Маленькие города, где вам не скажут правду

Ночью Катамарановск гудит и едва заметно мерцает. Одиноко горит окно в здании НИИ, где Виктор Сергеевич что-то кропотливо высчитывает под писк аппаратов. В автомобиле неподалеку сидит сонный таксист и переключает радиостанции, надеясь услышать «Чары». Спрятавшись в маленькой квартире, уставший Инженер, причитая, перебирает оставшиеся копейки и воображает, как дотянуть до осени. За его спиной по телевизору транслируют «Время», но бедный Инженер старается особо не вслушиваться в речь диктора — страху не оберешься. Да и потом, никто уже не знает, можно ли верить этим тревожным словам. «В тяжкий, критический для судеб Отечества и наших народов час обращаемся мы к вам. Над нашей великой родиной нависла смертельная опасность…» Только в лесу по-настоящему тихо. Настолько, что кажется, будто у облаков, проплывающих по небу, есть какой-то мягкий звук. Здесь пахнет хвоей и травами, из которых варят лечебные отвары, и еще Игорем Катамарановым. А Игорь пахнет гарью, спиртом и немного бензином. Жилин, который до этого упорно избегал смотреть на Игоря (будто он сварка какая-то), поднимает взгляд на черную макушку, точеный профиль и довольно тонкую, хоть и сильную шею, скользит ниже, понимая, как давно он не смотрел на него. Тело Игоря — языческий идол, сгоревший и уродливо торчащий из земли. Измазанное сажей произведение искусства, которого боишься коснуться. Обожженные глаза, следы от ожогов на груди и полосы от чьих-то когтей, расчерчивающие спину. Смотреть на это больно, и у Жилина в груди сердце бьется как птица, рвущаяся из клетки. Он сглатывает никому не нужные слова, хотя ему так много чего хочется сказать Игорю. У него в голове все еще звенит это «Серега», такое отчаянное и полное надежды, — неужели наконец-то узнал? Игорь поворачивается к нему лицом, медленно, как будто боится испугать. Он совсем близко, настолько, что Сережа ощущает жар и не может двинуться с места, ощущая на себе внимательный взгляд почти черных глаз. Потом Игорь моргает, и в левом глазу появляется еще один зрачок в обрамлении ярко-малиновой радужки, а может, это Жилину просто кажется. — Пойдешь со мной? — спрашивает Игорь. И Сережа кивает, на всякий случай шепчет «да», скорее чтобы самого себя убедить, и делает шаг навстречу Катамаранову. Игорь давно научил его не бояться леса, поэтому сейчас Жилин ступает в объятия кривых черных ветвей спокойно. Он не знает, куда Игорь его ведет, да и тот наверняка тоже не имеет никакого представления. Они просто идут по невидимым тропинкам все глубже и глубже, так что спустя несколько минут Жилин теряет из виду последний огонек фонаря. Он чувствует, как с плеч постепенно исчезает тяжесть, груз пустых переживаний — все кажется таким простым, как ритм их медленных шагов. Чем дальше город, тем бессмысленнее становится тревога и волнение Жилина о ворохе недописанных отчетов, о грядущей проверке сверху, о пустоте в квартире и спрятанных в дальний ящик секретах. Это все остается за спиной, в другом мире, где он уже десять лет просто одинокий мент со странными наклонностями. Здесь, в этом позабытом мире, есть только Игорь — полноправный хозяин этих мест. И пусть он, как и Сережа, изменился до неузнаваемости, он все еще тот паренек с чертовщинкой в глазах, что мастерил скворечники и кормил лис с рук. И Жилин знает, что сколько бы он ни пытался, полюбить кого-то другого у него уже не получится. Такое не случается дважды. Игорь почти не смотрит на дорогу, ведь лес он смог бы пройти и с закрытыми глазами. Он рассматривает Жилина. Его возмужавшего Серегу с морщинами в уголках глаз, который за эти годы стал как будто бы выше. Он выглядит сильным и статным даже в обычной рубашке с закатанными рукавами, однако лицо его все такое же красивое и утонченное, как пятнадцать лет назад. Почему Сережа не спрашивает, куда Игорь его ведет? Почему так слепо доверяет, хотя, казалось бы, доверие между ними утрачено? Игорь не понимает это и еще много чего в сложном мире людей. Ему трудно улавливать человеческие эмоции и порой самому их испытывать, к тому же он все чувствует иначе. Зато Игорь отлично понимает тихое перешептывание листвы над головой и звонкое пение сверчков, он доверяет природе, потому что в ней все предсказуемо и рационально. Ночь действительно поразительная — такую можно встретить всего три-четыре раза в жизни. Все вокруг замирает, и подступающая тихой шелестящей походкой осень ощущается внезапно, со смесью радости и тоски по очередному