The price of your life is $10

      Со мной что-то случилось, сомнений больше нет. Не знаю, что вообще происходит, почему и зачем... Страшно ли мне? Нет, не страшно. Я просто не понимаю, что за чертовщина творится, и поэтому немного напуган. В остальном я просто... А к черту, не знаю я! Началось это все еще неделю назад, а сейчас продолжает нарастать. А я даже название этой херни не знаю, вот умора. Так смешно, что даже грустно, потому что с каждым днем становится как-то по-особенному тяжко.       Например, что-то случилось с моими руками и глазами, да и вообще, со всем телом — что-то, что не было значительным, но очень значимым. Забежав в санузел, я машинально кинулся к раковине. Когда я пытался умыться сегодня, то мои кисти непроизвольно сжимались под водой. Подставляя пальцы под струю, я будто чувствовал, что она... Живая? Она лилась, соприкасаясь с подушечками пальцев, ладонью. Лилась медленно, будто с каждой секундой замедляясь на полпути, желая застрять в порах, остаться со мной; недовольно падала в холодную раковину, уносясь потом куда-то в пучину водоворота, что затягивал ее так же медленно и постепенно. Она будто молила о пощаде, цеплялась за мои руки, стараясь заползти под рубашку, а я не давал ей этого сделать. А потом, сполоснув лицо, я посмотрел на себя в зеркало. Не знаю, может я устал? Как-то по особенному видны под моими глазами мешки... И те самые капли, что стекали медленно по лицу, щекоча кожу, будто какие-то черви на трупе, пугали. Поспешил помотать головой, взяв рюкзак, выбежать из этого проклятого места на улицу.       Все живое. Или это один я живой, и поэтому что-то ощущаю. На улице много громких или тихих звуков: что-то шебуршит, клацает, гремит, стучит, а потом собирается в кучу, превращаясь в нелепую гамму неизвестного, отдающегося на фоне. Что-то поменялось, за последние недели произошли перемены. Но я не могу понять, что изменилось. А может, это я меняюсь, а все стоит на месте?       Это чувство повторяется. Стоя тут, возле одинокой металлической лавочки, в жару под восемьдесят по фаренгейту, я опираюсь о стену, а она, будто живая, шебуршит под пальцами, поднимает пыль, печет — прямо от бетонных стен исходит тепло, будто тянущееся ко мне. К горлу снова что-то подкатило, и желание вывернуться, но только уже здесь, а не в коридорах школы, замаячило пышными, яркими красками перед глазами. Мне бы домой: в холод, на кровать, к свежей подушке, или на диван перед телевизором, но точно не сюда. А я пришел к самому пеклу. Идиот.       На улице жарче, чем я думал. Сидеть на металлической лавочке было практически невозможно: из-за палящего солнца, что светило прямо на нее, она неимоверно нагрелась, и теперь казалось, что если притронешься к ней голыми руками, то в то же мгновение расплавишься. Сначала кожица начнет пузыриться, постепенно сползая с костяшек, а затем и сами кости начнут расщепляться, превращаясь в белесый порошок, что рассыпется на металлической конструкции, в конечном итоге испаряясь. Конечно, это невозможно, но ради безопасности своих собственных икр и задницы подкладываю черный рюкзак, который недовольно, будто по-настоящему, зашуршал подо мной, а затем притих. Я посмотрел вперед — за решетку, которая была в виде пчелиных сот, ограждающую всю территорию школы от улицы — и, кажется, заметил мираж. Небольшая полоска светлого, с оттенком голубого, цвета, аккуратно переливающаяся на свету белыми и бирюзовыми оттенками, будто озеро, что приглашало искупаться в этот душный денек. Я бы искупался, ну или порыбачил, хотя с первым были бы небольшие проблемы: я плохо плаваю и далеко от берега не уплыву. На самом деле, воду я люблю. Когда-то даже мечтал побывать на морских просторах, а особенно повидать мертвый штиль. Я часто представлял ночь, холод и треск цикад над головой, которые что-то там мелят между собой; я побежал бы по дорожкам, обходя различные прилавки и дома, бежал долго-долго, а когда прибег, то