Маленькие города, где вам не скажут правду

Мы жили в городе цвета окаменевшей водки. Электричество поступало издалека, с болот, и квартира казалась по вечерам перепачканной торфом и искусанной комарами. По телевизору крутят «Лебединое озеро». Стройные и грациозные балерины порхают будто в воздухе вот уже семь часов подряд, на всех каналах. Телефонная трубка непривычно молчит с самого утра, и жизнь словно замерла под вечную музыку Чайковского. Жилина не отпускает странное предчувствие, что этой ночью что-то должно случиться. «Уже случилось», — замечает он про себя, кидая взгляд на мутный экран, но понимает — это другое. Столичные дела Катамарановска почти не касаются. Ну подумаешь, портрет на стене в участке перевесить, или вдруг не найти на прилавке сорт колбасы, на который и так не хватало денег. Нет, в этом городе свои события, меняющие уклад жизни, уж Жилин-то знает, такая у него работа. Наконец, он выключает телевизор, экран подергивается и гаснет, а Жилин идет на балкон. Еще не стемнело, и во дворе за импровизированным столом из фанеры и шин играют в карты подростки. Ему бы прикрикнуть на них, как подобает стражу нравственности и порядка, но Жилин только прикуривает и лениво переводит взгляд с одного на другого. Совсем недавно, кажется, он был таким же… Лет пятнадцать-семнадцать назад. Теперь он все чаще обращается к цифрам, хотя никогда не думал, что они так важны. Ему тридцать два, а похвастаться он может разве что погонами и красивой формой. Да и ими в нынешние времена нельзя гордиться. Семьи у Жилина нет, друзей как таковых тоже, квартира старая, машина служебная. Кажется, лучшие времена закончились, не успев начаться. В последние времена жизнь все чаще напоминает Жилину болото, которое неумолимо утягивает его куда-то, а он и не сопротивляется. Его волнует лишь то, что сигареты заканчиваются, и телефон молчит. Вот уже несколько месяцев кто-то звонит ему на домашний телефон и молчит в трубку, и Жилин молчит в ответ, стараясь не слишком верить в свои догадки о личности человека на том конце провода. Он сидит в старом кресле, прижав трубку к уху, сжимает в пальцах одну за другой сигареты «Magna», которые тлеют меньше чем за шесть затяжек, и вспоминает, как когда-то давно молчал так не один в темной квартире, а на поляне в лесу вдвоем с Игорем, разглядывая плотные облака, что вырабатывали градирни ТЭЦ в километре от города. Вот тогда, наверное, он и жил по-настоящему. Когда он еще звался просто Серегой, а не полковником Жилиным или ментом. Жилин пытается вспомнить, с чего все началось, и в сознании тут же возникает поразительно четкий образ матери. Все началось с нее. Сережина мать — Лидия Сергеевна, была из тех женщин, которых нельзя назвать красивыми. Она не отличалась ни благородными чертами лица, ни идеальной фигурой, ни чарующей белозубой улыбкой, как дивы из модных столичных журналов. Но тем не менее, от нее невозможно было оторвать взгляд. В ней была несвойственная советским женщинам пылкость и шарм, а неспешность жестов и речи завораживала вечно суетных и скупых на красивые слова провинциалов. Она будто сошла с картинки из немого кино и неизвестно как очутилась в безымянном научном городке. Лидия Сергеевна не работала с утра до вечера, как остальные матери сережиных ровесников. Она пела по вечерам в единственном ресторане, когда там собиралось большое начальство, проводились съезды научных деятелей или поступали интуристы. Иногда, когда Сереже удавалось увязаться за ней, он сидел напротив зеркала в тесной гримерке и разглядывал тюбики помад, кисточки и бесчисленные цветные флаконы с духами. У его матери было все то, о чем мечтали женщины — пудра «Балет», французская тушь и польские тени, и она часами могла сидеть у трюмо, колдуя, как казалось Сереже, над этими странно пахнущими предметами. А потом выходила на небольшую сцену и перевоплощалась во что-то неземное, ослепляющее сиянием внутренней красоты и уверенности. И в пять, и в десять лет Сережа обожал смотреть на выступления матери, а если ему не разрешали стоять за кулисами, он оставался в гримерке и примерял на себя короткий блондинистый парик, принимался копировать Наталью Катамаранову — строгую мать Игоря, или замазывал себе веснушки ужасно стойким тональным кремом. Мама потом только смеялась и не заставляла смывать. Сережа сам себе больше нравился без веснушек, они делали его каким-то маленьким и глуповатым на вид. Он хотел быть таким же безупречным во всем, как мама. Он любил ее так сильно, потому что она была единственным человеком, понимающим и принимающим его. Разумеется, до Игоря. Отец Сережи, напротив, ничем особенным не