Альгидрас. Возвращение к жизни.

Сколько мы уже бороздили море? Седмицу? Две? В этот раз воевода затеял многодневный поход. Воины начинали роптать, и Радим обещал наутро повернуть корабли к берегу. Чего стоило ему решение - знает только он сам. Он жаждал мести, и заражал всех этой жаждой. Радима в Свири любили. Я не помню, чтобы так любили моего отца - старосту хванов, или кого-то из старейшин монастыря, или даже самого князя Любима. Воины Свири уважали и любили своего воеводу. Верили ему настолько, что за все время поисков никто не взбунтовался открыто, хотя устали все. И эта вера, как и уважение, было взаимным. Хваны - не воины, на нашем острове не было обученной дружины. В монастыре каждый послушник был сам за себя, и слушал только старейшин да старших братьев, задававших уроки. Пожалуй, только Харим рассказывал мне о чем-то подобном, но я привык слушать его рассказы о морских походах как сказки. И вот теперь видел настоящую дружину - воинов, делящих радость и горе, но не свое сердце, и не тех, кого они туда пустили. Мне было завидно, и немного грустно, что я так и не стал для них своим. Лодья мерно покачивалась на волнах, воины, свободные от вахты, дремали, я привычно слушал ветер - и сначала не поверил себе, услышав крик о помощи. Крик повторился, и неожиданно вся моя сила Воздуха, которую я считал прирученной, рванула в ту сторону. Тело среагировало раньше разума, и я замер уже у борта, тяжело дыша и борясь с желанием прыгнуть за борт и немедленно плыть на зов. Радим неслышно встал рядом, положил ладони мне на плечи, удерживая, развернул, заглянул в глаза: - Олег, что?!.. - Там… крик… лодку… плыть надо… - слова выходили толчками, вместе с дыханием, никак не связывались в одно, но Радим понял, и сам чуть не метнулся за борт. Подоспевший Улеб крикнул дружинников, парни повисли на побратиме, а кормчий, ругаясь, уже разворачивал судно в указанную сторону. Дружинники зажгли дополнительные факелы и спустили на воду легкую лодочку, привязанную за бортом. А потом мы с Бояном по очереди гребли, шарили баграми, и я втаскивал в лодку замерзшее, мокрое, едва дышащее тело. - Разотрите, я трав заварю, - бросил, передав находку с рук на руки Улебу, и пошел на корму, к походной жаровне. Сил, правда, хватило только переодеться в сухое, заварить трав и передать кружку первому попавшемуся воину с наказом отнести Улебу. А потом был Радим, его счастливые глаза, и тихая просьба "не показывайся пока", и ворчливое "про себя не забудь, чудесник". И довольные воины, дружно гребущие к родному берегу. И Добронега, до хруста сжимающая в объятьях, торопливо шепчущая "Боги тебя нам послали, Олеженька. Ожил Радимушка. Не чаяли уж...." И только какое-то непонятное чувство, что ничего не закончилось, а только начинается, не давало мне радоваться вместе со всеми. После того похода будто морок с воеводы спал. Он вновь занялся делами крепости, отозвал патрульные отряды, усилил караулы на стенах. Присматривался на тренировках к отрокам, и сетовал, что в этом году праздник Перуна будет скромным, некого принимать в дружину: не доросли еще юнцы. И снова улыбался. Первые пару седмиц по возвращении он часто бывал в доме матери, и все разговоры неизменно сводил к Всемиле: ее мучили лихорадка и кашель, порой она проваливалась в беспамятство, но ни разу у нее не было тех страшных приступов. Это удивляло, и вселяло надежду. Потом ей стало лучше, Радим рассказывал, что она начала вставать, узнавать родных, но всё еще говорит невпопад, будто плен у кваров (а где еще она могла быть?) повредил ей память. «И хорошо, что не помнит» - добавлял он, сжимая кулаки, и я понимал, что он снова и снова видел перед собой сверток у ворот, и светлую косу у своих ног. Добронега первые дни практически не выходила из дома, неотлучно находилась возле нашедшейся названной дочери, и страждущих ее совета отправляла к Велене. Я только раз заглянул