Соблазнитель

Ровно сорок шесть дней прошло с тех пор, как Чанбин в последний раз был в доме Джисона. Прошло уже столько времени с момента той злосчастной вечеринки, а Чанбин всё ещё в глубине души таит обиду на Хана за произошедшее с Чаном. Хотя, по сути, виноват лишь сам Чанбин. Или виновных нет вовсе? Чанбин уже ни в чём не уверен. Ровно сорок шесть дней... И всё это время в голове Чанбина крутилась одна и та же сцена – как фотоплёнка, заевшая между кадрами. Иногда он думал, что наконец отпустил, что сумел убедить себя в том, что случившееся нелепая цепочка обстоятельств, но стоило лишь вспомнить всё в подробностях – потерянное лицо Чана, страх в душе, лютый, почти инстинктивный всплеск ненависти к Феликсу, – как злость вновь закипала в жилах. Чанбин чувствует, как кровь снова горячо толкается в висках. Он резко вдыхает, почти отчаянно, и только сильнее сжимает челюсти. Сегодня не хочется думать ни о чём. Нужно скорее опустошить разум от всего: от чувства вины, от болезненных воспоминаний, от слов, терзающих душу. От признания. Минхо ведь сказал, что любит. Его тихий, тёплый голос раз за разом отчётливо всплывает в сознании, и крепкие объятия... Так обнимают только тех, кого боятся потерять. Тогда почему он продолжает испытывать терпение Чанбина, будто оно из самого прочного материала? Почему разбивает ему сердце снова и снова, крутясь возле этого Сонхва? Что их вообще связывает? Чанбин не может себе позволить открыться в ответ – не сейчас, не в таком состоянии, не когда внутри всё похоже на перекрученный узел. Он даже не понимает, что именно должен сказать Минхо, если вдруг решится: правду, которая ранит, или молчание, которое ранит ещё сильнее. Любое слово кажется либо ложью, либо приговором. Он вообще понятия не имеет, как ему быть дальше. Будто жизнь внезапно сменила маршрут, а карты у него в руках нет – только обрывки чужих чувств и собственные страхи. Как быть с Уёном?.. Хуже всего то, что Чанбину не с кем это разделить. Чану и Хёнджину он почти приказал – не говорить о Минхо при нём. Слишком больно. Слишком опасно. Стоит лишь услышать имя, и внутри что-то срывается с цепи: вина, злость, желание спрятаться и одновременно всё разрушить. Остаётся только один человек. Тот, кто видел его абсолютно разным. Тот, перед кем не нужно притворяться сильным. Джисон. Именно поэтому Чанбин сейчас стоит возле его дома, переминаясь с ноги на ногу и сжимая руки в карманах куртки. Он уже пару минут смотрит на дверь, но не решается позвонить снова. Сердце бьётся глухо, тяжело – будто он пришёл не просто в гости, а за чем-то жизненно необходимым. Он всё же нажимает на звонок. Проходит несколько секунд. Потом ещё. Чанбин хмурится, в груди неприятно тянет – мысль о том, что Джисона может не быть дома или он просто не захочет открывать, почему-то бьёт сильнее, чем ожидалось. Он уже собирается нажать ещё раз, когда за дверью раздаётся шорох и щёлкает замок. Хан открывает не сразу – сначала приоткрывает дверь, будто проверяя, кто там, и только потом распахивает её шире. – Бини?.. Голос хрипловатый, сонный. Чанбин облегчённо выдыхает, сам не замечая этого. Напряжение чуть ослабевает – ровно настолько, чтобы он смог выпрямиться и кивнуть в ответ. – Привет. Но спокойствие длится недолго. Стоит лишь внимательно посмотреть на Джисона, как тревога снова поднимает голову. Тот выглядит уставшим. Слишком уставшим. Синяки под глазами тёмные, почти фиолетовые, светлые волосы растрёпаны, плечи опущены, будто он держит на себе что-то тяжёлое уже не первый день. – Ты... – Чанбин замолкает, не зная, как продолжить, и просто кивает на его лицо. – Всё нормально? Хан криво улыбается, отступая в сторону и пропуская его внутрь. – Херово, честно говоря. Проходи. – тихо отвечает он, будто не хочет вдаваться в подробности. Чанбин заходит в дом, и дверь за его спиной мягко закрывается. Тепло помещения окутывает, но внутри всё равно остаётся холод. Он снимает куртку, бросает взгляд на Джисона, который уже направляется на кухню, не задавая лишних вопросов. Словно заранее знал, что Чанбин пришёл не за разговорами ни о чём. И за это Чанбин ему благодарен. Он следует за ним, ощущая, как напряжение медленно, но неохотно отпускает плечи. Он всё ещё не готов говорить. Не готов признавать, не готов объяснять, не готов даже понимать самого себя. Но он здесь. Однако, возникает жирный вопрос – кому из них сейчас больше нужна поддержка. То, что Хану плохо Чанбин заметил ещё днём, в университете. Несмотря на