отличался. Он не часто бывал дома и почти не общался с сыном. Только когда Сереже стукнуло десять, отец спохватился и начал искать для него какую-нибудь секцию — чтобы время зря не терял. После тщетных попыток устроить сына в футбольный кружок и команду по плаванию, отец бросил попытки участвовать в его жизни. Он жил работой, и Сережа его не винил. Ему все равно больше нравилось проводить время с мамой. В конце-концов, он пошел на фигурное катание, что было компромиссом для всех членов семьи. И бросил через четыре года, когда парочка одноклассников встретила его после тренировки и объяснила, что подобный вид спорта подходит только девчонкам в коротких юбочках. Сережа никогда не относился серьезно к конфликтам, регулярно происходившим в их квартире. Отец то бубнил что-то невнятно, то кричал так, что Сережа закрывал уши руками, а мама отвечала ему тем же, только слова ее были более колкими. Первым остывал отец, теребил ткань на брюках и хмуро глядел поверх очков. Лидия Сергеевна могла не разговаривать с ним весь день, но потом ее злость улетучивалась, губы растягивались в привычной улыбке и она подмигивала Сереже, протягивая ему шоколадку. Все было хорошо, почти идеально, она снова пела, снова тянула к Сереже руку и танцевала с ним на опустевшей сцене, позволяла помогать ей с прической и подбирать одежду. А потом, когда Сереже исполнилось тринадцать, она исчезла. Просто уехала на Москвиче отца, оставив почти все вещи, дом и сына. Сначала Сережа думал, что у нее что-то случилось, что она решит свои проблемы и вернется. Даже если не будет жить здесь, она заберет с собой его, и они будут жить вдвоем. Но прошел месяц, а Лидия Сергеевна не возвращалась, не звонила, хоть Сережа и перетащил телефон в свою комнату, чтобы услышать звонок. Никто не знал, где ее искать. Директор ресторана принёс коробку с вещами и долго-долго вещал на пороге сережиному отцу, что вот так бросать работу — это беспредел. — А бросать семью? — спросил отец, принимая тяжелую коробку. Но Сережа тряс головой, — она не бросила их. Не могла. Не его. — Она вернется, — уверенно говорил он отцу, со злостью, а не с надеждой как-то ободрить его. Тот только хмыкал и пожимал плечами — «думай как хочешь». Коробку из ресторана, заполненную сценическими платьями и косметикой, он хотел выбросить, но Сережа не позволил. Поставил на полку в шкаф и иногда доставал что-нибудь, просто так, чтобы вспомнить. Доставал гораздо чаще, чем следовало. Лидия Сергеевна не вернулась ни через два месяца, ни через год. Однажды она звонила отцу, — Сережа слышал их разговор из коридора. Он узнал голос, но передумал идти, потому что услышал, как отец, сменив свой меланхоличный голос на яростное шипение, отвечал в трубку, что не дал бы денег, даже если бы у него карманы от них лопались. Когда истеричные крики стихли, он сказал тихо: — Подумай о Сереже, он же… Он ничего этого понять не хочет, только о тебе и говорит. Тогда внутри него что-то обрушилось, хоть Сережа и не понимал, что именно. Хотелось хотя бы ненадолго покинуть свое тело, побыть кем-то другим, не таким ничтожным мямлей, которого даже мать видеть не желает. Про Сережу говорили, что он замечательный мальчик, образцовый пионер с развитым командным духом, и к тому же неглупый. Было ли это так на самом деле? Решать все равно не ему. Сережа старался быть таким, каким его хотели видеть старшие, — ведь это не так уж и сложно. Он хорошо умел играть на публике, научился этому еще с детства. И если Сережу хоть в чем-то можно было попрекнуть, так это в его дружбе с Игорем Катамарановым. Проблема Игоря заключалась в том, что он категорически отказывался притворяться. Непросвещенному во все тонкости его души казалось, что мир Игоря прост как пять копеек, — ему бы натворить что похуже да удрать с уроков, какие уж тут мысли об интеграции в общество? Один Сережа мог с гордостью сказать, что знал Игоря. Вот только гордиться было нечем, если верить классной руководительнице и всему педсовету. Игорь, казалось, умел все и сразу. Только читать все никак не получалось, но это было временно, он знал, что может, просто не хотел. Он мастерил такое, от чего у учителя труда глаза грозились выкатиться из орбит, и умел прыгать так далеко, что даже старшеклассники из спортшколы приходили посмотреть. И самое главное, Игорь сам всего этого в себе не замечал. Он рано повзрослел. Может из-за образа жизни, может из-за наследственности или просто особенности организма. Он вытянулся до ста семидесяти сантиметров за одно лето и исхудал так, что ребра и лопатки торчали, а спина была исчерчена растяжками. Сережа все пытался его догнать, ел противную кашу