к ней, когда по просьбе Улеба разыскивал Радима. Поздоровался с Серым, потрепал его по ушам, обратил внимание, что радости от возвращения хозяйки пес явно не испытывал – был таким же смурным, как после ее исчезновения. В дом не пошел, передал через Добронегу, что Радима ждут у ворот города и поспешил уйти, слишком много воспоминаний навевал этот двор. Когда же Всемила пошла на поправку, мать воеводы снова начала обходить «своих хворых», и все уверились, что жизнь возвращается в свою колею. Велена, как и многие в Свири, к спасенной сестре воеводы относилась настороженно. Она радовалась, что город оживает, что на улицах снова звучит смех, что можно опять собирать травы и вспомнить о текущих делах. Но и в разговорах с соседями, и в наших с ней вечерних беседах порой высказывала опасение, что не Всемила это вернулась, а кто-то, занявший ее тело. А если и Всемила, так лучше бы ей не возвращаться, авось смирился бы воевода, время лечит любые раны, а опозоренная сестра – не то, чем можно гордиться. Да и как ей теперь за княжича идти? Надобно жениха искать из далеких краев, как коса отрастет, и то, восемнадцать весен – скоро перестарком назовут… И как еще плен на ней скажется, неизвестно, иные и в уме повреждаются, бывает. Много чего еще говорили люди и пересказывала мне согласная с ними Велена, и мало было в тех речах сочувствия, а то, что было – было приправлено изрядной долей злорадства. Злата радовалась за Радима, но сама не спешила проведать золовку, разделяла мнение большинства жителей и явно злилась на нее, хотя и старалась не показывать этого мужу. Однако, когда он попросил порадовать сестру, принести Всемиле пирожков с моченым яблоком, ее любимых, поставила тесто с вечера. И скорчила за спиной мужа такую рожицу, что девочки-помощницы зафыркали, скрывая смех. На следующий после того день я сидел под навесом во дворе дружинной избы, перебирая стрелы. Парни уже закончили тренировку, и ради шутки валяли друг друга по песку двора, отрабатывая приемы, Улеб вполглаза следил за ними, и все было так мирно и спокойно, так привычно, что когда ветер донес до меня женский голос от ворот, я не поверил. Поднял голову, и протер глаза: во двор дружинной избы входила девушка. Да не просто девушка, а спасенная сестра воеводы. Улеб поднялся и тяжело пошел ей навстречу, отвел к забору, прикрыл спиной от нахальных взглядов ребят, и ветер донес до меня обрывки тревожного шепота Улеба «Что случилось?» и её растерянного ответа «я к Радимиру». Отложив стрелы в сторону, я взбежал по ступеням в избу, и только успел сказать побратиму «там Всемила пришла», как он легко отодвинул меня в сторону и выскочил во двор. От него волнами расходилась тревога, никогда раньше Всемила не приходила в дружинную избу, да и слаба была еще, чтобы вот так пройти без малого через весь город без нужды. Я поспешил за ним. Радим держал сестру за плечи и оглядывал двор, раздумывая, кого назначить в провожатые. Желающих не было, принуждать кого-то воевода не любил, и я пришел ему на помощь: - Я отведу. - Спасибо, Олег! – Радим смущенно и благодарно улыбнулся. Я улыбнулся в ответ, и пошел к воротам, на ходу тронув девушку за локоть, призывая следовать за собой. Мы вышли за ворота, и я привычно двинулся кружным путем, избегая людных улиц: шепоток при виде коротковолосой сестры воеводы не смолкал, добавляясь в привычный уже шум города, отвлекая на себя внимание и раздражая. А мне хотелось разобраться в своих ощущениях: тревога, примолкшая было последние дни, снова дала о себе знать, стоило только увидеть девушку, входящую в ворота дружинной избы. Радим был искренне рад ей, рад, что она пришла к нему, что вернулась, что жива. Улеб и большинство воинов радовались радости воеводы, жители Свири судачили о том, что могло случиться с ней во время отсутствия, но в целом никто не желал ей зла. Почему же мне кажется, что спокойная жизнь закончилась?