Matchsticks and fingertips

Эндрю чиркнул шестой по счёту спичкой, наблюдая за тем, как она сгорает. Он вдохнул запах дыма, фосфора и серы, и тот плотным потоком проник прямо в мозг. Этот запах был тёплым, истощающим, но вместе с тем странно успокаивающим. Пламя ползло по спичке, обращая её в чёрную, кривую, обугленную палочку. Эндрю так даже больше нравилось: скрученная, уничтоженная, рассыпающаяся от малейшего прикосновения. Именно огонь сделал это с ней, изменил её до неузнаваемости, и, честно говоря, Эндрю понятия не имел, к чему все эти мысли. Огонёк укусил его за палец, и Миньярд, задув спичку, бросил её на подоконник — маленькое кладбище, где уже покоились пять предшественников. Эндрю зажёг седьмую спичку. Этой ночью сон к нему не шёл, однако безумная усталость не давала задуматься о чём-то серьёзном. Порой с Эндрю такое случалось, и чувство спокойствия, тишины приходило только тогда, когда время близилось к рассвету и всё, что слышалось в комнате, — дыхание спящего Нила. Размеренное. Постоянное. Живое. Эндрю зажёг восьмую спичку. Жёлтое пламя вспыхнуло, отбрасывая на стены безумные блики, которые тут же рассеивались. Удивительно, с какой лёгкостью маленький огонёк мог отвоевать себе пространство и разогнать темноту, словно та даже не имела права на существование. Эндрю качнул головой. Что он вообще делает здесь, у окна, в три часа ночи, мечтая самому стать похожим на этот крохотный огонёк маленькой спички? Итак, он зажёг девятую спичку. В этот момент Нил заворочался в постели и спустя пару мгновений пробурчал: — Что ты делаешь? Эндрю пожал плечами, полагая, что тот смотрит на него. — Это сигарета? Он отрицательно мотнул головой и зажёг десятую спичку. Они оба пообещали бросить курить, и Эндрю не собирался нарушать своё слово из-за глупой зависимости. Нил вылез из постели и подошёл к нему, нарушая тишину шагами босых ног. Эндрю вздохнул. — Когда я ещё не начал курить, я делал это, если мне было тревожно. — Он зажёг одиннадцатую спичку. — Это немного успокаивало меня. Нил что-то тихо пробормотал себе под нос, пристально вглядываясь в сине-чёрную темноту за окном. — Ты вообще спал? — Нет. — Почему? — Не знаю. Слишком много мыслей. Но я пришёл сюда, и они успокоились. — Хочешь поговорить? Эндрю вновь покачал головой и протянул Нилу руку. Тот на мгновение задумался и затем взял её, переплетая пальцы. Эндрю кинул одиннадцатую спичку на подоконник, глядя, как рассеивается тонкая струйка дыма. Он больше не удивлялся, что не хочет, чтобы Нил уходил. Ему, наоборот, хотелось, чтобы тот остался, прямо здесь, на этом прохладном сквозняке, мягко треплющем упавшие на лоб волосы. Хотелось видеть сверкающие в тусклом лунном свете глаза Нила — живые, настоящие. Хотелось держать его за руку. В груди у Эндрю от этого разгоралось нечто незнакомое и необъятное, похожее на этот самый беспокойный огонёк, блуждающий по скулам Нила, очерчивающий контуры его лица и путающийся в волосах. Эндрю понял в этот момент что-то, чего никогда не мог понять раньше. Нечто настолько ужасающе важное, что захотелось спрятаться от этого: уткнуться лицом в изгиб шеи Нила, дышать им и больше никогда ни о чём не думать. И руки Джостена, исчерченные шрамами, невесомо бы проходились по чужой спине. Даже слишком невесомо: эти прикосновения, похожие на лёгкий ветер, что колышет тонкие занавески, едва ли можно было бы почувствовать. И всё же они бы посылали мурашки по всему телу. Эндрю