по утрам и висел на турнике во дворе, но успехи кончились, когда его лохматая макушка стала доставать игорева плеча. — Так нечестно, — жаловался Жилин, когда его ставили в хвосте линейки. — Успеешь еще, Серега, — успокаивал друг, но теперь уже с какой-то покровительственной интонацией, будто бы был его старшим братом. Игорь делал его жизнь в тысячу раз интереснее, он знал столько всего, чего не прочитаешь в пыльных школьных библиотеках. Он был взбалмошным, диким, совершенно лишенным страха, его влекло куда-то далеко — за школьный двор, за окраины, в густой лес, что начинался за трубами заводов. Игорь хватал Сережу за руку и шел показывать ему мир. Он не видел рамок, он таранил своим упорством все границы приличия. Игорь учил его разводить костры (часто прямо на крыше какого-нибудь гаража), играть в подкидного дурака и курить по армейски. Иногда он был молчалив и слишком замкнут, но Сережа (единственный!) мог найти к нему подход. И сколько бы ни твердили учителя и одноклассники, что Игорь его испортит, доведет «бог знает до чего», Сережа следовал за ним, как за маяком. Он пытался приземлить Игоря. С упорством, достойным лучшего применения, заставлял его учить уроки — считать дроби, запоминать виды почв и строчки Бородино, а иногда и рассказывал ему о простейших вещах — почему нельзя тащить в школу раненных птиц и сдергивать с одноклассника очки. В ответ Игорь хмурился и бормотал что-то вроде: «Так я хотел ему другие…эти… очки сделать. Лучше эт-го аквариума». А потом наступил семьдесят третий, и Игорь начал говорить странные вещи. Про себя самого, про Сережу, про всех людей в их городишке и про мир в целом. Он рассказывал, что рассвет на самом деле кислотно-зеленый, что у некоторых людей нет лиц, и что порой кто-то невидимый шепчет ему в ухо чужие секреты. То, что у Игоря был какой-то свой, другой мир, Жилин знал давно. Ему это не казалось пугающим, он только хотел, чтобы Игорь впустил его туда. «Куда ты — туда и я» — повторял Жилин, соглашаясь на очередную авантюру, и понимающе кивал в ответ на небылицы. В конце-концов, только для своей собственной семьи Катамаранов был катастрофой, для остальных он оставался пусть и чудаковатым, но трудолюбивым и честным. Сережа же, поглядывая на Игоря тайком, когда они рыбачили у реки или шатались по городу вместо уроков, видел в нем все сразу, и от этой противоречивости у него порой захватывало дух. Игорь пугающе быстро стал центром его жизни. Они, по правде говоря, вцепились друг в друга, — оба непонятые, «какие-то странные» и по-разному одинокие. Игорь не любил разбрасываться словами, а Сережа привык к его молчанию, привык к тому, что иногда Игорь не разговаривал неделями, а потом вдруг начинал болтать как ни в чем не бывало, заикаясь через слово. Однажды они с Игорем сидели у глубокого оврага и кидали камешки вниз, на другой берег почти что высохшей речки. Сентябрьское солнце ярко-красным шаром висело над самым горизонтом и уже почти не грело. Сережин камешек улетел далеко, тот даже присвистнул и вскинул руки, но вдруг потерял равновесие и чуть было не упал вниз. Игорь вовремя схватил его за воротник рубашки, и Сереже показалось, что на мгновение с лица Игоря сошла привычная отрешенность. — Ты, Сережа, чего боишься? — спустя пару минут спросил Игорь, болтая в воздухе ногами, одна из которых была босая, — свой ботинок он спутал с булыжником, и тот сгинул в камыше. Сереже долго думать не пришлось. Главный его страх появился недавно, но уже изрядно давил и грозился в будущем здорово подпортить жизнь, а все из-за ответственности, возложенной на него и дома, и в школе, и слишком уж больших надежд. — Разочаровать всех. Учителей, отца, тебя и… остальных. Игорь покосился на него слегка непонимающе и снова швырнул камень в воду. — А ты чего? Сережа спросил по инерции, он был уверен, что Игорь не боится ничего. Ведь он без труда плавал против течения, поедал волчьи ягоды и элементы таблицы Менделеева из школьной лаборантской, залезал на самые высокие крыши. Должно быть, Игорь и не знал, что такое страх. Однако он вдруг замер и тихо, почти шепотом сказал: — Я боюсь, что ты меня однажды понимать перестанешь. Что будешь, как все… Думать, что я того… О том, что Сережа тоже не совсем нормальный, он узнал через год после исчезновения матери. Он тяжелым взглядом прожигал в зеркале дыру, сидя под тусклым светом старой лампы. Весь дом спал, и только он не находил покоя. Руки мелко дрожали, а на губах, кроваво-красных, застыла невольная улыбка. Сережины испуганные глаза были густо накрашены польской тушью. Он знал, что так нельзя. Знал, что это, должно быть, выглядело