Me muero de amor

— Подержите ему голову! Держите, я сказал! Не стойте как болваны! Ну?! — никогда голос Джона не звучал так громко и звеняще. Но и эти звуки тонули, как в вате, ударяясь о побелевшие от страха лица полуголых размалеванных существ, которых трудно было назвать женщинами. Хотя, по факту, они и ими не были. Недомужчины. Господи, как это сборище языческих пугал оказалось рядом с ним? Чертовы стервятники, прельстившиеся аппетитным шуршанием банкнот. Твари, которых не останавливает даже вид скрючившегося в припадке человека. Чьи-то смуглые руки перехватили затекшую кисть Дики, и вся «тяжесть мира» упала на его тонкое запястье. Сердце стучало уже на языке, готовое вывалиться огненным солнцем изо рта. Пот заструился по вискам. Джон ничего не чувствовал. Он видел только изможденное, гибкое тело, принимающее невозможно страшные и неестественные позы, которые сменялись каждые десять секунд, как его живая мимика, влюбляющая в себя людей. — Фредди. Ты слышишь? — теперь из уст басиста выходил только сип, — Фредди, прошу… Напряженная, заломленная в колене, нога резко выпрямилась, хрустнув где-то в суставе. Тело прошил, кажется, последний сильный «разряд» и оно, едва не выскользнув из намертво вцепившихся в него четырех рук, обвисло, почти не имея веса.  — Eres muy feo! (Ну, ты и урод!) — No me jodas. (Отъебись от меня.) Мерзкий шип двух шлюх, раздавшийся подле Джона, окончательно высвободил в нем зверя, который не успел разнести весь номер вдребезги, так как, увидев жуткую картину, ринулся останавливать конвульсирующего Меркьюри. — Держи крепко! — гаркнув сквозь стиснутые зубы, Дики передал обессилевшего и временно затихшего Фредди смельчаку, что все же вызвался помочь, и взглядом, закатавшим двух других любовников в асфальт, окончательно прибил их к захлопнувшейся на их беду двери. Оба судорожно пытались скрыть что-то в руках, передавая друг другу маленький пакетик и отчаянно пытаясь оказаться не тем, у кого он все-таки окажется последним. — Mierda. Mierda (дерьмо), — почти беззвучно шлепали их толстые, как перекормленные личинки жука, губы. — Icierra el pico! — раздался вновь раскатистый голос Джона. Он даже не заметил, как заговорил на испанском, вспомнив услышанное среди обслуги: Заткните рты. Рука сильно дернула за испещренную венами чужую крепкую кисть. Трофей упал прямо к ногам Джона. — Второй? Второй, вашу мать?! Мулат вытаращил свои и без того круглые глаза с неестественно белыми белками глаз и одним движением засунул себе в рот другую дозу. — Куда? — Глухой удар по челюсти рукой, неожиданно ставшей свинцовой, стал ответом на вопрошающий крик и спас от смерти того, кто, ещё неизвестно, в какой степени «покалечил» Фредди. Гладкий полиэтиленовый комок с хлюпающим слюнявым звуком вылетел изо рта ошалевшего от неожиданности мужчины. Джон прижал полыхающую огнём кисть к губам, чтобы не заскулить от боли. Слишком сильно он двинул по морде этого гаденыша. И костяшки пальцев, сжатые в крепкий кулак, просто звякнули об острые иберийские скулы. Щелчок. Будто хруст той самой челюсти. Замок поддался. Метнувшись немного навстречу Дики, оба «попугая» резко открыли дверь, попятившись назад, и выскользнули из номера. Как стадо загнанных тореадором быков, они помчались с гулом по коридору. Худая мужская фигура застыла на мгновение и, тотчас вздрогнув, развернулась к кровати, словно опомнившись от страшного сна. Но кошмар ждал его как раз на этом ложе. Лицом вниз, вытянувшийся, как майка после неудачной стирки, и пропущенный сквозь жернова центрифуги, на постели лежал фронтмен, без пяти минут, культовой группы. Возле него, съежившийся в комок сидел обнажённый и напуганный голубоглазый аргентинец. Он не смотрел на Джона, не смотрел на дверь, которая была порталом в счастливую, в любом случае, жизнь. Его взгляд был прикован к такому же голому человеку, который сейчас выглядел тенью самого себя и, казалось, был вовсе бездыханным. Мокрые волосы поблескивали влагой. Спина и лопатки, раскрашенные алеющими вмятинами из-под пальцев, также покрывал иней испарины. На поджарых боках сочились кровью тонкие нити царапин. Глядя на ягодицы, можно было и вовсе изучать палитру фиолетово-синей гаммы Ван Гога. Не хватало разве что жёлтого оттенка. Впрочем, он не заставит себя долго ждать и проступит через пару часов. Как будто пожелав почувствовать всю боль, что испытывало это тело, Джон с остервенением прикусил губу и затем выдавил из себя: — Пошёл вон, — прозвучало пусто и абсолютно безжизненно. Но это был тот случай, когда равнодушие способно убить. Оно окатило с ног до головы молчаливого латиноса, и парень тихо, как священник в церкви, дабы не нарушить покой молящихся, вышел из номера. А молиться стоило было… Джон опустился на колени и подполз к кровати, на которой так и продолжал без сознания лежать Фредди. Теперь его тело стало тяжёлым как каменная плита. Дики с усилием перевернул лежащего на спину, только сейчас заметив, что следы от пальцев оставили след и на лице, удлинив, нотным станом из отпечатков, полоску губ. — Фредди… — голос потихоньку стал напоминать прежний. Мягкий, ласкающий тембр, призывал очнуться спящую красавицу. Карамельная грудь неспешно поднималась в кротком дыхании. Джон тоже наконец-то смог выдохнуть. Самого