Ездоки

      В голове ютится инопланетный чудак, который в такие моменты, когда над головой раскинулось небо глубокого синего цвета, любит напоминать о себе какими-то особенно правильными мыслями.       У всех ведь было такое, когда, оказавшись в поле, наедине с природой, возможно, под руку с другом, становится непривычно легко. Всё тяжёлое как будто становится несущественным, несуществующим. Думается, что в этот момент всё, что придёт на ум — исключительно правильное. И, кто знает, возможно, так и есть. Возможно, в эти моменты, когда глушь и звёзды, всё и вправду складывается так, как должно.       Это Женина догадка. То есть… Он знает, что подобное ощущают и другие люди (он узнавал). Сейчас ему шестнадцать, ближайшими днями стукнет семнадцать, а эта идея закралась в голову ещё в четырнадцать.       А тогда, когда он впервые стоял в поле, смотрел на серп луны, искал ковш большой медведицы и придумывал свою карту созвездий, потому что уже сочинённую не знал, не думал об этом. Тогда рядом с ним был мальчик. Он уже не помнит, как его зовут, но даже сейчас может сказать, что у того всегда были драные коленки и синяки. Ещё он помнит, как они оказались в поле: этому взрослому мальчику (Жене тогда было, наверное, около семи, а вот этому мальчику… четырнадцать, скорее всего, а значит он был уже большим и абсолютно точно очень-очень умным!) захотелось показать, как странники из сказок (которые Женя тогда зачитывал до дыр) ночью находили верный путь.       — Видишь эту звезду? Яркая которая очень. Вот на неё нужно идти, если где-то заблудился, так всегда было.       — Вот эта? — внимательно, серьёзно. Ему правда интересно, а ещё не хочется казаться глупым перед этим взрослым мальчиком.       — Да, эта, — важным тоном. Стоит, задумчиво смотрит, молчит. Они ещё долго там стоят перед тем как уйти.

***

      Вглядываясь в небо, затянутое хмурыми тучами, ещё задолго до лета, которое Женя обязательно переживёт, он с аппетитом ел лапшу, которую недавно заварил. Морозился на подоконнике. Лапша у него острая, какую он и любит. «Не пресная и слава богу», — как он говорит беспокоящейся о его желудке маме, высыпая всю приправу из пакетика. Рядом стоит стакан с водой, потому что красную острую жижу нужно будет обязательно запить простой водой, иначе будет обжигать горло.       Календарь говорит, что уже весна, но отчего-то не верится: снега всё ещё полным-полно, а зеленью ни то, что не пахнет, её даже не видать. Совсем скоро у Жени день рождения, каких-то шесть дней, а предпраздничного настроения, как не было, так и нет. Предполагается, что ему грустно, но нет, он гадает на звёздах, вместо того, чтобы хмуриться.       Звёзды молчат. Он тоже молчит. Дома все спят.       Людей тоже под окнами нет, он совсем один этой ночью. Это тоже ничего страшного: ему привычно сидеть вот так поздними часами и размышлять.       В этом году мне семнадцать. Семна-адцать. Это получается… Это много уже.       Но этим днём ему ещё шестнадцать, он ещё маленький мальчик, в самом расцвете пубертата. Ему даже иногда стыдно за собственные подростковые, первые взрослые, доселе запретные желания. Вырастать не хочется, ребёнок в душе недовольно дует губы, не желая мириться с тем, что обёрточка растёт, мужает.       Ему кажется, детство всегда будет его преследовать, на пятки наступать, будь ему семнадцать, двадцать четыре или шестьдесят, он не почувствует этой тяжёлой гирьки с цифрой. Одно осознание того, что таковая есть, будет угнетать, а в остальном — пустяки. Ведь он до сих спит с большой плюшевой игрушкой в виде тюленчика. Этот морской житель уже давно не смахивает на новую игрушку из магазина, но он любимый настолько, что его мальчик-хозяин обещает никогда не выбросить.       Когда он захлёбывает всю, как мама говорит, дрянь, у него ожидаемо верещит горло. Приходится встать с подоконника.       А потом, протерев влажные губы, взгляд почему-то больше не заостряется на одиноком горящем фонаре. Зевнув, пару минуточек ещё сидит на холодной плитке, а потом спускается во второй раз и ложится в объятия своего мягкого друга.       Совсем скоро лето, совсем скоро… — возможно, утешение. Или какая-никакая надежда.