ужасно, недостойно, унизительно. Однако в отражении ему виделся почему-то не он сам, а мама. Сережа скучал по ней, и гораздо сильнее, чем ему казалось. Он копировал ее лукавый и слегка надменный взгляд исподлобья, ее изящные жесты, и будто бы возвращал те мгновения, когда у них все было хорошо. Он хотел смотреть на себя так, как смотрел на нее, доверчиво и восхищенно. Сережа провел пальцами по щеке, прогоняя иллюзию, и вгляделся в собственное лицо, неизбежно осознавая, что все это ему нравится. Еще несколько минут он сидел неподвижно, пытаясь отогнать непрошенные мысли, зная, что они достанут его позже, под утро. А пока — он наслаждался и мучился одновременно, не зная, что с этим делать. — Сережа? Отец как всегда вошел в комнату без стука. Сережа едва успел выключить лампу и отвернуться к нему спиной. Сердце мгновенно заколотилось, а руки потянулись к лицу — стереть, уничтожить и забыть навсегда об этом сумасшествии. — Все в порядке, я… спать иду, да. Он услышал вздох отца в пяти метрах от себя, а затем шаркающие шаги и тихий хлопок двери. Пронесло. Сережа вцепился ногтями в колени, ругаясь сквозь зубы. Как только стихло, он вышел в ванную и принялся остервенело смывать с лица всю косметику, обещая себе, что это первый и последний раз. Просто пришедший из ниоткуда безумный порыв, от которого теперь только и осталось, что темные подтеки в раковине. Но Сережа себе врал. Это был не порыв и не помутнение. Это был он сам. ~ Жилин троится в отражении трюмо. Он видит там одно и то же уже тридцать лет, но до сих пор находит новые колкие слова насмешки и презрения в свой адрес. Ему никогда уже не исправить себя — пробовал. Жилин прячет Сережу подальше от чужих глаз, но он рвется и рвется наружу, вылезает вечерами, когда Жилин стаскивает форму и кладет на полку табельное. Сережа достает из ящика карандаш для глаз, тушь и вишневую помаду. Сережа делает то, о чем Жилин и подумать не может, потому что ему нечего терять. Сережа потерял все, когда Игорь Катамаранов перестал его узнавать. Жилин больше половины жизни боится, что о его наклонностях станет известно; отцу, начальству — неважно, ведь по маленькому городку сплетни разлетаются быстрее вируса гриппа. Этот страх никогда не дает о себе забыть, он давно сросся с Жилиным. Он хорошо помнит, какой ужас испытал, когда его впервые увидели с проклятой косметикой на лице. И он понятия не имеет, что было бы, если бы на месте Игоря тогда оказался кто-нибудь другой. И хотя рано или поздно это должно было случиться, Сережа оказался не готов. Он дрожал перед Игорем, будто в ожидании приговора — глупый шестнадцатилетний мальчишка, влюбленный в лучшего друга. Сережа не знал, что сказать в свою защиту, он сбивался, путался в тех словах, которые смог вспомнить, и говорил что-то вроде: — Игорь, я… Не знаю, что… — А тон его голоса скакал с высокого писка до сиплого полушепота. — Черт, Игорь… По щекам вдруг начали течь слезы. Неуправляемыми ручейками они исчезали за воротником рубашки, нещадно душили, заставляя Сережу глупо открывать рот и выглядеть еще более жалко. Он не мог смотреть Игорю в глаза, — боялся, что увидит в них отвращение. Зачем ему, такому бесшабашному искателю бед, сильному и мужественному, друг в лице размазни-извращенца Жилина? Игорю бы раствориться в воздухе, исчезнуть в болотах, потому что Сережа мог вынести что угодно, но только не его презрение. — Серег. Ясные карие глаза Игоря прятались под челкой. Он откинул ее назад и впился в Сережу напряженным и слегка растерянным взглядом. Голос звучал так по-родному, когда он произнес сережино имя, но Сереже впервые хотелось от этого обращения развернуться и убежать. Игорь протянул испачканную в золе руку к его ладони, что закрывала лицо. — Убери, ты же все испортишь… Смажется. Сережа выдохнул и медленно втянул воздух носом, чтобы сердце не билось в груди так отчаянно и болезненно. Потекшая тушь разъедала глаза, от этого они слезились еще больше и краснели. Помада была некрасиво размазана по лицу, а от синих теней почти ничего не осталось. — Игорь, ты же не ска… расскажешь ник-кому, да? Пожалуйста, прошу… Я совсем не так… — Замолчи, — оборвал его Игорь удивительно четко и потянулся к Сереже опять, но тот увернулся, ожидая удара. — Дурак, Серега, какой ты дурак… Игорь обхватил его за плечи и крепко прижал к себе. Одна его рука проползла по спине и долго гладила затылок вздрагивающего как от ударов током Сережи. — Ты чего боишься, что я это… тебя-то? — Боюсь. Я же ненормальный, Игорь. — А мне нормальные не нужны, — тихо сказал Игорь ему в макушку. Он выбрал его, и Сереже больше ничего в жизни не надо было. За пару недель до выпускного