страшного не случилось. И хотя у Смерти перед Джоном остался должок с детства. Ей не удалось затащить в свои сети ещё одну не своевременно ушедшую душу. Эту дуэль со смертью он все-таки выиграл. Фредди она уж точно не получит так рано. — Фредди… — к сожалению, имя никак не желало превращаться в волшебное заклинание, которое разрушило бы злые чары и прервало летаргический сон. Оставался лишь самый действенный и проверенный способ оживить прекрасную принцессу, загостившуюся у феи Маб. Губы Дики коснулись губ Меркьюри. Обхватили их в спасительное объятие и вдохнули энергию. Галлон воздуха, не меньше. Воспаленные некогда сексом и любовью, уста Фредди были жутко холодными и неприятно сухими. Джон сделал ещё один глубокий вдох, динамично надавливая на влажную грудь. Ещё раз. Ещё. Ещё. Пока под ладонями не потеплело, как и на губах. Что-то заклокотало и, как больной бронхитом, Фредди сильно кашлянул, шумно и победно выдохнув. — Вот так, любимый. Умница. Всё хорошо, — глупая улыбка озарила лицо Дики, а из глаз едва не покатились слезы. Глупая потому, что он сказал это слово вслух, спустя долгие годы молчания. А Фредди его вряд ли услышал. Он даже ещё не открыл глаза, лишь легонько облизнул вялым языком пересохшие губы. Любимый… Почему, чтобы вытащить из себя самое простое, нужно оказаться в самой сложной, несовместимой со здоровым разумом ситуации? — Сейчас, сейчас… — Дики вскочил, как ужаленный, и начал суетливо метаться по комнате в поисках воды. Но здесь было все, кроме нее: пустые бутылки, выкуренные сигареты, скомканные салфетки, припорошённое коксом зеркальце, использованные презервативы и рассыпавшиеся натюрмортом, сброшенные со стола кем-то, фрукты. — Да, где же, черт возьми, эта вода?! — взволнованно прикрыв рот ладонью, Джон кинулся в ванную и, схватив пустой стакан с недопитым виски — явно прерванный более интересным действом — начал наполнять его водой из-под крана. Стекло мгновенно стало горячим. Кто-то, видимо, забыл вернуть холодный режим. — Черт… — Дики выпустил из пальцев найденную тару, и она звякнула об раковину, треснув и разлетевшись пополам. — Да что же такое? — будто в этот момент кто-то должен был ответить ему и успокоить. Глаза отчаянно мониторили ванную, как вдруг где-то издалека раздалось мычание, переходящее то ли в рык, то ли в блеяние. Джон мгновенно вылетел из уборной и увидел, как Фредди, вцепившись руками в матрас, пытается приподнять верхнюю половину туловища и издаёт не членораздельные звуки. Ресницы захлопали острыми спицами и, будто склеенные, никак не хотели открывать прекрасные ореховые глаза. — Я здесь, — спешно преодолев расстояние в несколько метров и взяв Фредди подмышки, Джон начал усаживать его к спинке кровати. Фредди никак не мог справиться ни с глазами, ни с языком, который истерически облизывал губы, то и дело выпадая розовым бархатом изо рта. Он тщетно пытался что-то сказать. И, наконец разлепив веки, уставился на Джона красными воспаленными глазами, намертво вцепившись в руку Дики. Через секунду его вывернуло наизнанку, знатно задев джинсы басиста. Свесившись с кровати, поддерживаемый руками друга, Фредди окончательно опустошил себя и снова обмяк, тяжело дыша. Его челюсти как-то странно сложились в немного перекошенную гримасу, что Дики ненароком подумал, не схватил ли его инсульт. Он сжал скулы Меркьюри сильными пальцами, четко на них надавив, и они дали слабину. Голова устало поникла на подушке. Слегка проморгавшись, Фред наконец-то сфокусировал зрение и взглянул уже более осознанно. Впервые в жизни Джон видел его таким беззащитным, разбитым и оплеванным. Как в буквальном смысле, — испражнения заляпали и кустистую роскошь на груди, — так и в переносном. Внезапно Джону стало стыдно смотреть ему в глаза. Стыдно потому, что боялся показать свою жалость, которая волком выла где-то в подреберье. Как? Как можно довести себя до такого после того, что ты сотворил с миром? Дики сейчас напоминал себе голубоглазого аргентинца, который еще недавно восседал на огромной круглой кровати, по-блядски распаханной потными, мускусными телами. Злился ли он на Фредди? Пожалуй, что нет. Он не Фредди и не знает, каково им быть. Но, сдается, что очень херово, если тебя бросает из одной крайности в другую под летящий навстречу локомотив. Пауза затянулась. Джон продолжал смотреть куда-то в пустоту королевского номера. Как вдруг ледяные, как мрамор, пальцы едва заметно коснулись его руки. Не ответить на этот жест было уже невозможно, да и просто бесчеловечно. Фредди даже в таком состоянии знал, как обратить на себя внимание. Джон повернул голову и увидел измученного, но такого же безумно красивого Меркьюри. Пожалуй, даже еще более красивого. Черты лица заострились. Изящный, по–готически тонкий нос с высокими, словно своды все того же средневекового храма, ноздрями, острые скулы, как скалы подпирающие его идеальную форму лица, и четкие, разлетающиеся росчерком божественной руки, брови. Даже болезненное состояние было ему на пользу и только подчеркивало его совершенство. Фредди закрыл глаза и, видимо, движения его пальцев были больше инстинктивными, отголоском его вечного страха остаться одному. Джон аккуратно прикрыл его руку своей, и сказал: — Давай, я отведу тебя в ванную. Тебе станет легче.