Маленькие города, где вам не скажут правду

Игорь не был трезв уже несколько лет, поэтому сейчас это чувство ясности пугает его. В его подвале нет ни капли скипидара — только пустые склянки, выставленные в ряд, ждущие, пока Игорь их сдаст и получит свой рубль. Он не корит себя за такую непредусмотрительность. Почему-то кажется, что даже если бы скипидар был, он не сделал бы ни глотка этой манящей густой жидкости. Сегодня необходимо быть чистым, вот только зачем, Игорь не знает. Он передвигается по улице настороженно, не обращая внимание на сторонящихся его прохожих. Игорь привык к сумеркам, а от яркого солнца слепит глаза, и город кажется незнакомым без редких фонарей и уютных теней, без нечеловеческих глаз, следящих за ним, и тихого перешептывания из темноты. Квартира, полученная еще пять лет назад, находится на первом этаже ветхого общежития. Он бывает здесь редко, только когда погода не позволяет ночевать в подвале или в лесу. Квартира тесная и больше похожа на склад, на полках здесь лежат не только инструменты, но и все вещи, которые мастерит Игорь, — непонятные механизмы, применение которым не смог найти даже Инженер, маленькие поделки из дерева, которые он мастерит от скуки, чтобы занять руки и избавиться от ненужных мыслей и многое другое, что когда-то возникло в нездоровом воображении Игоря. Первым делом Игорь ставит пластинку в древний проигрыватель, а потом принимается готовить завтрак для себя и кота, что следует за ним по пятам и махает рыжим хвостом, когда Игорь его замечает. Однако, едва коснувшись холодильника, он замечает пятна от своих же ладоней на белой поверхности. Игорь присматривается внимательнее к своим рукам — грубым, черным от въвшейся грязи и мазута, с узловатыми кривыми пальцами. Одной фаланги на безымянном пальце не хватает, но Игорь не помнит, как это случилось и когда. Вдруг вспоминается, что раньше ему говорили, что руки у него золотые. Ошибались, выходит. Однако Игорь все же идет в ванную отмывать грязь и тут же встречается взглядом с каким-то неумытым бесом, что скалится на него и зыркает бешенными глазами. Он не сразу понимает, что это его отражение, а когда понимает, почему-то пугается и даже отходит на пару шагов. — Ч-черт, — шипит Игорь, осторожно поглядывая в зеркало. Отражение в ответ улыбается нагло, совсем как Захар, и подзывает ближе, как бы говоря «Посмотри, посмотри же. Нравится?». Игорь крутит кран и черпает ладонями холодную воду, умывается старательно, с мылом, как не делал давно. Из крана в раковине течет. Музыка из проигрывателя едва доносится до ванны, прерываемая помехами. Где-то сверху двигают мебель соседи, и играет на фортепиано маленькая девочка с черными косичками. Игорь, если только он не пьян, во всей этой суете и смеси звуков обычно остается незаметным. Он отряхивается, как мокрый пес, и капли воды с волос попадают на кафель. Затем чиркает спичкой и прикуривает, все еще опасаясь висящего на стене зеркала. Научи меня, ласточка хилая, Разучившаяся летать, Как мне с этой воздушной могилою Без руля и крыла совладать Игорь не сразу стал таким диким и бесхозным. Его мать упрямо шла против природы сына, пыталась приземлить его, взразумить — сначала мягкими словами напутствия и молчанием, потом угрозами и отчаянными криками, которые соседи предпочитали игнорировать. До пятого класса он исправно приходил в школу в белой рубашке с накрахмаленным воротником, а домой возвращался, измазавшись в чернилах, краске и грязи. Наталья Катамаранова долго вела с ним борьбу — ходила к директору, на собрания, проверяла исписанные кривыми закорючками тетради. А еще — никогда не держала в доме спритного, помня те дни, когда он по-тихому забирал из серванта