Сережа нашел в банке на столе охапку красных тюльпанов. Большой, старательно собранный и перевязанный синей лентой букет, такой красивый, что Сережа держал его в руках несколько минут, стараясь унять биение сердца и влюбленную улыбку. Он едва поставил цветы в вазу, как в комнате появился отец. — Кому цветы? Для девушки, что ли? Сережа вздрогнул и чуть было не выронил букет. — Да, — отвечая, он уже по привычке не смотрел в сторону отца. Тот зрительного контакта боялся как огня, все время делал вид, что занят книгой, газетой, пейзажем за окном и собственными ботинками. — Надеюсь, она хорошенькая? — Даже очень… Красивая девушка. Голос вдруг сел. Сережа врал неумело, но его отца нельзя было назвать внимательным к таким мелочам. — Иначе же быть не может, верно? Иначе быть не может. Хорошее настроение Сережи исчезло бесследно. Отец давил на него постоянно, с привычной ему отстраненностью. Он рассказывал Сереже про девушек, когда выпивал немного за столом и вспоминал, что сына нужно воспитывать. Возможно, он даже догадывался о Сереже, возможно, он просто не знал, что с этим делать. Иногда Сереже казалось, что он ловил на себе тяжелый взгляд отца, и тогда ему становилось страшно. Он все еще хотел оправдать все его надежды, но с самой главной упорно не получалось. Он даже решил сказать об этом Игорю, когда тот пришел к Жилиным домой чинить радиоприемник. — Отец хочет, чтобы я ну, нашел кого-нибудь друго… — Сережа оборвал себя на полуслове и неловко спрятал руки в карманы. — То есть… девушку из хорошей семьи и все такое. Игорь перестал рыться в ящике, поднял голову, и солнечный луч скользнул по его шее вниз, на белую майку и серебряный крестик на грубом черном шнурке. Выражение его лица не поменялось, хотя Сереже показалось, что на мгновение его рот скривился, а глаза заволокло серой пеленой. — А тебе она нужна? — просто спросил он и склонился над приемником с каким-то инструментом. — Нет, — тихо ответил Сережа. Он больше ничего не говорил Игорю. Ему нужно было все обдумать, пока не стало поздно — уже в сентябре он отправится в милицейское училище, как и советовал отец. Но пока получалось только бездумно пялиться на спину Игоря, едва спрятанную под майкой. Закончив, тот протянул Сереже радиоприемник, и которого Алла Пугачева тут же запела «Звездное лето». — Спасибо, Игорь. — Не за что, ты лучше бутылку давай, — Игорь смахнул черные пряди так, чтобы закрывали глаза. — Мн-не пора. На следующий день отец познакомил Сережу с какой-то Оксаной, — дочерью его начальника, и тот не смог сказать и слова против. Оставшиеся два месяца лета Сережа заставлял себя придумывать глупые оправдания в ответ на предложения Игоря погулять или уехать за город — то подготовка к вступительному экзамену, то простуда. Если даже они и выбирались в лес, Сережа старался держаться отстраненно, так, будто между ними ничего не было, ни на выпускном, ни на речке, ни в квартире Жилиных. Когда поздно вечером они возвращались в город, и в руке у Игоря болталась корзина с подболотниками, Сережа чувствовал, что тишина между ними впервые звенящая и напряженная. Игорь вел его за собой по темной лесной тропинке. Слышался стрекот сверчков и журчание воды, хотя ручей и болото были далеко. Они вышли на опушку, заросшую мелкими бледно-голубыми цветами. Игорь говорил, что это радиоактивные лютики, но Сереже было все равно, он любил вплетать их в венки и сушить на балконе. Сережа подслеповато щурился, хотя здесь было светлее из-за полной луны. Игорь стоял чуть поодаль, стоял как-то странно, изломанно, и его ужасно длинные и тонкие руки медленно и нерешительно тянулись к плечам Сережи. Корзина упала, Игорь коснулся запястья, развернул Сережу к себе и склонился над ним. В его глазах-угольках тлела жажда, и Сережа разделял ее глубоко в душе. Он сам тянулся к Игорю, мечтал о его измазанных в мазуте ладонях на своем лице, вот только что-то не позволяло ему подойти ближе. Игорь поцеловал его так же, как в первый раз, не закрывая глаз. Сережа только вдохнул поглубже, замирая, и не смог противиться желанию. Они будто бы слились в одно целое на мгновение, но когда Игорь попытался задрать край сережиной рубашки, тот отстранился, почти оттолкнул его и виновато скосил глаза на помятые цветы у ног Игоря. — Серег, я не понимаю. Мы же вроде… Все было хорошо. Ты же сам мне тогда говорил, что, ну… Игорь бормотал полуневнятно и отстраненно, будто сам себе. Наверное, он думал, что Сережа его стыдился, но стыдился тот только себя и своей природы. Это чувство все чаще заполняло его под завязку, ослепляло настолько, что Сережа не видел очевидного. Не видел тепла игоревой улыбки, его