отпустил руку Нила и зажёг двенадцатую спичку — пламя вспыхнуло и на мгновение взметнулось, но тут же успокоилось, задрожав. Эндрю буквально кожей почувствовал, что на него всё ещё смотрят, и поднял глаза на Нила. Тот изучал его лицо уставшим, но полным заботы взглядом, в котором было столько нежности, что Эндрю бы испугался, если бы не почувствовал её внутри себя самого. Нил не был ответом на вопросы. Нил сам был вопросом. Можешь ли ты снова чувствовать? Можешь ли показать эти чувства? Или вновь будешь выстраивать стены? Сможешь ли удержать их? Смогу ли я снести их? Знаешь ли ты это? Эндрю зажёг тринадцатую спичку, и Нил подошёл ближе. Если бы Миньярд сейчас протянул руку, то смог бы коснуться шрамов на чужом плече или торсе. Он знал их все наизусть и мог бы, не снимая с Нила футболки, провести кончиками пальцев по каждому из них. Пока Эндрю думал об этом, Нил забрал у него спичку, задул, пуская дым Эндрю в лицо, и бросил её на подоконник. Нил поднёс ладонь к чужому лицу, что казалось идеальным в лунном свете, но замер в паре сантиметров от него. — Да, — шепнул Эндрю. Нил коснулся его щеки, заправил выбившуюся прядь волос за ухо, провёл пальцем по губе и наклонился ближе. Эндрю, подняв голову, смотрел в голубые глаза до тех пор, пока в его собственных не начало плыть. Волосы Нила защекотали лоб, дыхание прошлось по губам. Он ткнулся носом Эндрю в щёку, положил ладонь ему на затылок и оставил мягкий поцелуй на его губах. Сердце пропустило удар — и Нил отстранился, прошептав: — Я сейчас вернусь. Он вышел из комнаты, оставив Эндрю лишь свой размытый образ: растрёпанные волосы, заспанные глаза. Миньярд опёрся локтями на подоконник и закрыл глаза. Он всё ещё чувствовал на губах поцелуй Нила — это казалось важным. Он зажёг четырнадцатую спичку. При таком освещении шрамы на предплечьях казались ещё более жуткими, они даже будто сияли. Однако, глядя на них, Эндрю ничего не чувствовал. Он бросил на подоконник потухшую спичку, когда Нил вернулся в комнату, держа в руках что-то странное, завёрнутое в пластиковую упаковку. Когда он, сев на кровать, выжидающе посмотрел на Эндрю, тот отошёл от окна и сел рядом. «Чем-то» оказались свечи. Ага, Нил принёс свечи… А точнее, двадцать свечей-таблеток Рене. Нил разорвал упаковку и положил одну свечку на ладонь Эндрю, затем встал и забрал с подоконника спички. — Свечи прослужат дольше. Эндрю не особо понимал и просто продолжал пялиться на Нила, словно пытался разглядеть ответ в его потемневших глазах или голубоватых тенях на щеках. Но не вышло. Зачем Нилу свечи, которые «прослужат дольше»? Эндрю поднял бровь. — Что-то не так? — спросил Нил. — Зачем? На секунду Нил показался смущённым, и Эндрю подумал, что не смог вложить в этот вопрос всю свою растерянность, но Нил ответил: — Ну, ты сказал, что спички тебя успокаивают, но они сгорают очень быстро, так что я подумал, что свечи подойдут больше, потому что их хватает надолго. Если… Если это не то, что ты хочешь, я отнесу их обратно. Оу. Нилу не нужны были свечи. Но он подумал, что они могли бы помочь Эндрю. Хорошо. Да. Нил… позаботился о нём. Они оба понимали это. Но от этого не стало проще подобрать правильные слова. Почему Нила настолько беспокоят чужие переживания, что он принёс свечи из соседней комнаты? Эндрю ущипнул себя за ладонь, словно не верил в происходящее, и кивнул Нилу, забирая у него спичечный коробок. Когда Джостен достал свечи из упаковки, Эндрю