собственное паршивое состояние. Он хотел спросить. Правда хотел. Но удачного момента так и не подвернулось. А может, Чанбин просто испугался его создать. Теперь они сидят на кухне. Джисон ставит чайник, двигается медленно, словно каждая лишняя мысль отзывается тяжестью в теле. Обычно в такие моменты он сразу начинает суетиться – доставать закуски, шутить, заполнять пространство голосом. Сейчас же – тишина. Настороженная, плотная. Чанбин опирается локтями о стол, следит за каждым движением Хана и всё больше убеждается: тут явно не один он пришёл за спасательным кругом. Вчера, на уёновской вечеринке, они разговаривали, обсуждали всякое. Чанбину показалось, что у Хана всё неплохо. Но сейчас понимает, что ошибался. Джисон обычно весёлый и активный, но в последнее время его настроение часто переменчиво. И страшно от факта, что Чанбин не понимает причину. Он плохой друг. Он об этом знает. Не смог защитить Чана, не ведает, что творится у Джисона в душе, не может искренне порадоваться за счастье других. Будто к сердцу привязали тяжёлый камень, не позволяющий свободно чувствовать. Чайник закипает. Хан разливает воду по кружкам, ставит одну перед поникшим Чанбином, другую берёт себе и наконец садится напротив. Несколько секунд он просто смотрит в пар от чая, будто собираясь с мыслями. – Так, – осторожно начинает Джисон, не поднимая глаз. – Что тебя привело? Чанбин чувствует, как внутри что-то сжимается. Вопрос простой, но за ним кроется целая пропасть. Он мог бы сказать правду. Мог бы выложить всё. Но язык не поворачивается. Он делает глоток, обжигая губы, и пожимает плечами. – Да просто соскучился, – говорит он наконец. – По тебе. По твоей компании. Хан поднимает взгляд. Смотрит внимательно, будто проверяет каждое слово на подлинность. Чанбин не врёт. Ни на секунду. Тишина снова возвращается, но теперь она уже другая – не пустая, а осторожная. Джисон медленно кивает. На его губах появляется слабый намёк на улыбку. – Ясно... – тихо отвечает он. – Рад, что ты пришёл. Он делает глоток чая, но рука слегка дрожит. Чанбин это замечает и машинально тянется вперёд, накрывая его ладонь своей. Жест выходит спонтанным, почти инстинктивным – таким же, как когда-то давно, когда они ещё не умели говорить о сложном. Хан замирает, но руку не отдёргивает. – Ты сегодня какой-то странный... – осторожно говорит Чанбин. Не обвиняя. Просто констатируя. – Я заметил ещё днём. Джисон усмехается без веселья. – Значит, плохо скрываю. – выдыхает он. Он молчит ещё пару секунд, затем наконец смотрит Чанбину прямо в глаза. – А ты? – спрашивает тихо. – Ты тоже не похож на себя в последнее время. Вопрос зависает между ними. Чанбин чувствует, как сердце делает тяжёлый удар. Он сжимает пальцы сильнее, словно пытаясь удержаться за этот момент – за кухню, за тепло, за Джисона напротив. – Наверное, – отвечает он честно. – Поэтому я и здесь. – Тогда... – Джисон делает паузу, нервно теребя ручку кружки. – Чего-нибудь покрепче? Чанбин безмолвно соглашается. Наверное, им обоим это нужно сейчас. И не для того, чтобы забыться окончательно, а чтобы хоть немного ослабли тугие узлы внутри, дать словам выйти наружу. Джисон быстро встаёт, исчезает на пару минут и возвращается с бутылкой вина. Тёмное стекло, аккуратная этикетка – абсолютное сочетание с роскошным интерьером его дома. – Отцовское, – говорит он почти шёпотом, будто бутылка может донести. – Мне его трогать нельзя – коллекционное. Чанбин хмыкает. – Тогда оно точно нам подходит. Кого вообще волнуют запреты и правила, когда внутри всё и так давно вышло за рамки допустимого? Они пьют медленно, сначала осторожно, будто прислушиваясь к себе. Потом – быстрее. Вино оказывается тёплым, густым, и алкоголь мягко растекается по телу, притупляя острые углы мыслей. Смех появляется неожиданно – короткий, глухой, не слишком весёлый. Где-то на середине бутылки у Чанбина развязывается язык. Он говорит. Про вечеринку. Про Чана, которого хочется защитить от всего плохого. Про ненависть к Феликсу, такую сильную, что она пугает его самого. Про Сонхва, которого хочется придушить голыми руками. Про бешеную ревность, что пожирает сердце. Про Минхо... Про его голос. Про признание. Про объятия, от которых до сих пор сжимает грудь. Про страх ответить. Про желание спрятаться. Про то, как больно каждый раз, когда он делает вид, что ничего не происходит. Он не утаивает ничего. Даже того, в чём стыдно признаться. Даже того, что самому себе страшно озвучить. Джисон слушает молча. Не