счастья, когда он брал его за руку. Сережа устал себя есть все эти годы, прятать помаду в дальний ящик, а свои неумелые чувства, постыдные желания и изъяны — поглубже внутрь, чтобы не вырвались у всех на глазах. Он от этого задыхался и вместе с тем, кажется, душил и Игоря. — Прости. Катамаранов сбросил со своего плеча сережину руку, вцепился пальцами в запястье, сжал до резкой боли и содрал ногтями тонкую кожу. Прошипел что-то на своем языке, а потом, с трудом поборов заикание, выплюнул почти что злобно: — Разберись в себе. Сережа остался на поляне, парализованный абсолютной беспомощностью и ненавистью к себе. Если бы кто-нибудь мог сказать ему, что делать. Если бы был хоть кто-кто, у кого он мог спросить совета. Но у него не было никого, кроме Игоря, который ушел, ушел справедливо, — Сережа и сам был бы рад уйти от себя такого, — жалкого, не способного ни принять свои чувства, ни избавиться от них. А уже в сентябре про все это пришлось забыть. Начиналась новая глава жизни, которую Сережа ждал как какого-то избавления. Он надеялся, что училище изменит его, и это действительно произошло. ~ Меня упрекали во всем, окромя погоды, и сам я грозил себе часто суровой мздой. Но скоро, как говорят, я сниму погоны и стану просто одной звездой. Жилин стоял у холодного тела в холодном городском морге. Это утро он хотел бы начать как угодно иначе, а скучная работа с бумажками в мгновение стала пределом мечтаний. Голова заработала не сразу, пришлось сначала избавиться от рвотного рефлекса. Настоящий труп Жилин видел впервые. В убитом он быстро опознал сына местной шишки, хотя тот и выглядел несколько иначе, — от головы осталась только половина. Полковник Ермолов, начальник Жилина, вздохнул утомленно и раздраженно. — Как всегда, — сказал он. — Съезд на носу, у нас жмур. Первый за год и прямо перед моим назначением. Скажи, капитан, что может быть хуже? Жилин кивнул на тело. Полковник согласно хмыкнул и смял в руке фуражку. — Значит так, займешься им сам, тебе полезно будет. Только смотри, завтра к вечеру отчет у меня на столе. Андрей Борисович, естественно, потребует вышку и все такое, единственный сын все-таки. Ох, полетят головы, если не раскроем… Ответственное дело, понял? — Понял, куда яснее, товарищ Ермолов, — отчеканил Жилин, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Никогда раньше ему еще не давали вести дело самостоятельно, к тому же — дело об убийстве. О них он вообще только в учебниках и читал, потому что город был тихий. Если умирал кто, то только от старости и белой горячки. — Все на этом. Документы возьмешь, пропуски куда надо есть. Работай, капитан. Полковник исчез, оставив Жилина, тогда еще двадцатисемилетнего рядового мента, наедине с первым в его жизни серьезным делом. Картина вырисовывалась вполне понятная — смертельная пулевая рана из охотничьего ружья, испачканная в грязи одежда при ясной и сухой погоде. Зарегистрированных ружей в их городе было всего пять — одно у отца убитого, другое у полковника Ермолова, еще у двоих обычных рабочих, которых в городе не было, да у Катамаранова Игоря Натальевича. Жилин похолодел, наткнувшись на последнюю фамилию. Он не видел Игоря давно, месяца два. Против воли набрал номер квартиры Игоря и минуту слушал гудки. Тревога мерзкими щупальцами обвила тело Жилина, и он решительно крикнул сержанту, чтобы заводил милицейский бобик. Просто убедиться, что Игорь жив-здоров и абсолютно не при делах, говорил он себе. — То-то вы быстро смекнули, товарищ капитан, — льстиво протянул сержант, когда они приехали по адресу. — Это потому что у убитого грязь болотная на одежде? Жилин дернулся и натянул ниже козырек фуражки. — Я пока еще ничего не уве-утверждал, — бесцветно ответил он. — Мы проверим все версии. В квартире Игоря было ожидаемо глухо. Жилин хотел было по привычке достать ключи, когда-то отданные ему самим Катамарановым, но нашел в карманах только свои собственные. Должно быть, потерял по ненадобности. — Смотрите, не он ли крадется? — сказал сержант, когда они вышли во двор и как по команде закурили «Тройку» на одинаковый манер, — долгими жадными затяжками, сминая фильтр пальцами. В соседнем дворе действительно показалась фигура Игоря. Он шел нетвердой походкой с каким-то свертком в руке, подозрительно оглядывался и периодически отхлебывал из бутылки. — Эй, Катамаранов, стой! — крикнул Жилин, а потом сам удивился — что еще за «Катамаранов»? Что-то с Жилиным делалось такое, чего он сам еще не понимал. Куда-то пропали все его прежние интересы, привычки, желания, куда-то пропал он сам. А на его месте теперь был капитан Жилин, не человек, а плоский второстепенный персонаж