The price of your life is $10

      В каждом возрасте есть свои обязанности, которые люди просто не могут нарушить, а если и делают это, то порицаются сильнее, чем какие-то педофилы-насильники-оккультисты восемнадцатых веков. В младенчестве ты обязан агукать и есть кашу с ложки, не разбрызгивая все по сторонам, носить крест на груди, а еще должен как можно быстрее сказать "па-па", потому что тогда отец будет более благосклонен к тебе в будущем: как это работало, никто не знает, но если ты говорил "ма-ма", то вырастал под ремнем отца, что странно, потому что лично я говорил "па-па", но тычки получаю хотя бы раз в неделю со стабильной регулярностью; в пять лет ты должен знать как минимум две молитвы, правильно креститься, а еще знать, где находится право, а где находится лево, потому что, в противном случае тебя оставляли вместе с другими детьми в пустом кабинете, и заставляли, как в армии, крутиться по команде; в десять в твои обязанности входит прогулка с собакой каждый день в течении шести дней в неделю, не считая праздники, самостоятельное закладывание грязных носков в корзину для стирки, игры с другими детьми в теннис или баскетбол с дырявым мячом, а еще получать "В" за самостоятельную по математическому предмету. С четырнадцати начинаются проблемы: ты просто обязан быть как все, поэтому, когда в школе начали ползти слухи, что Маргарита поцеловала кого-то, какой-то парень курил сигарету в подвале школы, а очень-умный-но-на-самом-деле-безмозглый-но-очень-богатый-Джон устраивает у себя в доме вечеринку и дает попробовать сидр, ты обязан делать так же, а лучше в больших количествах. Если есть деньги, конечно же.       Сказать, что в чужом жилище лучше пьется - ничего не сказать. Потому что не нужно заботиться о том, как ты сломаешь какую-нибудь тумбочку во время веселого застолья, крутясь вокруг своей оси, стараясь натянуть штаны, у которых оторвалась последняя пуговица, или перевернешь чашу с пеплом покойного деда, которого ты и в помине не помнишь, не знаешь, но он важный член твоей семьи, которого ты должен уважать. А еще еду и выпивку приносишь не ты. Точнее, иногда ты, но когда это происходит, ты находишься у себя дома, и это просто замкнутый круг.       Джон напиздел - людей было столько, что можно было заполнить пять уличных кабинок на посрать. А в них вмещается по три человека и одна маленькая собачонка. Я проверял. Но ничего, это было очевидно: цепная реакция, потому что когда Джон позвал Мэтта, Мэтт позвал своих друзей, а те, проболтавшись своим знакомым, тоже решили заглянуть и отпраздновать что-то там - они редко вникают в суть, так что тут и там можно было услышать "а где именинник?" или "кто откинулся?". Поэтому, проходя через красивые кустарники какой-то диковинной розочки, медленно умирая от жаркого солнца, что светило даже на закате, когда все вокруг покрывается мокроватым маревом, а мошки выползают из всех щелей, так и норовя залезть в твои собственные щели, последнее, чего бы ты действительно хотел, это открыть роскошную дверь с золотой ручкой и увидеть там толпу каких-то незнакомых рож и еще одну виноватую морду, что машет тебе ручкой. На минуту задумываешься, стоит ли тебе идти туда, или, может, лучше завалиться в прачечную и проторчать там несколько часов, потому что, да, только там есть мрази-кондиционеры, которые исправно работают и действительно охлаждают твои потные ляжки, но ты не успеваешь ничего сказать, потому что твой друг пихает тебя внутрь, закрывая за собой не такую уж и желанную дверь, и ты попадаешь в пекло.       Разочаровало скорее не количество человеческих туш на один квадратный метр, а запах. Воняло тут знатно, и везде по-разному: потом, спиртом, сладких, горьким и говном. А еще жара, хоть в доме и было около трех - трех, мать вашу! - кондиционеров, они все равно не справлялись со своей задачей.       "Почетные" гости сидели на диванчиках и в кресле качалке. Подобной чести удостоен я не был, поэтому собирался немного перекусить какими-нибудь острыми чипсами или залезть в холодильник, украсть оттуда парочку салатов, и сожрать их, пока никто не начал требовать дележки, но Торд взял меня в охапку, усадив рядом. Он, кстати, тоже не был почетным гостем, но все почему-то подумали наоборот, быстро ретируясь с диванов. Кто-то узнал в нем уборщика, и на пару минут празднование стихло, но когда Линдберг утащил со стола пару пачек тех самых отрыжно-острых чипсов, все почему-то расслабились, продолжая отдыхать. Места мало, да и жматься к чужим бокам не хотелось - на улице все еще жарко, мне все еще мерещатся черви под кожей, а моя обувь все еще заблевана.       Через пару минут подтягиваются хозяин дома и сам гвоздь программы - Мэтт, который сдал экзамен на хорошую оценку, что удивительно, потому что в счете он уж точно не был силен.       Завтра суббота, а это значит, что проблем быть не должно, поэтому тянусь к стакану с желтой жижей, надеясь, что это не чья-то моча, и делаю пару глотков. Горло опаляет сладковатая жижа, и меня передергивает с непривычки. Да и вообще, я тут ненадолго - Маффин нужно выгуливать каждый день по часу, иначе она обоссыт все углы, и тогда я получу нагоняй от матери, а еще ремень от отца. Бардак какой-то.