просто наслаждался бы морем. Море — это не какая-то отстойная, грязная речка или озеро, которые имеются в нашем городе. Море свежо пахнет, а еще оно соленое и холодное. Морские запахи кружат голову, а песок под ногами заставляет охлаждаться, ежиться, желать окунуться с головой в морскую пучину. Я закрою глаза. Темнота сразу же заставит мозг заработать, словно моторчик, уже раскачивая тело. Пошатнусь, как и вчера вечером перед кроватью, делая пару шагов вперед — до тех пор, пока ноги не буду по щиколотку во влаге. Открою глаза, но не успею притормозить, потому что упаду лицом в море. Вода окутает, станет тихо и спокойно.       Замечтавшись я совсем отвлекся от миража, что, кажется, стал еще больше, чем был до этого, и теперь шевелился, трясся, будто огонь. Горячий воздух волнами поднимается от раскаленного асфальта, лавочки, деревьев, моей собственной кожи и стен школы, а какой-то кустик, прямо рядом со скамейкой, тихо зашевелился, дотрагиваясь до моего предплечья сухими листьями. Удивляюсь, как они еще не сгорели под лучами этого палящего солнца. Стучу грязным кроссовком по асфальту — звук отдается тихо, и с земли поднимается плотный клок пыли и песка. Грязно.       Сегодня очень тихо. В кабинетах, в коридорах, во время ланча — все молчали, понурив головы, стараясь быстрее проскользнуть в санузлы — единственные места, где было всегда прохладно и так же тихо. Слышал, кому-то стало очень плохо, и он ушел. На улице тоже все было бесшумно. Настолько, что даже ни одна машина за минут десять не проехала, хотя сейчас полдень, а это разгар дня. Людские разговоры тоже не были слышны. Все вымерло под солнцем. Оно убьет нас когда-нибудь, как и говорит тупица-Джон, который верит в гороскопы и всеобщие заговоры против людей, которые замышляет правительство.       Повернул голову влево — там, в новостройках, что были выстроены буквально на той неделе, были распахнуты все окна квартир, но я уверен, что это никого не спасет от душного марева. Видно, как на седьмом или шестом этаже какая-то дамочка развешивала разноцветные полотенца; ниже на два этажа мужчина курил, стоя в белоснежной майке, смотря куда-то вдаль; на последнем, самом высоком этаже, сидела черная кошка, смотря вниз. Отдаленно, где-то, где я практически не бываю, в центральной части города, кто-то кому-то просигналил. Громко, практически оглушительно. Раз сигнал. Два сигнал. Раз-два. И все. Снова тишина. На небе не было ни одного облачка, а листья деревьев даже не думали шелохнуться — ни одного признака такого необходимого ветерка, а ведь пассаты были бы сейчас очень кстати.       От раздумий и самобичевания меня отвлекает грохот железной двери, скрип замка, а затем удар о бетонное строение. И снова тишина, что уже успела надоесть, да и на мозги порядком давит.       Мне не нужно смотреть, слушать или делать какие-то телодвижения в сторону двери. Я знаю, кто пришел, и сейчас разговаривать ну совсем не хотелось. Просто не сейчас: стыдно, все же. Я сразу же начинаю ретироваться в разные стороны, думая, куда себя деть, и как бы побыстрее свалить. Если пройду направо, то упрусь в тупик и придется лезть через ограду, а она — зараза — прямо на верхушке погнута, и я практически со стопроцентной вероятностью порву себе всю рубашку, а потом и от матери нагоняй получу, да и он может пойти следом. По неволе опираюсь руками о лавочку и тут же начинаю шипеть, словно змеюка. Черт, больно — лавочка то до сих пор очень горячая и жжется. А еще можно пройти мимо него, но тогда он остановит и заставит говорить. Ну что за херня. Рука больно запульсировала, а перед глазами все поплыло, затем и вовсе потемнело, потому что быстро вставать — не лучшая идея. Поджимаю губу, замычав, запуская все ту же болящую ладонь в волосы. Выдыхаю. Не сбежать. Безнадежно плюхаюсь обратно на рюкзак, пару раз моргая. Темнота проходит медленно, позволяя постепенно вглядываться в окружающие объекты. Все, что успеваю заметить — оголенный бок прошедшего мимо.       