советского фильма, у которого экранного времени десять минут. Вот и сейчас он не до конца понимал, что делал. Они же с Игорем двадцать лет знакомы, они же когда-то… Да что уж теперь. Теперь совсем другая жизнь. Вот что он думал, когда открывал перед Игорем дверь в отделение. Хорошо хоть, еще наручники не одел. — Нам пару вопросов нужно задать, — сказал Жилин, кивнув Игорю на стул, а сам подошел к «Титанику» и долго заваривал чай. — Валяйте, т-варищ милиционер, — отозвался Игорь нетрезво и близоруко сощурился. Жилин даже не помнил, когда в последний раз с Игорем разговаривал. Виделись они каждый год на встрече одноклассников, иногда в магазине в очередях или просто на улице, и все время делали вид, что просто старые школьные друзья. Жилин, наверное, в какой-то момент привык притворяться, а потом и забыл, как на самом деле было. Он поначалу пытался завязывать разговоры, шутил нелепо и звал на чай, но Игорь после смерти матери стал нелюдимым, и порой был слишком пьян, чтобы вести беседы. Он вежливо так улыбался, щурил глаза и уходил, махнув рукой — «Дела, Жилин, ты уж не обос-обессуй». И вот сейчас, когда Игорь сидел перед ним в подранном пиджаке с чужого плеча, со спутанными волосами и совершенно потухшими глазами, Жилин задался вопросом — а как Игорь вообще? Работает ли, пьет ли в том же количестве и справляется ли со всеми своими трудностями, в тонкости которых Жилин лучше любого другого посвящен? Но вместо всего этого он спросил только: — Где ты был вчера ночью, Игорь? Ответ последовал спустя минуту-две усердной мозговой работы. — Где-то был… О-охотился, т-варищи, в лесу. Сержант зыркнул на Жилина торжествующе, а руки его уже тянулись к наручникам. — Ружье твое где? — Не знаю. Потерял. Оно это… В болоте оно потонуло, кажись. Смотреть на по-детски растерянное лицо Игоря было больно. Каждым своим словом он зарывал себя все глубже, но казалось, потихоньку начинал осознавать свое положение. — Все ясно, капитан, — обрубил сержант. — Ну-ка признавайся, алкаш хренов, ты пацана застрелил? Игорь застыл, глаза его побегали по комнате и остановились на Жилине. Он открыл рот, затряс головой и начал бормотать что-то беззвучно. Жилин почувствовал, что теряет остатки самообладания, что вот-вот рухнет бесполезным комком казенной одежды под этим щенячьим взглядом. — Говори нормально, — прикрикнул сержант и с размаху ударил Игоря по лицу. — Руки убери! — заорал Жилин и сам чуть было не накинулся на напарника. Игорь выпрямился на стуле, сплюнул на пол и блестящие ботинки сержанта. Смотрел уже не так растерянно и жалобно, — удар отрезвил его, прояснил голову, и теперь он увидел Жилина. Не изображающего важного стража закона молодого капитана, а Серегу, своего Серегу. — Выйди отсюда, — сказал Жилин сержанту, доставая пачку «Тройки», и мял сигарету в руках, пока не услышал хлопок двери. Он чувствовал на своем затылке изучающий взгляд Игоря. Ему было стыдно и страшно, все это было безумием. Форменным безумием. — Я никого не убивал, — сказал Игорь четко. — Ты мне не веришь? Жилин затянулся долго и яростно, как бывает от полного бессилия. — А кому веришь? Этому вон, или начальнику своему, да? — Я тебе верю, Игорь. Но моя вера здесь никому не нужна. — Значит, за решетку упечешь? Хороший ты друг, ниче не скажешь. Хотя… Какие уж мы с тобой друзья. И больше Игорь не сказал ни слова. Он только смотрел иногда своими невозможными глазами, смотрел с презрением и замогильным, болотным холодом, как будто видел не Жилина, а кого-то другого. Жилин оставил попытки расспросить Игоря о вчерашнем дне, только просматривал дело, стараясь найти зацепку. Он что-то упустил. Игорь не мог, в этом у него сомнений не было. Вот только ни один зрячий человек не согласился бы с ним. Игорь выглядел странно, пугающе, про таких говорили «маргинальные личности» и обходили стороной. У Игоря была справка и сомнительная репутация. Такого посадишь, и тебе только спасибо скажут. В напряженной обстановке прошел час. Жилин скурил семь сигарет и уже собирался достать восьмую, но его отвлек звонок телефона. — Молодец, Жилин, — сказали с того конца провода. — Оперативно сработал, горжусь. — Еще ничего не… — Как это ничего? Сержант сказал, это сын Катамарановой. Она, конечно, тоже человек влиятельный, но померла уж пять лет назад, так что опасаться нечего. Закрывай дело, капитан. Жилин насторожился, — уж слишком бодро звучал голос обычно равнодушного ко всему полковника, совсем как у физрука с секундомером в руке. Повышение пообещал, к тому же, и сержанта этого пристроил. — Так доказательств нет толком, товарищ полковник, — сказал он, нашаривая рукой бумаги. — Но