водку и портвейн. Сам Игорь никогда не говорил даже с Сережей об алкоголе, но его блестящий, тягучий взгляд не оставался незамеченным. Его тянуло в это пьяное, невесомое состояние, только так он мог заглушить гомон разрозненных мыслей в своей голове. Только так он мог не обращать внимание на пустоту в глазах матери, на отрешенность всех окружающих его людей и на всю кривую картину мира. Игорь скучал по чувству свободы, когда был трезв, как бы странно это ни звучало. Так работал его разум — искаженный и не по-детски запутанный. Игорь не знал, что с ним не так, но думал об этом постоянно, за исключением тех часов, что они с Сережей были вдвоем. Когда все остальное отходило на второй план. Но, оставаясь в одиночестве, Игорь не мог терпеть долго. Он искал водку, самогон или домашние настойки уже не из детского азарта, не из любопытства. В восьмом классе Игорь осознал, что пристрастился к скипидару. Они сидели у Жилина в немного захламленной и неуютной квартире, смотрели по телевизору «Семнадцать мгновений весны» и грустно вздыхали в сторону окна. В тот день дождь, не успокаиваясь, громко барабанил по крыше и заливал окна. В такую погоду даже Игорь не осмелился бы высунуть нос на улицу. — Скука смертная, — озвучил Сережа, когда его любимый сериал сменила новостная программа. Лицо Игоря вдруг озарилось, он вскочил с кресла и принес из прихожей свой портфель, в котором звенело что-то стеклянное. — Что это? — спросил Сережа, заглядывая Игорю за плечо. — Ски-скипидар. Жилин уставился на него немного удивленно. — Ты что же… Его пить нельзя, мне так говорили. Игорь только хмыкнул, вынимая пробку. Совсем не хотелось говорить Сереже, что он пробовал скипидар уже много раз. Игорь сделал глоток, поморщился, отпил еще. Тело прожгло, он задрожал от макушки до пяток, выронил пустую склянку и жарко выдохнул прямо Сереже в лицо спиртовым духом. — На вкус как лес. Он вытер губы и устроился поудобнее в кресле. Жилин подтянул ноги в своем, — он был в тонкой белой майке, такой худой, но вовсе не хилый. Идеальный, подумалось Игорю. Его зрение, ставшее от двух глотков расфокусированным, вдруг невероятно прояснилось, и он разглядел даже самые маленькие родинки на плечах Сережи и почти незаметные веснушки на щеках и на носу. — Все нормально? — спросил Сережа, но Игорь прочитал это по губам. Его слух сосредоточился на другом, — на биение собственного сердца и сережиного, на грохоте дождевых капель за окном. — Очень хорошо. И тогда это было правдой. Скипидар Игорь украл со склада в НИИ, где работала его мать. Она узнала об этом в тот же день, задержалась на работе до позднего вечера, а когда пришла домой, не сказала ни слова и ушла в кабинет. Игорь сразу почувствовал, что что-то не так. Мать пришла к нему вечером и устроила такой скандал, какой Игорь и представить себе не мог. Она трясла его за ворот домашней рубашки, выпытывая — как так получилось, что ее сын вырос таким, мало того что дурачком, так еще и алкоголиком. Как может он позорить семью, обесценивать все, что они с отцом сделали? Все это время, пока она надрывала голос до хрипа, Игорь не мог отделаться от мысли, что ей, на самом деле, все равно на него — главное, чтобы на работе не было выговоров, а коллеги уважали и ставили в пример. Это было для нее намного важнее, он знал. А потом, спустя несколько месяцев бессильной борьбы, она сделала то, из-за чего Игорь еще долго задыхался в ненависти и обиде, — отправила его в пансионат для детей с отклонениями, где его пичкали лекарствами и водили на приемы к бесстрастным врачам. Целых два месяца его держали взаперти, вдали от дома и от Сережи. Игорь, оставшись один, еще больше запутался в самом себе, еще сильнее