечи, и как это бывает в снах, вдруг превратились в меня с Алваром. Просыпался я - будто всплывал со дна реки на поверхность, пробиваясь сквозь толщу воды, и каждый раз оказывалось, что это все еще сон, и снова сон, и снова. И когда уже окончательно открыл глаза, долго лежал, разглядывая узор на досках потолка, пытаясь растолковать значение сновидений. Заныла раненая рука, пришлось вставать, делать перевязку – заодно убедился, что сила стихии работает, заживление идет полным ходом, хотя выглядела рана страшно. Завтракать я не стал, отговорился делами, взял лук, спрятал за пазуху мешочек с готовым ожерельем, и пошел в дружинную избу: рука там или не рука, а дело делать надо. Там меня и нашел Радим, и первое, что спросил после приветствия - что с рукой. Как уж он углядел, не знаю, мне казалось, что я двигаюсь как обычно, разве что от рукопашной уклонился сегодня. Я отговорился, что просто поранился, и Радим сделал вид, что поверил. Поговорив с Улебом, перекинувшись парой слов с дружинниками, кто был во дворе, воевода повел меня к себе – дело есть. И отправил первого попавшегося мальчишку разыскать Добронегу и пригласить ее к обеду. По дороге поведал, что гонец, посланный к князю с вестью о нашедшейся Всемиле, вернулся, и привез письмо: князь сообщал, что прибудет вскоре, да не один, а с сыном. И по всему выходило, что прибудут они уже завтра. Сын этот – просватанный жених Всемилы, вспомнил я. Неужто князь о свадьбе едет говорить? Но девица после плена, с отрезанной косой - не пара княжичу, будь она хоть сто раз сестра воеводы. Да и сам Радим не сильно рвался расставаться с единственной сестрой, оттягивал свадьбу как мог, хотя договаривался о ней еще его отец. Радима волновал возможный поход против кваров, на который он просил людей у князя – сейчас, когда волнения улеглись, и Свирь почти вернулась к обычной жизни, этот поход был бы совсем не кстати. Злата встретила нас, как всегда, теплом и улыбками. Слила из ковшика на руки, подала чистое полотенце, и повела кормить. Из-под закатанного, чтобы не замочить, рукав, показался кончик повязки, и Радим пояснил жене, что руку я поранил, но опасности нет. За обедом разговор снова был о княжеском визите, Злата радовалась приезду родных, рассказывала о брате, рассуждала, чем его лучше приветить. И я счел момент подходящим: - А ведь у меня для Златы подарок есть. Можно, Радим? - повернулся я к побратиму. Дождавшись его кивка, достал из-за пазухи мешочек, и осторожно вытряхнул на стол ожерелье. - И впрямь чудесник! – восхитился Радим, первым взяв его в руки, и сам надевая Злате на шею. Она заохала, заахала, порываясь снять и рассмотреть. Радим, усмехаясь, снял, отдал ей – и тут прибежал мальчишка посыльный, крича, что воеводу срочно ждут у главных ворот. Радим, ворча, ушел, наказав дождаться его, а Злата принялась крутить ожерелье и так, и сяк, разглядывая каждую бусинку, восхищаясь и вгоняя меня в краску. Потом попробовала надеть сама, не смогла справиться с застежкой, пришлось доставать инструменты и немного подогнуть крючок. Мы как раз стояли у окна, и я, смеясь, объяснял Злате, как лучше застегнуть ожерелье, когда дверь открылась, и вошли Добронега с «Всемилой». Злата бросилась к свекрови, обнялась, приняла у нее традиционную корзинку с хлебом «к столу», а я стоял столбом, не зная, что делать и куда спрятать взгляд, удерживая на лице вежливую улыбку. Добронега в очередь обняла меня, и я поспешил отступить вглубь комнаты, собирая инструменты со стола, делая вид, что очень занят. Злата тем временем показывала гостьям обновку, и то, с каким восторгом они смотрели на нее, наполнило меня такой радостью, что казалось, взлечу. Я потер нос и закусил губу, чтобы скрыть свои чувства, и тут Злата вспомнила про мою руку. Добронега тут же потребовала показать ей рану, увлекла меня за занавеску и велела раздеваться – сопротивляться ей было невозможно. Она долго разглядывала руку, вертела ее так и сяк, чуть ли не обнюхивала. Спрашивала, чем лечил, чем промывал, хмурилась, ворчала, что надо было к ней прийти или хоть Велену попросить. Наконец, удовлетворившись осмотром, сказала одеваться, и спросила, есть ли у меня заживляющая мазь. - Кто тебя порвал, и спрашивать не буду, - заявила она, - захочешь, сам скажешь. Но рана плохая. - Да что тут говорить, пес покусал, - пробурчал я, и Добронега только фыркнула, отодвигая занавеску. - Надо же! Пес, говорит, покусал! Его-то! И пес! - ворчала они, идя к столу. - Кость ты у него отнимал, что ли? – бросила уже мне, оборачиваясь. Я лишь улыбнулся, в свою очередь выходя к столу. - Ну, что там? - взволнованно бросилась к нам Злата. - Все хорошо – отмахнулся я. Не хватало еще испортить день разговорами о болячках, которые скоро заживут. Злата, словно не слыша меня, неотрывно смотрела на Добронегу. - Худо там. Хорошо еще, хоть по своей науке лечить начал. Но все одно... – протянула та - Добронега, - начал я, предупреждая, - прошу, - добавил уже спокойнее. Добронега несколько секунд молча смотрела на меня, потом махнула рукой и отправила Злату вглубь дома за мазью, сама же вышла в сенцы кликнуть девочку. Я пристроил сумку с инструментами на стеллаж у двери, глядя прямо перед собой, и всей спиной ощущая взгляд гостьи. Неожиданно за спиной прозвучало резкое: - Как рука? Я удивленно обернулся: - Добронега же сказала. - А на самом деле? – не отставала девушка. Вот что ей надо, спрашивается? Я поспешил уйти, сказав напоследок: - Если Злата будет спрашивать, я во дворе, - и захлопнул за собой дверь. Мне еще Радима найти надо, помочь подготовиться к встрече князя, да и в караул попроситься – вряд ли князь воспылал к моему племени любовью, а значит, лучше быть подале от его глаз.