зажёг пятнадцатую спичку, шестнадцатую, семнадцатую, восемнадцатую — и десять свечей, расставленных на прикроватной тумбочке, полу, комоде, загорели живым светом. Жёлто-оранжевые блики оставляли тёплые следы на всём, к чему прикасались, они скакали по лицу Нила, путались в его волосах. Эндрю протянул к нему руку, положив её на затылок и зарываясь пальцами в мягкие кудри. Прямо над тем местом, на которое он обычно давил, когда на Нила накатывала удушающая паника и нужно было его успокоить, вернуть в реальность. На этот раз Эндрю был тем, кто потерял связь с действительностью. Он пытался найти её на лице Нила, и ведь смог — в неотрывном взгляде, выбивающем все мысли из головы. У Эндрю аж волосы дыбом встали и побежали мурашки по коже. Что удивительно, это его не напугало. Сделало уязвимым — да. Но он всё равно чувствовал себя в безопасности. Чувствовал себя понятым. Словно больше никого не было в этом мире. Словно они были в своём собственном защитном пузыре, внутрь которого никто не мог заглянуть. В груди разрасталось тепло вместе с волнением, похожим на то, которое Эндрю испытывал, стоя на краю высокого здания. Волнение, которое он научился ассоциировать с Нилом — целуя Нила, глядя на Нила, касаясь Нила. Он не смел думать о большем, ему было достаточно просто видеть Джостена, сидящего рядом и всё ещё не сводящего с него глаз. Достаточно. Даже более чем достаточно. Если бы Нил сейчас задал ему этот чёртов вопрос или в принципе спросил о чём-либо — на всё был бы один ответ. Да. Он хотел сказать это. Да, да, да. Я доверяю тебе. Ты даже лучше меня знаешь это. Ты чувствуешь это, так что посмотри на меня и увидь, что под защитным панцирем из грубых слов и враждебных взглядов скрывается слабость. Посмотри на меня и увидь это. Нил поцеловал его. Но Эндрю показалось, будто он целуется не с Нилом. Вернее, это было непохоже на их обычные поцелуи. Сейчас не было спешки, попытки угнаться за чем-то. Этот поцелуй сам по себе был формой общения, принятия. Нил мягко положил ладонь на грудь Эндрю. — Да или нет? — Да. Это было далеко не всё, что Эндрю хотел сказать в ответ, но просто не мог произнести большего — не хватало слов, чтобы выразить хотя бы маленькую часть своих чувств. Эндрю медленно опустился на подушки, утягивая Нила за собой. Он раньше никогда не чувствовал себя в такой безопасности. Несмотря на то, что на нём сейчас лежал другой человек. Несмотря на то, что мыслями он был где-то далеко. В этот момент он принял решение. И произнесённые слова не вырвались сами собой. Он был уверен в них: — Коснись меня. Нил замер. — Я это и делаю. — Это не… — Эндрю запнулся и поцеловал его в подбородок. Он никогда не делал так раньше, но это оказалось приятно. Что ж, нужно было выразиться понятнее. — Не в сексуальном плане. Если ответ «да», то я сниму футболку. Ты можешь потрогать меня, если хочешь. Эндрю знал, что Нил понял его, потому что они оба в этот момент чувствовали эту ошеломляющую безопасность и уединение вперемешку с уязвимостью (уязвимостью Эндрю, в частности). Их взгляды встретились, тела были прижаты друг к другу. — Ты уверен? — спросил Нил. Эндрю выдохнул. Был ли он уверен? Да. И никак иначе. — Да. Как только Эндрю снял футболку, Нил уселся сверху, прижимаясь коленями к его бокам, а тот положил руки ему на бёдра. Только эти прикосновения не были попыткой возбудить. Свечи всё так же горели и окутывали Нила живым светом, в котором он казался таким