отстранился от собственного разума и потерялся в ворохе чувств. Его вернули домой, как неисправную вещь, к матери, которая теперь избегала его. Когда к ним домой приходили гости — видные ученые или даже строгие люди из политбюро, мать настойчиво отсылала Игоря на улицу до вечера, а желательно — с ночевкой. Игорь не спорил. Он был нежеланным и дома, и в школе, и где бы то ни было вообще. Игорь сначала не понимал мать. Он же старался исправиться, — сам гладил проклятые рубашки, ходил на все уроки, и, кажется, совсем забыл про алкоголь. Почему же тогда она была все так же холодна, почему все чаще делала вид, что его нет? А потом до него дошли городские сплетни о том, что сын Катамарановых — нездоровый, опасный ребенок, неизвестно в кого такой уродившийся, и понял, что просто стал черным мазутным пятном на идеальной репутации Натальи Катамарановой, которое уже не смыть. Все это осело глубоко в игоревой душе, но он держался до первой встречи с Сережей, которой прибежал в тот же день, как вернулся из школьной поездки в Сталинград. — Игорь! — крикнул он, срываясь на бег, лишь только увидел его макушку в окне на третьем этаже. На пороге квартиры Сережа сжал его в объятиях крепко, обхватил рукой шею и улыбнулся куда-то в волосы. Игорь скучал по такому контакту, скучал по самому Сереже до безумия, до странных и стыдливых снов. Тогда он не заметил, что прикосновения Жилина стали другими. И что сам Сережа будто бы изменился за эти два месяца. — Мне… не хватало тебя, Серег… — прошептал Игорь ему в плечо, провел рукой по спине и побоялся отпускать. Он был слишком ценным, слишком необходимым. Игорь не мог представить себе жизни без Сережи. Без его нравоучений, глупых и несмешных шуток, без его теплого взгляда, в котором с самого детства застыла безмолвная печаль. Объятия Сережи действовали лучше лекарств, они возвращали к жизни мгновенно и проясняли разум, затуманенный неизвестными пилюлями. Они простояли так еще несколько минут, а потом нехотя отстранились друг от друга. — Ты наверное, по лесу скучал. Пойдем, скорее! Я тебе покажу, какие кормушки я там поставил. В лесу, в тишине, не нарушаемой ни пионерскими песнями, ни гулом с заводов, ни пустыми разговорами, Игорь мог расправить плечи и дышать глубоко. Он мог начать читать стихи, просто так, потому что ему это нравилось, и Сереже тоже. Все его беспокойство улетучивалось, стоило им ступить в объятия леса. Игоря тянуло сюда неизвестной силой, которая раз за разом брала над ним верх еще в детстве. Он знал каждое дерево и каждую тропу, знал, куда лучше не соваться, и поэтому вешал таблички с предупреждениями. Он без труда ориентировался даже в самой чаще и всегда мог выйти на поляну, доступную только ему одному. Здесь он подолгу сидел в траве, мастеря очередную безделушку, и терял счет времени. В лесу было спокойно, и запах хвои почти что заменял скипидар. Сразу за березами было озеро. Точнее, лет десять назад это можно было назвать озером. Вода в нем была холодная даже летом, чистая и будто бы зеркальная. Игорь не любил зеркал. В них он видел себя настоящим — кривым и расколотым на мелкие кусочки, как в мозаике или в бракованных паззлах. Поэтому озеро постепенно начало превращаться в болото — оно нравилось Игорю куда больше. Болото заманивало его, но рассказывать об этом Сереже Игорь не решался. Еще подумает чего-нибудь, если еще не надумал. Поэтому со временем Игорь начал ходить на болота сам. Бывало, он сбегал из дома и пропадал там ночами, а на утро не помнил ничего, кроме тяжелой темноты, смыкающейся над его головой. Огоньки он нашел лишь потом, намного позже. ~ Перебравшись из ванной в спальню-гостиную, Игорь сидит на продавленном старом диване, обнаженный