перебивает, не комментирует, только время от времени пододвигает бутылку или, достав сигарету, прикуривает и без слов протягивает Чанбину. Тот принимает, затягиваясь глубоко, будто дым может вытащить из него лишнее. Комната наполняется запахом табака и вина. Время тянется вязко. Когда Чанбин наконец замолкает, выжатый и странно спокойный, Хан гасит сигарету и смотрит на него долго, внимательно. – С Уёном что будешь делать? – спрашивает он просто, словно про чувства Минхо он и так давно знал. Чанбин моргает. Вопрос трезвый. Прямой. Он не про чувства, а больше про ответственность, которую страшно нести. – Я... – он запинается и вдруг понимает, что правда не знает. Он любит Уёна, но с каждым днём всё больше осознаёт – это тепло, благодарность, желание стабильности. Не более. Это другая форма любви. То, что он испытывает к Минхо – совершенно иное. Это боль. Страсть. Нежность. Злость. Иногда – ненависть. И всё одновременно. Эти чувства невозможно сравнить. Чанбин переводит взгляд на Джисона. – Меньше всего я хочу причинить ему боль. Я предаю его, мечтая об этом мудаке. Понимаешь, Сони? Хан кивает медленно, будто подтверждая уже сделанный вывод. – Любовь редко бывает удобной. – тихо говорит он. Чанбин усмехается, но в глазах нет и тени веселья. – Наверное, это и есть она. После этого становится легче. Не потому что проблемы исчезли – нет. А потому что внутри наконец-то всё встало на свои места. Он больше не путается в ощущениях, не оправдывает себя и не ищет обходных путей. Несмотря на алкоголь в крови Чанбин чётко знает – он любит Минхо. Это не изменится, даже когда он протрезвеет. И это пугает и освобождает одновременно. Вино в бутылке подходит к концу, в комнате становится душно и слишком спокойно. Так, что слышно собственное дыхание. Оба парня думают о своём. Джисон молчит. Слишком долго для обычной паузы, но Чанбин уже перестаёт удивляться – сегодняшний Хан вообще не похож на себя. Он сидит, молча глядя куда-то в сторону, и в его позе присутствует что-то тихое, почти хрупкое. Нет привычного шума, суеты и потока слов. И именно это вдруг бьёт по Чанбину сильнее всего. – Ты какой-то... лиричный сегодня, – интересуется он, не сразу осознавая, что сказал это вслух. – Прямо не узнаю тебя. Джисон слабо усмехается, не решаясь поднять голову. – Не знаю. Старею, наверное. – Да не, звучит как отговорка, – Чанбин мотает головой, располагаясь поудобнее. Хоть алкоголь и стёр чувство такта, он обострил интуицию. – Ты как будто тоже... – он замолкает, а потом решает не ходить вокруг да около. Сегодняшний вечер не терпит намёков и догадок. – Ты влюблён? Хан замирает. Он не вздрагивает и не делает вид, что не услышал. И по его виду становится ясно, что вопрос попал точно в цель. Несколько секунд он палит в столешницу, затем медленно кивает один раз. Почти незаметно. – Я так и думал... – выдыхает Чанбин. – Только, пожалуйста, не начинай допрос. – произносит на тон выше Джисон, умоляюще заглядывая в глаза друга. – Ну кто это? – всё же спрашивает Чанбин, но уже мягче. – Я не любопытничаю, мне просто... – Я знаю, – перебивает его Хан. – Но я хочу оставить это при себе. Хотя бы пока. В его голосе нет присущей ему лёгкости, но есть твёрдость, заставляющая понять, что это для него важно. Чанбин, честно говоря, немного удивлён, поскольку у Хана вода не задерживается в одном месте. Он либо говорит всё сразу, либо шутит – так, что правда теряется между строк. А тут тайна. Самая настоящая и бережно охраняемая. – Ладно, – сдаётся Со. Он уважает личные границы друга. – Не буду лезть в душу. Хан лишь благодарно кивает. В воздухе снова повисает тишина, но она не давит. Она позволяет каждому обдумать сказанное, прийти к какому-то умозаключению. А потом Чанбин резко усмехается, пытаясь вернуть вечеру прежний ритм. – Хотя, знаешь, Сони... – он неожиданно пододвигается к слегка опешившему Джисону, зачёсывая ему за ухо прядку волос. – Может, всё гораздо проще? Не в меня ли ты, случаем, влюбился? Джисон моргает пару раз, затем подхватывает игру, словно только этого и ждал. Он сокращает оставшееся между ними расстояние, обхватывая чанбиновы мягкие щёки, и выдыхает прямо в лицо пьяно: – Как ты догадался? Люблю тебя до усрачки, бро! После этих слов оба начинают смеяться. Смех вырывается из груди рывками, вместе с воздухом. В нём намешана целая куча всего: усталость, боль, неозвученные имена, облегчение, почти истерика. Это не веселье – это спасение. Они смеются. Потому что иначе – просто задохнутся.