же красивым, как и всегда, но его черты лица, казалось, стали в этот момент мягче. Возможно, глубокая ночь сгладила все эти грубые изъяны, а может, Нил сам спрятал их внутрь себя ради Эндрю. Впрочем, это не имело значения. Нил медленно наклонился, чтобы поцеловать Эндрю, но не прижался к его губам. Миньярд повёл руками вверх, забираясь под футболку Нила и устраивая ладони на его пояснице, и прошептал: — Продолжай. На плечо Эндрю легла ладонь: кожа к коже, тепло, нежно. Но его тело напряглось, сердце замерло. Нил позвал его по имени, Эндрю открыл глаза — и, да, он здесь, прямо здесь, в комнате общежития, в собственной кровати. Рядом с Нилом — с тем, кому он доверяет. И в чьих глазах никогда раньше не видел столько нежности. Эндрю притянул его для короткого поцелуя. — Это всё ещё «да». Нил коротко огладил его плечо, затем повёл ладонью дальше, изучая пальцами мускулы, локоть, внешнюю сторону предплечья. Затем мягко обхватил запястье Эндрю и отнял от своей головы его руку, опуская её на подушку. Всё это время сам Эндрю просто сходил с ума. Он дрожал, чувствуя мурашки по всему телу, его бросало то в жар то в холод. И, слава Богу, Нил не остановился: он вновь прошёлся по предплечью Эндрю, на этот раз по внутренней стороне. Пальцы задержались на шрамах, чтобы не спеша прочувствовать их, изучить, запечатлеть в памяти, словно Нил не хотел никогда забыть, как они выглядят. Никто раньше не прикасался к Эндрю так. Никто в принципе и не мог этого сделать, потому что, во-первых, Эндрю бы не позволил, а во-вторых, никто другой не был Нилом. Пока Джостен, нависая сверху и глядя на свои руки, старался запомнить эти прикосновения к коже и шрамам Эндрю, тот делал то же самое. Он впитывал в себя это чувство: быть перед кем-то настолько незащищённым, насколько он только мог себе позволить. Чувство, с которым Нил смотрел на него: яркими, как горящие свечи, глазами и выражением на лице, которое было таким же открытым, как и сам Эндрю. Нил положил ладонь на его шею, касаясь челюсти, и, когда Эндрю повернул голову, поцеловал его за ухом. Кончики пальцев двигались медленно, словно с любопытством изучая чужое тело, и, казалось, что от этого замедлилось вообще всё вокруг. Время, мысли — всё это было словно замершая волна, способная погрести под собой сотни людей. Эндрю закрыл глаза, наслаждаясь ощущением: пальцы Нила едва касались его, гоняя мурашки по всему телу. Каждое прикосновение казалось безопасным, чистым, правильным. Эндрю не думал, что смог бы позволить Нилу сделать это в другое время, кроме как в эти украденные мгновения между ночью и рассветом, когда никто не видит их. Он никогда не чувствовал себя так прежде, никогда раньше не видел Нила таким. Но, самое важное, Эндрю знал: он никогда прежде не был в такой безопасности, как сейчас, лёжа под Нилом и поддаваясь его рукам. Эндрю жалел, что не мог сейчас оказаться рядом со своим одиннадцатилетним «я», что в одиночестве сидел ночью у окна, чиркая сорок пятой по счёту спичкой. Он бы поделился с юным собой этими мгновениями, чтобы тот смог держаться за них, ведь ничего другого у него не было. Эндрю сам не заметил, как уснул. Нил поцеловал его в щёку, задул свечи и подошёл к окну, чиркнул девятнадцатой спичкой. Она прогорела, и Нил убрал с подоконника все сожжённые спички, закрыл окно и вернулся в постель к Эндрю. И, может быть, сон был для них спасением, потому что жар в груди пылал ярче, чем миллионы спичек.