по пояс. Левый бок испачкан в крови, — результат неравной схватки с лесной тварью. Нужно обработать, иначе опять свалится с неизвестной болезнью на пару месяцев, а лежать в больнице еще хуже, чем подставляться под иглу Инженера. Игорь подходит к серванту. Огромный, точно не подходящий его полуподвальной однушке, он нависает над комнатой и занимает половину пространства. Игорь рыскает по ящикам, пытаясь найти аптечку или хотя бы спирт. Но натыкается на выпускной альбом, спрятанный почему-то в самый дальний угол ящика. Игорь забывает про бинты. Он сжимает в одной руке пузырек йода, во второй тонкий синий альбом. Стоит Игорю открыть его, на пол падает сухой цветок, голубой и неказистый, такие растут только близ катамарановских болот. Этот Игорь вытащил из венка, который сам же сплел для себя, и точно такой же нацепил на голову Сереги. Он тогда был таким красивым, что у Игоря глаза болели, и смотреть он мог только себе под ноги. Альбом с тех пор ни разу не открывался. Игорь думал, зачем, и без того знает, как все выглядят. Теперь же прошло… Сколько? Десять лет или пятнадцать? Может, уже и все двадцать. У Игоря на стене календарь за восемьдесят шестой, но он не снимал его уже черт знает сколько лет. Игорь хмурится, ищет за что бы зацепиться взглядом, и понимает, что его слишком оторвало от жизни. Вот только непонятно — это она ушла вперед, а Игорь остался, или он зашел слишком далеко и потерял все ниточки, связывающие его с реальностью? Игорь разглядывает лица одноклассников и не узнает почти никого, кроме Водолаза и Юрки Грача, того, что сейчас часто бегает по лесам и пугает ручных белок Игоря. Но вот его взгляд ползет ниже и находит самого себя. Игорь, кажется, не изменился совсем, даже в семнадцать у него уже были усы, только не такие густые. Рядом с фотографией Игоря — Сережа. Единственный, чьими снимками стоило заполнить этот альбом. Он улыбается слегка застенчиво, и как будто собирается произнести очередной сомнительный каламбур. Игорь проводит по его фотографии пальцами, улыбается краешком рта, вспоминая их последний день в школе и выпускной. В тот день после линейки, бесчисленных гимнов и маленькой девочки, что била ногами и чересчур старательно дергала колокольчиком прямо у Игоря над ухом, пока он тащил ее на плече, они всем классом поехали к Грачевичу на дачу. Кто-то принес иностранные пластинки, кто-то алкоголь, много алкоголя. Сережа, до этого всего пару раз выпивавший шампанское по праздникам, опьянел слишком быстро. Игорь старался его догнать, смешивал вино и водку, но мысли его все равно вертелись только вокруг одной мысли — какими сладкими, должно быть, были губы Сережи после стольких рюмок апельсинового ликера. Сережа не отрывался от него ни на минуту. Он танцевал с ним, пьяно смеясь в плечо, и пил на брудершафт, трижды. В какой-то момент Игорь утянул его в коридор, подальше от чужих глаз, а потом и в пустую комнату на втором этаже. Сережа споткнулся о дверной косяк и, смеясь заразительнее обычного, упал в вовремя появившиеся руки Игоря. — Ты переборщил, — сказал он, откидывая со лба Сережи волосы. Лицо его раскраснелось, глаза блестели, и он выглядел лучше, чем все первые красавицы телевидения, лучше, чем картины эпохи Возрождения из учебников. — Я на то и расчитывал, — прошептал Сережа, не спеша подниматься на ноги. Он облизнул губы, вдохнул поглубже, но не успел ничего сделать, потому что Игорь, наконец сдавшись, прижался к его губам своими. Они вцепились друг в друга, дышали шумно и загнанно, прижимались ближе, но и этого не хватало. Игорь держал его руки в своих так, словно не было ничего более ценного и хрупкого, а Сережа слепо целовал его лицо, попадая то в губы, то в