безвозвратно ушедшему лету. Сережа думает, что совсем ничего не помнит про эти три месяца — все какое-то бесцветное, липкое из-за жары и пустое. Игоря подобные мысли не терзают, ведь у него нет ни месяцев, ни лет, все одно — какофония звуков и ощущений, кричащие цвета и мысли, смешивающиеся в одно единственное ничто, из которого вся жизнь и состоит. Оба смутно помнят, когда жизнь была чем-то большим, когда дышалось свободно и будущее представлялось ясным — только тогда, когда они были вместе. Игорь не знает, как сказать Сереже, что ему всегда было хорошо только с ним. Что он всю жизнь искал чувство осмысленности и спокойствия, не желая признать, что все это ему может дать лишь один человек. Игорь пропил все, что мог, и едва ли теперь возможно восстановить хоть небольшую долю, но он никогда не переставал помнить о том, как счастлив был просто находиться рядом с Сережей, смотреть на него и осознавать, что есть кто-то, кому он дорог.       Говорить у них никогда не получалось. Лучше так — чтобы каждый думал о своем, а шли вместе. Сережа чуть впереди, у него шаг шире и ровнее, только зрение плохое, Игорь хоть и плетется кое-как, зато видит на десять метров вперед. Однако не успевает заметить, что с узкой тропинки они свернули в болото, и Сережа вязнет одной ногой в трясине, спотыкается о корягу и теряет равновесие. Игорь хватает его, тянет за плечи и удерживает в вертикальном положении. Серега матерится громко и не может удержаться от истерического смеха, когда Игорь вытягивает его из болота — вокруг смесь одинаково черных очертаний, кружок луны и глаза Катамаранова, слишком яркие для человека и слишком красные. Вытащив Жилина из вязкого плена трясины, Игорь поднимает его на руках как пушинку — хотя Сережа едва ли не тяжелее. Он пытается вывернуться, но слишком вяло. — Игорь, ты чего, поставь. Я тебе не эта… — Да подожди, промокнешь же. Игорь тащит его в сторону поляны. Сережа чувствует медленно подступающую боль — ногу он все-таки поцарапал, хотя и несильно. Ему хочется откинуть голову на плечо Игоря, но позволить себе такое тридцатилетний милиционер не может, и от этого еще обиднее. От Игоря исходит такое чувство безопасности, что Жилин моментально теряет все остатки бдительности. Поляна совсем недалеко, они оба помнят это, потому что проводили здесь все свободное время. Осенью это место последнее лишалось цвета и покрывалось снегом, весной первое расцветало подснежниками. Игорь часто говорил, что будь его воля, остался бы здесь навсегда — только обязательно с Серегой. Тот соглашался, а что еще ему оставалось делать. Теперь поляна выглядит немного заросшей, и цветы на ней другие — радиоактивные, разного цвета и формы, неизвестные ботаникам, но все равно красивые. — Дай посмотрю, — говорит Игорь, опуская Сережу на траву и склоняясь над ним. — Ерунда, жить будешь. Он отрывает кусок ткани от своей майки — теперь она еще больше похожа на тряпку. Обматывает ногу осторожно и садится рядом. — Спасибо, Игорь, — неловко говорит Жилин и чувствует необходимость оказать какую-нибудь услугу взамен. — Курить хочешь? Игорь берет сигарету и поджигает. Делает затяжку и по привычке передает Сереже. Табачный дым не перебивает стойкий запах полевых цветов, зато успокаивает. За первой сигаретой следует вторая, третью Игорь кладет за ухо. Сережа ложится на спину и почти исчезает в густой траве. Небо над Катамарановском странное, слишком светлое, и порой переливается сине-зелеными оттенками или неделями скрывается за тяжелыми облаками. Здесь же небо темное и ясное, можно разглядеть и созвездия, и Венеру, и моргающие огоньки космических спутников. — Звезды, кажется, другие, — говорит Жилин, пристально вглядываясь вверх. — Не замечал. Игорь ложится рядом, но все еще старается держаться на расстоянии руки. Он звезды не слишком-то любит — зачем, если они так далеко? Ему куда интереснее то, что внизу, то, что другие не хотят или боятся видеть. — А помнишь, Сереж, ты читал мне «Маленького принца» вот здесь? — вдруг спрашивает Игорь спустя безумно долгие минуты робкого молчания, заполненного звуками леса. — Конечно. Сережа помнит, что Игорь засыпал у него на руках, такой тихий и спокойный, а он продолжал читать, шелестя страницами потрепанной книжки, и сбился только в конце, когда начал читать «Ты будешь для меня единственным в целом свете». Задумчиво повертел соломинкой во рту и глянул на Игоря, который то ли спал, то ли искусно притворялся. — Ты чего не читаешь дальше, Серега? — спросил Игорь, не