Торд свалился на лавочку, моментально растянувшись на ней, даже не покорчившись от кипяточного металла. Понты; знаю же, что заболела спина, да и выругаться захотелось, но он молчал. Я не видел, но точно знал, что Торд делает, как это делает, и даже то, с каким выражением лица Торд что-то вытворяет. Поэтому я просто отползаю, садясь где-то на краю, свесив ноги, будто две сосиски, с лавочки, смотря куда-то в сторону. Влево, вправо, на куст или на единственного человека за эти пятнадцать минут, который шел по пустым тротуарам, почесывая шею, неся какой-то пакет, но не на Торда. Мне неловко. Есть шанс встать и выбежать, но руки у него длинные, и он просто схватит меня на половине пути... Еще и свалюсь на землю, ну нет, так не пойдет. Остается ждать?       Я знаю, что Линдберг смотрит. Пялит долго и пронзающе, изучает, совершенно не стесняясь повернуть в мою сторону голову, смотря в упор. Я знаю, что сейчас он нахмурился, сузив свои глазюшки. Пальцы как-то сами сплетаются между собой. Снова жарко. По телу проходится волна чего-то неизвестного, и меня передергивает, а потом я тру ладонями о свои шорты — влажные и мокрые, я весь вспотел. Снова.       Я смотрю вперед, на собаку, которая разлеглась под небольшой тенью здания продуктового магазина, время от времени повиливая своим облезлым хвостом, отгоняя надоедливых паразитов в лице мошек и мух. Это Хьюберт — дворняжка, что любил отбирать у людей горбушки хлеба или целые куски огурцов, когда они выходили из этого самого магазина. Кто назвал этого старого пса Хьюбертом, почему у него нет хозяина, и почему он такой злой и вонючий, я не знаю, но мне он напоминает Маффина — нашу собаку породы тедди-рузвельт-терьер, только вот в размерах они совсем разные, да и по характеру Маффин злая, как сука — коей и является — и любит кусать руки, а еще пальцы ног, гавкать на всех без разбору, а потом скулить, когда с ней не погуляли. Хьюберт же просто любит красть чужую еду. Они были бы отличными партнерами в этом деле.       Торд подсел ближе. Это чувствовалось: старая лавочка под его весом прогибалась, а еще я услышал, как он недовольно хмыкнул. Торд согнулся пополам, уперевшись локтями в собственные колени, подперев голову рукой, продолжая смотреть в упор. Замечаю его сдвинутые к переносице брови, даже не смотря на него. Мог бы еще ближе сесть, да в лицо заглянуть, давай! Я же экспонат! Это так напрягает... Но Торд лишь тихо выдыхает:       — Тебе стоит почистить обувь. Вон, носок замарал. Принести тряпку?       — Прости.       — Что?       Я поджимаю губы, наконец переводя взгляд на Торда, сталкиваясь с его озадаченным, но все таким же серьезным лицом. Руки чешутся от пота, и мне хочется уйти. Потому что Торд молчит, не продолжаю свою очень-интересную-и-полезную болтовню о моей грязной обуви. Он всегда так: делает вид, что ничего не понимает, что не при делах; выманивает из тебя все до последнего слова, а потом говорит многозадачное "аа", и отмахивается, будто все нормально и про это он давно забыл. И сейчас это повторится. И я снова буду в роли дурачка, который зациклился на существенной мелочи и теперь думает только о ней. Как всегда. Привыкли.       — Прости, что заблевал тебя в коридоре. Я не хотел. Мне просто стало плохо...       Рука скользит по холодной, мокрой шее, и я почесываю затылок. Надо бы постричься: волосы на затылке немного отросли, и теперь кололись. Снова как-то то ли затошнило, то ли просто стало паршиво и плохо. Глотку сожмало, а веки стали непроизвольно закрываться. Спать. Точно, захотелось отрубиться, и проснуться, пожалуй, через неделю. А можно и через две. Нет, лучше вообще не просыпаться.       — Аа... — О чем я и говорил. Он усмехается куда-то в землю, и снова смотрит на меня. — Забыли. Я в химчистку закину, там за часа два все отстирается и будет, как новенькая. Тем более, теперь у меня есть оправдание, почему я хожу без футболки. Ты из-за этого такой кислый, Том?       