полуприкрытые глаза. На вкус он действительно был как апельсиновый ликер. Игорь не мог сдержать дрожь от столь долгожданной и стыдливо желанной близости. Его ладони поползли под сережину рубашку, огладили бока и поясницу, нащупали в кармане тюбик помады. — Не возражаешь, Серег? Голос Игоря был тихим и шелестящим, похожим на шепот ветра в ветвях деревьев. Он дождался кивка и потянулся к лицу Сережи. Провел темно-красной помадой по губам, как можно ровнее, не глядя в мутные глаза с расширенными зрачками. Ему даже не надо было говорить Сереже, какой он красивый, все это легко читалось по лицу и тяжелому дыханию, да и вряд ли Игорь смог бы сейчас связать хоть пару слов. Сережа впервые был так близко, впервые отвечал на робкие прикосновения, будто бы действительно разрушил все барьеры в своем разуме. Он сам притянул к себе Игоря, как только тот закончил старательно красить его губы. Игорь попробовал поцеловать его шею, опустил Сережу на диван и кое-как забрался сверху, потому что не мог держаться на ногах. Он чувствовал себя слишком реальным. Обычно Игорь ненавидел это чувство, но сейчас, когда Сережа гладил его плечи и волосы и смотрел так влюбленно, — на него, на Игоря Катамаранова, — он хотел чувствовать себя так как можно дольше, хотел провести под этим взглядом всю жизнь. Казалось, он держался столетия, хотя на самом деле прошло всего три года с тех пор, как первые крысиные мысли о Сереже начали посещать его дурную голову. Теперь Игорь старался заполучить как можно больше, покрывал невесомыми поцелуями ребра, прикусывал кожу на животе и заставлял Сережу краснеть и неразборчиво просить о большем. Он положил сережину ладонь себе на пояс и задохнулся в предвкушении, когда дрожащие пальцы расстегнули молнию брюк. Игорь лишь на мгновение ощутил страх. Его затопило волной кристально-чистого счастья, когда он увидел, как на него смотрит Сережа. Так на него не смотрел никто. Так вообще никто смотреть не мог. Но упиваться этим чувством не получилось. Дверь скрипнула и отворилась с визжащим звуком, не сразу привлекшим внимание Игоря и Сережи. Кто-то ойкнул пьяно, и медная ваза с полки опрокинулась на пол и медленно покатилась в угол. — И-игорь… Жилин? Сережа под ним окаменел и сжал в ладонях скомканную рубашку. Игорь повернулся туда, откуда донесся потрясенный голос. В дверном проеме стоял, шатаясь, мальчик в огромных очках, которые сползли влево и грозились вот-вот упасть с носа. — Вы ч-чего…? — пробормотал он, пятясь назад. Рот его вытянулся в глупом «О», и только Игорь выпалил «Водолаз», мальчик исчез за дверью с громким хлопком. — Черт, черт… — шептал Сережа, пряча лицо в ладонях, но не от смущения, а от страха. Он резко похолодел, сжался и почему-то отводил глаза от Игоря. — Какой я идиот. — Серег… Игорь потянулся к его лицу, сжал плечо, но его руку тут же скинули. Сережа смазал большим пальцем помаду и подтянулся на диване, попытался натянуть помятую рубашку. — Хочешь, я его догоню. Он никому не скажет, эт точно. — А если… Если скажет? Если мой отец узнает или твоя мать? Он вдруг начал сильно дрожать и царапать свои руки. — Успокойся ты, успокойся, Серег, хватит. Все н-рмально будет. Игорь выглядел испуганным, но больше за Сережу, чем за себя. Он не знал многое о мире, в котором жил, не знал о том, что в прекрасной стране Советов бывает с такими, как они. Сережа знал, он давно уже вызубрил Уголовный кодекс и теперь рисовал в своем воображении ужасные картинки. — Что они с нами сделают, а? Игорь насколько мог осторожно коснулся его запястья, попытался приблизиться, но Сережа только отпрянул от него как от огня. — П-пожалуйста, посмотри на меня. — Прости, Игорь. Я не могу так. Мы зря все это… Понимаешь? Игорь