они могли бы быть, Жилин. Весомые доказательства, весомый оклад, — начальник ворковал приглушенно и медленно. Жилин пробормотал что-то в ответ и повесил трубку. С трудом сдержался, чтобы не сплюнуть куда-нибудь от отвращения. Хороший же мужик, вроде, этот полковник, а так нагло предлагает закон нарушать. «Привыкай» — шепнул мерзкий голосок в голове, и Жилин тоскливо посмотрел в зеркало. Игорь, сидящий перед ним, как будто отключился. Жилину пришлось несколько раз повторить его имя, но и тогда дернулся только кончик усов. — Посидишь пока в камере, я тебя отпустить не могу. Вот, возьми, — Жилин протянул пачку сигарет и коробок балабановских спичек, но обратной реакции не последовало. Игорь покорно последовал в КПЗ, отбрыкнувшись от руки Жилина. Сигареты со спичками тот положил на шконку, после чего, стараясь не придавать своим действиям особого значения, закрыл камеру на замок. — Я его найду, обещаю. Завтра тебя отпустят. Игорь прошипел из дальнего угла камеры: — Сука ты ментовская, Жилин. И слился со стеной, пряча горящие обидой и разочарованием глаза за смольными волосами. Жилин вышел на улицу в одном кителе, не замечая ничего вокруг, и вдруг увидел снег. Он то падал на асфальт огромными хлопьями, то зависал в воздухе на несколько минут или кружился над землей, подхваченный неизвестно откуда взявшимся ветром. Жилин закурил снова, подставив горящее лицо под снег, который таял, едва коснувшись кожи. Беспокойные мысли теснились в его голове, необходимо было снова поехать в морг, найти свидетелей. Вряд ли удастся поспать сегодня, но это пустяки. Главное — вытащить Игоря. «Сам его и закрыл, придурок», — немедленно отозвался голос. Но это было другое. Это был долг. От Жилина вообще ничего не зависело. «И все же, ты забыл, что сказал ему тогда?» — продолжало что-то внутри него, заглушая шум падающего снега в застывшем безмолвии улицы. «Забыл, что считал своим самым главным страхом до того, как надел синюю фуражку?» Разочаровать Игоря. Конечно, он говорил не только о нем, но и о всех остальных. Оказалось, что нельзя никого не разочаровать. А Сереже, тому маленькому и глупому мальчику, так хотелось, чтобы все были довольны. Жилин выкинул окурок в урну и еще раз поглядел на небо. Снег уже покрыл все — и его машину, и крыльцо, и деревья с набухшими почками. Было первое апреля. День дураков. Игорь больше никогда не звал его Серегой. Только шипел сквозь зубы «мент», или, если находился в более трезвом состоянии и мог считать звездочки, «капитаном» и потом «майором». А что до убийцы того паренька — им оказался отец, та самая «шишка» из политбюро. Жилин тогда такую кашу заварил, что его чуть было не сослали на нары вместо Игоря, но удача оказалась на его стороне. Полетели головы — полковника уволили, убийцу посадили, а вместе с ним — еще человек десять. Молодой теперь уже майор Жилин заслужил репутацию «честного мента», таких любил народ, но ненавидели коллеги. Сам Жилин уже не понимал, как к себе относится. Он упустил тот момент, когда совсем про себя забыл. Когда от него остался только китель да фуражка, принявшие когда-то давно очертания его тела. Все время он занимался чужими проблемами, которых в городе становилось все больше и больше. Безликий страж порядка, — у такого не должно быть ни проблем, ни сожалений. ~ Ноги сами несут Жилина вниз по лестнице, прочь из бездыханной квартиры, в одних брюках и голубой форменной рубашке без погон. На улице тепло, и ласковый ночной ветер пробирается под одежду. Он идет по пустым улицам. Небо над головой мутное и светлое, хотя белых ночей в Катамарановске никогда не бывало. Желтый огрызок луны прячется за ветвями деревьев, и Жилин бездумно следует за ним все глубже в лабиринт панельных девятиэтажек, погруженный в глубокий и тревожный сон. Чем дальше от них и от дома, тем спокойнее становится у него на душе. Жилин не замечает, как доходит до дороги, оставляя последние дворы позади. Фонари не горят, и машин не видно, вокруг абсолютная тишина. Он стоит на границе города и леса и чувствует чье-то неуловимое присутствие. Жилин не знает, зачем пришел сюда. Он закрывает глаза и вслушивается в дыхание ночи. Понимает, что кто-то сейчас дышит с ней в унисон, и озаряется по сторонам. Замечает силуэт там, откуда он пришел. Жилин ожидает чего угодно, но не выплывающей из мрака фигуры Игоря Катамаранова, освещающего себе путь желтыми глазами-фонариками, и не его громкого возгласа, от которого сонные птицы взлетают с веток деревьев и улетают прочь, потревоженные. Присмотревшись, Игорь вдруг улыбается так, что хочется зажмуриться, и говорит тихо, будто не веря своим глазам: — Серега, ты что ли?