***

      Голова знатно кружилась уже через час. Все вокруг было смутно знакомым, но в тоже время абсолютно далеким. Дежавю, только наоборот. Люди раззадоривались, орали и смеялись. А еще блевали. Прямо на диван. Два раза. Кажется, меня самого сейчас вывернет. Пить не хотелось совсем. Вообще, алкоголь, как минимум, вреден для здоровья недо-спортсмена, а, как максимум, еще и горек на вкус, даже если это сидр, отличающийся слащавостью. Не хотелось пить в принципе, потому что это было как-то неправильно, неэтично... Хотелось уйти домой и съесть какую-нибудь шоколадку, или испечь вафель, которые обязательно подгорят, но ты все равно их съешь с каким-нибудь сиропом, потому что старался, а не вот этот балаган. Хотелось, чтоб мать вот прямо сейчас позвала к себе, и, в тайне от отца, дала пару купюр, чтобы купить комиксы с супергероями, а потом прятать их под кроватью вместе с грязными носками. Хотелось поиграть в приставку и погулять на улице, показаться на горках и походить под зонтом в сезоны редких дождей. Хотелось наивности и теплоты, а не удушающей жароты и стеклянных глазок. Хотелось домой.       Неловко было всем: Мэтту, который постепенно начинал замолкать после максимально подробного рассказа о том, как он упросил какого-то парня написать ему пару-тройку заданий, а вышло почти на весь тест; Эдуардо, который вжался в угол дивана, чтоб не заляпать себе свои отстойные штаны в чьей-то отрыжке; а еще особенно неловко было Джону. Он старался не показывать этого, натянуто улыбаясь, посмеиваясь с шуток о бобрах и строителях, а еще воротил нос от дыма, что шел из-под стола, говоря, что все в порядке, но я знаю - он бы съебался отсюда, будь это не его дом. И не понятно, почему терпел, хотя ясно, что пиздюлей ему вставят отменных за то, что диван провоняет дымом.       А дело все в том, что прямо сейчас, лежа на Джоновых ногах, покуривая свои вонючие-гавно-сиги, разлегся под столом Торд. Зачем он туда залез - не ясно, но на голову сразу навалилось много мыслей, и, не задумываясь, выпаливаю с какой-то озадаченностью:       — Я сейчас.       И в тот же момент ныряю под стол, скатываясь с белого дивана, ударяясь в последствии лбом о столешницу, плюхаясь на прохладный пол. Голова запульсировала от излишних телодвижений, и я тру лоб под хихиканье напротив; поднимаю глаза. Торд, будто ждал, смотрел на меня, улыбаясь в свой тридцать один. Он улыбался. Его зрачки блестели от света, который я впустил, не задергивая скатерть. Торд тяжело дышал, медленно моргая. Интимно. Кажется, будто под этим самым столом, была совершенно другая атмосфера: тихая и навязчиво-душная, что казалось, будто ты проник сюда в пикантный момент, застукав кого-то. Закрываю за собой "проход" скатертью, прочищаю горло:       — Чего тут рассиживаешь?       — Место заблевали.       — А ты на кресло сядь.       — На кресле сидят папочки.       — Папочки?       — Ага - Торд посмеялся, отлип от чужих ног, которые тут же отодвинулись в другую сторону, присаживаясь в позу йога, но более скрюченную и корявую. Собственно, ему такой образ подходит. - А ты чего тут? Там рыженький про задание по математике говорил.       — Ну как же - тебя проверить. - Чешу нос: воняет табаком. - Он постоянно говорит, уши вянут.       — О как. - Комично, будто удивленно выплевывает Торд.       А потом глаза его становятся очень серьезными и пронзительными. Торд щурится, всматриваясь в меня. Щурится так, будто в глаза ему светит лучик, а сам он старается развидеть что-то вдали       Чувство в груди странное, когда он вот так смотрит. Вокруг все постепенно затихает, а гул снаружи становится более неразборчивым и больше походит на шум с улицы. На мои плечи что-то давит, и я под этим давлением сутулюсь, смотря на Торда, который выглядел, как и раньше, ничуть не изменяясь. Я и он. Он и я. Одни. Вместе. Так было и раньше; чаще, чем, возможно хотелось бы. Мы сидели с ним вместе каждый вечер и играли во что-то. Торду нравились прятки, а мне нравилось бегать. И я всегда старался спрятаться там, где сам никого никогда бы не искал. Торд знал это. Торд смышленый. Он играет нечестно. Он подыгрывал мне каждый раз, когда мы делали это, и пока я радостный кричал, что, да, мать вашу, я молодец, и я выиграл, он разогревал мне новую порцию сэндвича в своей старой микроволновке, которая жужала очень громко. Как он приносил мне эти самые сэндвичи, а потом говорил, что мы пойдем гулять. Он всегда сдерживал свое слово. Он водил меня на прогулки каждый раз, когда я просил, даже если не был в настроении. Он всегда был таким заботливым, как старший брат. Торд хороший друг. Прекрасный друг. Но почему тогда все это прекратилось в один момент? Сейчас, я будто вернулся в те самые дни, когда можно было не заботиться о том, что ты должен быть таким, как все, стало так больно, но в то же время спокойно. Не хотелось уходить.       — Домой не пора? - Спрашивает он невзначай.       — Не пора! - Ложь, я бы давно свалил, но так не принято. Еще одна ложь: я очень хотел остаться. Такого ведь больше не будет. Давно не было, и сейчас не будет. Воспоминания хлынули, как из открытого крана, и я цепляюсь за каждое из них, хочу вернуться, как маленький ребенок.       — Да у тебя глазки бегают.       — Что? - Выдавливаю смешок невпопад.       Всегда он так. Понимая, что я не знаю большую часть подобных выражений в силу неиспользования их в обычном, своем коллективе, Торд ничего не объясняет, аля "догадывайся сам", продолжая пялить, напряжно затягиваясь:       — Давай-ка собираться. - Говорит он со строгостью, но сразу тушуется, прокашливаюсь. Торд приподнимается, растягивая руки, намереваясь выкарабкаться.       Не надо, Том.       — Давай посидим. - Я выпаливаю это случайно, совсем не задумываясь, почти истерично. Мне так хочется окунуться в эти воспоминания. Это даже не звучит, как просьба - скорее неумышленное, скромное желание. Мне стало плохо, в глотке запершило, захотелось разреветься от досады. Прекрати, Том.       — Мы и так.       Пожалуйста, давай посидим, Торд, пожалуйста.       — Нет, я имею ввиду... - И тут я вспоминаю, что мы не дома. Вспоминаю и то, что он взрослый мужик, что он не станет снова играть со мной в игрушки, что не будет больше разогревать еду на обед, потому что родители снова наказали меня за что-то. Я вырос. Я не должен вести себя так. Не с ним. - Ладно, пошли.       С горечью усмехаюсь, уже думая, как буду прощаться с Мэттом, желая ему чего-нибудь этакого, как буду выходить в душное марево, зато со свежим воздухом, как пойду в прачечную и усну на скамеечке под кондиционером, и хозяин этой прачечной оставит меня там до утра, думая, что я не имею дома. И я останусь, а к утру вернусь домой: меня отругают, отпиздят, а Торд скажет, что это было глупо, и продолжит что-то склеивать. Как и всегда.       Приподнимаю таз, начиная подниматься, вылазить из-под стола, но меня резко хватают за плечо, скидывая вниз. Плюхаюсь на чужие коленки, упираясь спиной в грудь. Чертыхаюсь, больно ударяясь копчиком о пол. Его голос звучит строго и требовательно:       — Рассказывай. Торд тушит сигарету возле моей руки о пол: она шкварчит и шипит, и я резко одергиваю руку, чтоб ничего себе самому не прожечь. В мои волосы зарываются пальцы, а потом нос утыкается в макушку.       Нельзя, нужно идти.       — Торд, хватит. Пошли уже, тут жарко. - Все как тогда. Как несколько месяцев назад, как раньше. Аж разреветься хочется, потому что такого не будет. Скоро все закончится. И сидр, и школа, и тошнота, и Торд. Его тоже скоро не будет.       — Давай посидим.       И я сдаюсь. Сдаюсь, отдаваясь эмоциям, отдаваясь прошлому. Из-за разницы в размерах я совершенно удобно разваливаюсь на нем, прикрывая веки. Тоска резко отступила, позволяя ностальгии и теплому чувству уединения поселиться где-то внутри. Тревога так никуда и не ушла. От Торда пахло табаком, как и всегда, и сейчас это чувствовалось как никогда ярче. Было жарко, но руки Торда были холодными. Я поерзал. Если бы нас видели...       Неправильно.       — Отец думает переехать.       Руки Торда вздрагивают, но он сидит так же, как и до этого. Чувствую, как он кивает, и я продолжаю.       — Это пока лишь размышления, но, возможно, через пару месяцев уедем. - Нельзя рассказывать такое, но так хочется поделиться новостью хоть с кем-то. - Мы не решили куда, но...       — Мы?       — Родители. Привычка, ты знаешь.       Торд всегда говорил, что есть я, а есть родители, и если в обсуждении я не принимаю никакого участия, то не должен приплетать себя к их числу. В первый раз, когда Торд подметил это, было странно, будто у него другой менталитет. Хотя, может, так и есть. Демагогия какая-то.       — Надолго ты с ними уедешь?       Мои губы содрогаются от новой волны грусти и понимания. Ничего больше не будет. Никогда. Ни города, ни прачечной. Ни-че-го.       — Торд, мы уезжаем навсегда.