покачал головой. Он не понимал, как могло быть зря то единственное, что вообще удерживало его здесь. Все, что он мог сказать, это: «Проклятый Водолаз», поэтому он достал из кармана брюк пачку «Примы» и закурил, хмурясь. Эйфория от внезапно воплотившихся фантазий медленно отступала, и Игорь вздрогнул, когда Сережа потянулся к сигарете, на мгновение коснувшись его разбитых костяшек. За окном послышались крики Грачевича, где-то во дворе вспыхнул костер и на несколько мгновений замолк музыкальный проигрыватель. Сережа бесшумно заплакал, когда Алла Пугачева затянула «Этот мир», а Игорь потушил сигарету о краешек дивана. Внизу уже шуршали девичьи платья и звучали смешки танцующих одноклассников. Так закончилось их детство. ~ Во взрослую жизнь Игорь вступил именно так, как все ожидали — отправившись в двухмесячный запой. Все началось с бутылки скипидара на вокзале, куда Игорь пришел слишком поздно, — очертания поезда, на котором уехал Сережа, уже растворялись вдали. Потом были ночевки в лесу, какие-то подвалы и чужие подъезды, и Игорь вряд ли вернулся домой, если бы не командировка матери. Потолок в ванной плыл перед глазами и покрывался красноватыми трещинами, похожими на лопнувшие капилляры. Игорь выдохнул весь оставшийся воздух и провалился в ощущение пустоты и невесомости. Он не просыхал уже очень давно, и такие ощущения стали привычными. Но сегодня он очевидно перебрал. Не стоило возвращаться в лес, не стоило опять звонить на домашний телефон Сережи и слушать его отца. Его вырвало чем-то кислотно-зеленым, и Игорь не успел даже осесть на пол, когда дверь комнаты открылась, и в проеме появилась фигура матери. Квартира содрогнулась, потолок опасно накренился. — Игорь. Голос прозвучал будто издалека. Пошатнувшись, она схватилась за дверной косяк. Игорь растянул губы в улыбке, оскалился как дикое животное и снова почувствовал, как алкоголь тянет его к полу. — Что с тобой? — Ты не видишь? Я… в норме. В нем было два литра скипидара и еще какая-то хрень, которую он нашел у матери в ящике стола — пилюли разных цветов и колбочки из НИИ. Игорь просто не хотел просыпаться сегодня. — Вставай! — крикнула мать так, что комната закачалась. Ее лицо скрывала тень, видно было только белые руки, тянущиеся к нему, чтобы поднять. Как она вообще вошла? Игорь же запирал дверь. — Поднимайся, я отвезу тебя в больницу. — Я не болен. Игорь хотел сказать, чтобы она ушла, но не смог, потому что горло сдавил спазм. Мать задавала один вопрос за другим — «Почему тогда дрожишь?», «Сколько ты выпил?» и самое ее любимое «Что с тобой не так?». Она била его ладонями по щекам, будто он терял сознание, подняла его за ворот майки и поволокла к ванне. Схватила за шею и подставила голову под струи воды. Сначала Игоря обожгло холодом, потом он едва слышно зашипел от кипятка, но не посмел увернуться, пока Наталья Катамаранова сама не выключила воду и не оставила Игоря сидеть на коленях перед ванной, вцепившись руками в плитку. В комнате загремели бутылки, разбилась пробирка или граненый стакан. Она вернулась с черным мешком в руке. Казалось, что маска на ее лице наконец-то треснула, и Игорь вроде бы даже заметил шок. — Как ты живешь-то так, Игорь? — спросила она, подходя к нему с какой-то опаской или брезгливостью. Подняла его голову так, чтобы видеть лицо, — красное, с запавшими щеками и невидящими глазами. Игорь понял, что больше всего на свете хотел бы расплакаться у матери на плече. Но он прекрасно понимал, что никогда так не сделает. Боль заставляла его тянуться к бутылке, — единственной вещи в мире, которая не могла просто исчезнуть из жизни или потерять к нему интерес. И хотя с каждым днем эта боль все глубже врезалась