Торд отталкивается ногами, прижимаясь ко мне своим плечом и боком, что такие же — сука — горячие и мокрые, как и мои ладони, как и моя шея, как и мои чертовы ножные икры. Неприятно поежился, но сдвинуться не рискнул, ведь он снова подсядет, снова прижмется, снова завоняет своими сигаретами и потом.       — Иди сюда. — Как-то совсем уж ласково звучит. Торд кладет руку мне на плечо, и резко тянет на себя, вдавливая в свой мокрый, большой бок. Обреченно мычу, пока он треплет меня по волосам. — Ты, Глупый. Хватит думать о пустяках. Я себе новую куплю, если не отстирается.       Меня ущипнули за бок. Я дернулся, подняв на него глаза. Его лицо расплылось в зловещей улыбке, и он снова ущипнул меня, но уже сильнее — за живот через рубашку. И еще. И снова, и снова.       — Эй. Ха-ха, Торд, прекрати! — Я рассмеялся, стараясь перехватить его руку, пока он умело и беспощадно щипал меня за щеки, руки, шею и бока. Больно и смешно. — Торд, ха-Ха, заебал! Ха-Хах-...       Все это прерывается грохотом железной двери, мужским — только сломавшимся — голосом и женским смехом, который бьет по ушам, но в то же время привлекает излишек внимания, и я отлепляюсь от Торда, смотря на распахнувшуюся дверь, что подняла клубок пыли, полетевший в нашу сторону. На всякий случай прикрыл веки, жмурясь. Сзади послышалось недовольное цыканье, и я прыснул через сомкнутые зубы. Зверюгу спугнули. Придурок-Джон, его дружок Эдуардо, у которого явный девиз "усики — проход в трусики", а еще две светловолосые девицы с кучей разноцветной косметики на глазах и губах появились передо мной, совершенно не замечая нас, сидящих на скамье. Слышу, как Торд отсаживается от меня — совсем немного, —откидываясь на лавочку, скатываясь по ней немного вниз, шебурша чем-то у себя в кармане джинс.       — ...А потом он закричал, ну не идиот ли! — Присутствующие заливаются смехом, а Эдуардо лишь гордо поднимает подбородок, поджимая в улыбке губы. Джон, посмеиваясь тише всех, достает зажигалку из кармана, между делом смотря в нашу сторону.       — О, привет, Том. — Говорит Джон беззлобно, машет рукой, зажимая губами дешевую белую сигарету, передавая огниво своим друзьям. — Чем ты тут занимаешься? Хуем груши околачиваешь*?       За его спиной с новой силой послышался гогот, больше похожий на одышку, а Эдуардо вообще согнулся пополам. Я уже было собираюсь ответить, чтобы он шел, куда ему там надо, но меня опережают:       — А вы? Сейчас урок, чего забыли за школой?       Все резко затихают, смотря мимо меня. Из-за моей спины высовывается Торд, раскачавшись, падает на собственные локти, которые тут же упираются в колени. Он довольный, как кот, лыбится во все тридцать два. Как бы миленько это не выглядело, его глаза опасно блеснули. Попались. Вижу, как на лице Джона проскальзывает недоумение и ужас, а потом он неловко ретируется, высовывая изо рта сигарету, пряча за спину. Остальные так же недоуменно пошатнулись к двери. Торд знает каждого из них по фамилии, поэтому никто не пытается сбежать. Вот и все. Конец и хуям, и грушам, и веселью тоже.       — Ох, ха-ха... Здравствуйте, Торд. — Смотрю на того самого Торда из-под тишка, а тот прищуривается, кивая на приветствие. Стараюсь скрыть лыбу, потирая нос костяшками пальцев. Их опасения мне вполне понятны, потому что Торд никого не сдает, если никто не создает ему проблемы. Но эти двое создают: Эдуардо на той неделе разгромил половину спортзала, пока черлидерши — какого-то хера — рисовали плакаты прямо в том самом спортзале, и акриловая несмываемая краска разлетелась по всему помещению, окрашивая не только пол, но и стены, и реквизит в яркие оттенки голубого, красного и зеленого; а Джон, пока Торд намывал пол, пронесся мимо него, пихнув случайно, на ходу ведро с грязной водой, что разлилась по коридору. — А мы это... Гуляем? Жарко тут, фуу-ух... У нас урока нет, ха-ха...       — Все учителя на местах. — Торд кладет голову на мое плечо, зловеще понижая голос, хищно смотря на парней. — Прогуливаете?       Лицо Джона вытягивается, а Эдуардо трет руки, стоя за ним, мнется с ноги на ногу.       — Пожалуйста, не нужно говорить учителям... Мы все почистим, если надо!       — Да-да! Я помою весь спортзал!       — Я буду убирать за вас неделю в буфете, пожалуйста!       Меня не хватает, и я смеюсь, складываясь пополам, держась за ушибленные ребра. Смеюсь бесшумно, смотря сквозь полуприкрытые веки на парней, что в ответ смотрели в мою сторону, злобно шикая, надеясь, что это облегчит их наказание. Линдберг щипает меня за бок своими длинными пальцами, вызывая новую волну смеха, и так же смеется, но уже в голос, громко и размашисто. Пришедшие сжались.       — Ха-ха! — Он успокаивается, складывая на груди руки, вдавливая меня своей головой в спинку скамьи. Предплечье обжигает, и я тоже постепенно затихаю. — Не важно: я не охранник. Сигаретки не найдется? — Обращается он к парням, скользя головой по моему плечу, выпрямляясь, потягиваясь. Все выдохнули, расслабившись, а женская половина компании даже вышла вперед, облокачиваясь о стену рядом со мной.       — А, д-да... Минуту! — Джон бегло шебуршит в кармане, доставая пачку, а за ней и сигарету.       — "Верблюд" с кнопкой... Ну и дрянь. — Недовольно подмечает Торд, принимая сигарету с зажигалкой, прикуривая. Я жмурюсь: запах сигарет меня всегда напрягал. Он тягучий и горький. Торд понимает это, поэтому отворачивается в противоположную сторону, чтобы дым не летел на нас. — Меня тут нет.       Женская половина тихо смеется, а я, расслабившись, расплываюсь на лавочке. Джон недоверчиво смотрит в нашу сторону. Я жестом показываю, что все в порядке и все свои, и через время идиот-ссыкло-Джон продолжает разговор, и все его подхватывают. Он говорит об оценках, о совете директоров, о беременной старшекласснице и о каком-то нарике, дозу которого нашли недавно в соседней школе, прямо под партой. Я время от времени вставляю свои комментарии; близняшки, как выяснилось, вообще не из этого заведения, но оказались здесь, а потому что Эдуардо умостил их посидеть, да покурить. Дамский угодник, а как же. Между делом в какой-то момент завязался разговор:       — Том.       Я поднимаю голову, прикрывая глаза: солнце сместилось, и теперь светило прямо в мое лицо, из-за чего видеть хоть что-то было весьма проблематично. Джон нерешительно жмется, стряхивая пальцами сигаретный пепел, что падает ему чуть ли не на штанину. Он лыбится, как идиот, делает шаг вперед. Затягивается. Выдыхает. Еще раз. Я недовольно хмурюсь, и он это, будто ментально, прочувствовал, наконец продолжая:       — У Мэттью зачет прошел, слышал? Который Булман. Ну вот, он решил как-то отпраздновать: на пятерку сдал. Хочешь с нами посидеть? У меня, после занятий. Там компания небольшая, ты всех знаешь. Мм?       Он закадычно мычит, затягиваясь. Я жмурюсь от запаха дымки, которая долетает до меня и с его и со стороны Торда. Недовольный Эдуардо бурчит что-то про то, что я им малину сру, что лишний и вообще не соглашусь, потому что книжный червь. А Джон продолжает смотреть. Он улыбается, зажав между пальцами свою сигарету, смотрит маленькими глазюшками, светит своими ямочками на щеках. За мной зашевелился Торд. Как же тут отказать?       — Можно. Но только если принесешь сидр того деда с твоей улицы: он у него классный.       Джон закивал и заулыбался еще шире; женская половина снова захихикала, тоже затягиваясь. Джон жестом показал мне подвинуться, чтобы сесть. Я тоже заулыбался, предвкушая, как тот завопит от "радушной" теплоты скамейки, поэтому постарался быстрее двинуться, но наткнулся на препятствие в виде бока Торда, который даже и не думал сдвигаться. Но когда я поднял на него взгляд, то увидел, что Торд уже смотрит на меня, докуривая свою сигарету, расслабленно держа ее между пальцами. Я нахмурился, остановившись в полуприседе, вопросительно вскинув бровь.       — Я тоже хочу сидр.