открывая глаз. Голос у него тогда был хриплый, только начал ломаться. — Извини, — Сережа сделал вид, что отвлекся на что-то за холмом и тут же вернул взгляд к странице. — «И я буду для тебя один в целом свете». — Один в целом свете… — тихо шепчет Игорь, так что Сережа его даже не слышит. Почему именно это он помнит так ясно? Почему из памяти исчезает лицо отца, собственное имя и мысли — а это остается всегда, сколько бы бутылок он не выпил? — Я иногда, знаешь, слишком большое значение придаю чему-то, ну, не важному. — Это было важно, — уверенно говорит Сережа, ни секунды не сомневаясь. Хотя бы потому, что в детской книжке было написано ровно то, что Сережа хотел бы сказать Игорю, да так и не смог. Это и сейчас важно, хочет сказать Жилин. Но молчит, потому что боится. И потому, что, возможно, в этом уже нет необходимости. Сережа смотрит Игорю в глаза и не может не думать о том, как отчаянно тот целовал его, придерживая за подбородок, и как шептал в ухо несвязные, почти детские слова любви. Он хочет поцеловать его еще хотя бы раз, однако это значит вернуться в те далекие дни и снова на мгновение стать собой прежним — а этого Сережа больше всего боится. Он не хочет, чтобы было как тогда. Не хочет снова ставить под сомнение любовь к Игорю и тем более стыдиться ее. Поэтому он обнимает его — для этого даже не надо приближаться к Игорю, ведь они и без того слишком близко. Сережа цепляется за его спину и спрашивает тихо: — Ты простишь меня? Игорь в ответ жмется ближе и теснее. — Не за что прощать. Сережа качает головой — еще как есть. Он виноват в том, что побоялся, что был слаб, когда Игорю нужна была помощь, что не мог разобраться в себе и лишь усложнил жизнь им обоим. — И все-таки? — Уже простил. Не надо этого, Серег, я же виноват намного больше. Ты со мной всю жизнь мучился… Я это понимаю. Никто… Никто бы не согласился. Сереже больно слышать такие слова от Игоря. От того, кто любил его вопреки всему, кто, сам того не понимая, научил его самым важным вещам — заботе, ответственности и верности. Научил тому, в чем ему самому не было равных, пусть об этом никто и не догадывался. Возможно, Игорь принес ему в жизнь много бед, но отсутствие Игоря — в разы больше. — Не говори так, пожалуйста, не говори. У Жилина как будто удавка на шее, он хочет сказать что-то еще, но не может. Думает — не поздно ли теперь? И к чему Игорю слова, если он никогда не верил в их силу? Можно ли вообще эту дыру в их жизнях заделать с помощью слов? Этого не случится ни сегодня, ни завтра. Сережа знает, что Игорь неизбежен. Что они всегда будут неподалеку, присматривать друг за другом и искать встреч, неважно, долгих или мимолетных. Такая, выходит, у них судьба. А значит, все попытки обмануть самого себя или убежать от реальности — бесполезны. Через час над горизонтом покажется бледное августовское солнце, а пока в лесу медленно и неохотно светлеет. Они уходят с поляны и, не сговариваясь, направляются в одну сторону. Игорь двигается странно, рассеянно, то приближается к Жилину, то отходит на пару шагов. Он хочет сделать кое-что, что сделал уже однажды, такой же летней ночью, но теперь медлит, — не потому, что боится, просто теперь легче все порушить, и цена ошибки еще выше. Когда они останавливаются на развилке двух тропинок, Игорь все-таки прижимается губами к губам Сережи. Он даже не целует его, просто хочет почувствовать близость. А Жилин замирает, перестает дышать и теряет все по крупицам собранные мысли. — Пожалуйста, Сережа. — шепчет Игорь, разорвав легкое прикосновение губ. Ему ничего не надо, кроме этого безмолвного подтверждения. Сережа целует в ответ, хотя почти не помнит, как это делать — его ведет одна лишь просьба Игоря, он дышит этим хриплым «пожалуйста» и сцеловывает его с игоревых губ. И только когда его лицо обхватывают узловатые пальцы, Жилин понимает, что это — не возвращенье старого, а начало нового. И возможно впервые за долгое время его не страшит наступление нового дня. — Сейчас дождь ливанет, — говорит Игорь, закуривая последнюю сигарету Жилина. — Пойдем домой? Сережа протягивает ему руку, а Игорь застывает на несколько секунд. Он и не помнит, когда ему такое говорили. Он кивает головой в ответ и идёт следом за Серёжей, чувствуя, как сердце в груди колотится от одной лишь мысли — это утро он проведет не один, впервые за много лет. Игорю в жизни мало что дано выбирать — но если бы он мог, то выбрал бы одну единственную жизнь с Жилиным, а не множество дорожек-жизней, спутавшихся в клубок.