в тело и разум, он не мог поделиться ей с матерью. Ее не волновало, почему он запил. Она ничего не знала о нем, не знала, что пока ее жизнь продолжается, жизнь Игоря остановилась. Она не интересовалась, почему Игорь кричит во сне и ничего не ест. Между ними была стена, — Игорь ясно ее видел и чувствовал, что ему никогда не преодолеть ее. Поэтому он позволил матери смотреть в его глаза сколько угодно, — она не нашла бы там ничего. Теперь кажется, что все это было очень, очень давно. В другой стране, в другом Катамарановске и с другими людьми. Однако, Игорь ощущает совсем как тогда ту пустоту в душе, которая заняла место Сережи, и его руки помнят, каково это — касаться сережиных щек и мягких губ. Тот раз на выпускном был первым и последним моментом их настоящей близости, а почему — для Игоря теперь загадка. Его память слишком ненадежна. Игорь все реже чувствует себя хозяином своего тела. Хозяином своей жизни он, по правде говоря, не был никогда. Ему кажется, что жизнь — это неудержимый поток, сносящий его с едва только обозначившегося пути и накрывающий его с головой. Он помнит Сережу даже после нескольких опустошенных бутылок скипидара. Видит перед собой таким же, как в один из тех июньских дней, когда он был влюблен в него до тупой боли под ребрами и не мог сдержать улыбки, разглядывая его, такого юного, светлого и неземного. Это был настоящий Сережа. Стыдливо прятавший подведенные черным карандашом глаза, собирающий гербарий из цветов, что Игорь таскал ему. Тот Сережа, который защищал его от гнева педсовета и всегда приходил под окна третьего этажа, если чувствовал, что Игорю вдруг становилось плохо и страшно. Только ему он мог вверить свою душу, — распахнутую и никому больше не нужную. А теперь все, что ему осталось — бежать сломя голову, напившись до слепоты, в надежде на то, что судьба распорядится его жизнью лучше, чем он сам. Бежать, лелея в глубине души надежду, что одна из этих кривых дорог приведет его к Сереже. Каждая минута трезвости теперь непозволительная роскошь для Игоря, такое себе могут позволить только те, кому не стыдно смотреть на себя в зеркало, кому не хочется вывернуть себя наизнанку и вычистить изнутри всю грязь. Игорь пьет все, что налито в стеклянные бутылки и прозрачно на вид. Скипидарным духом пропиталась вся одежда, и кожа, и нутро. Одна неосторожная искра — и Игорь вспыхнет как спичка. Но Игорь гореть не боится, он боится сгинуть навсегда в стенах своей однушки, никому не нужный. Уж лучше пропасть без вести в лесах или утонуть в болотах. Порой кажется, что постепенно Игорь может прийти в норму, — ту норму, которая ему доступна, конечно. Когда он берется за работу и выполняет ее идеально, лучше, чем кто либо еще. Когда он помогает людям и получает неохотное, но одобрение. Но каждый раз, словно в насмешку над робкими надеждами Игоря, случается что-то, заставляющее его сорваться. Как в тот промозглый февраль восемьдесят какого-то года, когда медленно умерла его мать. Игорь теперь точно знает только одно — он так и не смог заслужить ее любовь. И сознанье своё затоваривая Полуобморочным бытиём, Я ль без выбора пью это варево, Свою голову ем под огнём? В воздухе чувствовался запах грозы. Тишину опустевшей квартиры Катамарановых разрывал безумный смех, переходящий в приглушенные рыдания. Опрокинув бутылку скипидара, Игорь встал с кровати. Схватился рукой за изголовье, и тут же уперся мутным взглядом в пол, усеянный осколками разбитых в беспамятстве бокалов. Стекло впилось в ступни, на паркете появилось что-то красное, но боли Игорь не почувствовал, только сжал зубы, заставляя себя поднять глаза на комнату. От былого порядка не осталось и следа. Кто-то сорвал шторы с