***

      Все дни обыкновенные, каждое лето одинаковое. Женя сначала строит себе на него грандиозные планы, по невыполнению которых расстраиваться. Однако в этом году он решил, что, а зачем? Ему впервые захотелось по-настоящему отдохнуть, не бежать за какой-то выдуманной целью, хотя таковой теперь и нет. Он просто всё больше и больше замечает, как выцветают волосы и как всё меньше сил на привычные вещи, и задумывается, что пора что-то менять, а именно — подарить себе полноценный отпуск.       Сам себе он устроить его не может: средствами не располагает, а родителям, скорее всего, не до того. Зато он прекрасно знает, где развеяться точно получится. Поэтому, когда вечером у них дома сидит его любимые бабушка с дедушкой, он впервые легко и просто отвечает, когда его спрашивают:       — Ну что, внучек, поедешь к нам в деревню?       — Да, а когда?       Вроде бы в этот момент у всех на лице промелькнуло удивление, а вот у самых старых — кроткое счастье и искренняя радость. Всё-таки Женя давно не был в деревне, они даже не припомнят, когда он действительно там жил, играл и бегал с другими ребятами. Честно говоря, он сам никого не припомнит, совершенно, за исключением того, кто с ним когда-то давно был в поле и смотрел на звёзды… Но это всё мелочи, возможно, даже сны, потому что мама уверяет, что не ходил он ни в какую ночь ни в какое поле.       Но воспоминание-то есть, поэтому он верит, что на самом деле был и серп луны, и звёзды, и мальчик с ободранными коленками.       — Тогда, Жень, мы приедем за тобой на выходных, — треплет его по плечу дед. Бабка целует его в щёку и крепко, насколько позволяют силы, обнимает.       — Хорошо, — кивает и тоже улыбается. И снова в облаках витает.

***

      Когда он складывает (прячет) глубоко в сумке свою самую любимую и одновременно с этим самую постыдную в мире вещь, он тоже улыбается какой-то особенно цветущей улыбкой. Такую обычно называют воодушевляющей, но у него она лёгкая и тонкая. Обычно такая у него всегда на лице, кто-то из-за неё когда-то назвал его глупым. А ведь помнится до сих пор.       Меньше часа и он поедет в деревню. Он не помнит, как выглядит их участок, домик и так далее по нарастающей. Но ему уже хочется посмотреть на всю живность, что там имеется и, возможно, найти сверстников. Хотя, учитывая тот факт, что он сам, если бы ни это странное рвение в колхоз, ни за какие шиши не согласился бы ехать в деревню… Если повезёт, найдётся подобный ему дурень. А если не повезёт, то придётся самому себя развлекать. Всё-таки надежда умирает последней.       Они — он, бабушка и дедушка — мчатся по дороге, потому что дед любит гнать на высоких скоростях, а бабка, похоже, это не замечает. Сначала Женя пугается, когда глядит на стрелку спидометра, но почти сразу успокаивается. В конце концов даже ба не боится, чего он-то хвост распушил?       Телефон благополучно лежит в дорожной сумке, которая в багажнике. Поэтому Женя слушает радио (или песни с флешки деда, он не уверен). Играют песни про лебединую любовь, красивую, баснословную. Под неё смотреть в окно приятно. Там, за стеклом, показываются то леса, то поля пшеницы или подсолнухов. Небо голубое, чистое, но уже виднеются очертания луны. Вечереет.       Как же хорошо предвкушать время, которое тебя давным-давно покинуло и осталось в детстве и к которому навстречу сейчас едешь. Это запах свежести и карамельных петушков. Такой чувствуешь, когда преисполняешься воспоминаниями о собственном таком далёком прошлом. Позади уже так много всего осталось, а вместе с тем он рос и рос.       Он обещает, что постарается провести это время так, чтобы оздоровить свой дух. Он надеется, что получится, но подкрепляет себя тихо: «Я уверен, что смогу». Женя и вправду сможет. А сейчас можно и вздремнуть, путь-то неблизкий…