окон, расцарапал обои и выломал дверь. Все содержимое полок и серванта — книги, кубки, чайный сервиз и уже поломанные фоторамки, — было разбросано по полу. Игорь сел обратно на кровать, сжимая голову руками, стараясь вспомнить, что произошло. Но последние несколько дней были начисто стерты из памяти, и только тягучая боль в груди и исцарапанные руки давали понять — произошло что-то, сломавшее хрупкий механизм Игоря окончательно. Глядя на хаос вокруг, он не понимал, как мог сделать все это сам. — Как ты делал это всегда, Игореш, — ответил на неозвученный вопрос голос матери. Игорь вскинулся на кровати, повертел головой, но нигде ее не нашел. Тогда в его голове что-то начало проясняться. Он вспомнил черный гроб и большой гранитный памятник, бесцветные лица родственников и траурно-торжественный голос секретаря райкома, вещающий о неоценимом вкладе Натальи Катамарановой в жизнь города и о глубине скорби всех, кто ее знал. Глубина скорби Игоря была примерно с бутылку скипидара. Он вспомнил последний разговор с матерью, ее откровенное и безысходное «Ты же не человек, Игорь, ты… Ты моя самая большая ошибка». Он был согласен с ней тогда, и сейчас, кажется, тоже. Игорь еще раз оглядел квартиру, в которой после смерти матери все быстро потеряло смысл и даже малейшую ценность. Она не была для него домом и никогда не будет. Здесь все напоминало о жизни, частью которой он так и не стал. Игорь подумал, что может предоставить огню уничтожить, очистить все это, и его самого тоже. Он представил, как льется по паркету бензин из украденной канистры, как легко вспыхивает паркет, бумажки и пыльные шторы. Как жар быстро обнимет его окровавленные ноги, а огонь поползет по комнате. Однако Игорь почти тут же понял, что не сделает ничего подобного. И хотя он уже перестал считать глупые попытки оборвать свою жизнь, сейчас было не время для еще одной. Ему нужно было почувствовать, каково это — остаться абсолютно одним в большом, враждебном мире. В мире, который не принял его с самого детства, и законы которого он не мог понять вот уже двадцать пять лет. Игорь почти всю сознательную жизнь наказывал сам себя. И он рад бы прекратить, да только понятия не имеет как. Слышишь, мачеха звездного табора — Ночь, что будет сейчас и потом? Игорь выбирается из квартиры после захода солнца. Темнота привычнее для его глаз, и он легко сливается с ней, лишь только выйдя за порог. Знакомой дорогой он идет в сторону окраин, кивая бродячим кошкам, и не замечает, как оказывается у чужого подъезда, Игорь замедляет шаг и рассматривает одинаковые окна ничем не примечательного дома. Воспоминания кружатся в его голове неясными призраками, и ему почти удается схватить их. Он все топчется у подъезда, раздумывая, стоит ли им доверять. Ждут ли его там, за одним из этих окон? Игорь разворачивается, едва не дотянувшись до дверной ручки, и понимает, что эту ночь ему не суждено провести под крышей. Он поднимает взгляд на луну, застывшую, как кажется, совсем рядом, над самыми крышами пятиэтажек. Ей Игорь тоже кивает как старому другу, и мысленно спрашивает — ну и для чего он сегодня здесь? Ответом служит серебряный отсвет в глубине двора. Игорь моргает пару раз и теперь уже замечает едва видимую дорожку следов. Луна выглядывает из-за угла дома и указывает Игорю путь. Он больше доверяет ночи, чем себе, поэтому послушно идет туда, куда она ему указывает. Мимо блочных домов, гаражей и покосившихся заборов. На развилке Игорь останавливается. В порывах ветра чувствуется что-то знакомое, и несмотря на то, что он не видит почти ничего из-за кромешной темноты, Игорю мерещится кто-то в ее теплых объятиях. На том месте, где город переходит в лес, стоит его Сережа.