Я тебя выдумал

Белоснежная невесомая вуаль комкается и взлетает вверх, подхваченная резким порывом ветра, ворвавшимся в распахнутое настежь окно, которое кто-то забыл запереть. Бури не миновать. Ненастье ежесекундно набирает обороты, грозясь обрушиться своей яростью на мирные людские головы. Так и норовит ворваться внутрь, в каждый уголок дома, дабы растормошить всех, кто посмел спрятаться от низвергающегося гнева. Вот уже распахнутая оконная рама тревожно постукивает по стене, словно «разговаривает» азбукой Морзе, предостерегает, буквально кричит об опасности, но все её старания тщетны. Более того, этот звук перекликается с другим, доносящимся откуда-то из глубин старого поместья, словно застывшего в сумраке ночи. Лишь редкие настенные бра в виде горящих свечей испускают тусклый жёлтый свет, едва-едва освещающий вытянутый коридор с множеством окон, за которыми почти ничего не видно и от этого становится ещё страшнее. До мурашек по коже и пробивающего озноба. Но размеренный постукивающий звук настойчиво привлекает к себе внимание. Там, в сердце поместья, кто-то есть. Кто-то, затаившийся в комнате с запертыми окнами, заложенными всяким хламом, чтобы ни у кого даже мысли не возникло открыть их. Застоявшийся тяжёлый воздух настолько плотный, что почти ощутим, и с большим трудом проникает в лёгкие. От витающей в нём мелкой пыли свербит в носу и хочется чихнуть, но нельзя! Кажется, любой громкий звук разрушит устоявшуюся атмосферу, да и само поместье, которое сложится, как карточный домик, похоронив под обломками незваных гостей. В комнате слишком тесно. И даже высокие потолки не помогают избавиться от накатывающей клаустрофобии, сжимающей тисками грудную клетку. Складывается ощущение, что это какой-то бункер, в котором укрываются сотни людей, откидывая на стены и пол безобразные тени, пляшущие в такт пламени свечей, застрявших в ветвистом канделябре. Но движутся только тени. Фигуры обездвижены, потому что это всего лишь бездушные скульптуры, приставленные одна к другой. Какие-то больше походят на человека, какие-то совсем неотёсанные и грубые заготовки, лишённые всяких признаков того или иного объекта. И где-то между ними, ссутулившись, затаилась сама жизнь. Молодой парень в бесформенной одежде светлых тонов, поверх которой накинут чёрный рабочий фартук, сосредоточенно вглядывается в кусок белого мрамора, просчитывая, куда лучше приставить острие долото, чтобы получить нужный изгиб. Приняв решение, он легонько ударяет молотом об ударную поверхность инструмента и просчитывает следующий шаг. И так по кругу бесконечно долго, пока прямоугольный камень не начнёт обретать формы. Смоляные волосы, падающие на глаза, припорошены белоснежной пылью, словно инеем, накидывая скульптору пару-тройку ещё не прожитых лет. Оголённые участки кожи, кажется, пропитались этой пылью насквозь, и теперь имеют меловой оттенок, словно сам скульптор — это ожившая фигура, создающая себе подобных. В приоткрытую дверь врывается бой старинных напольных часов, отсчитывающих ровно 12 ударов — полночь. Сосчитав мысленно каждый из них, парень с трудом выпрямляет спину, уронив отяжелевшие руки. Запрокинув голову, выгибается дугой, прогибаясь в пояснице, и испускает мягкий стон. Отложив на деревянный стол инструменты, продолжает разминать окаменевшее тело, наклоняя голову из стороны в сторону, от чего шейные позвонки благодарно похрустывают, расслабляясь. Обтерев меловые руки о фартук, парень осматривает скульптуры тяжёлым взглядом тёмно-карих глаз, словно выискивая что-то. Всматривается в созданные своими руками образы, хмуря брови. На лице проскальзывают нотки недовольства и раздражения, а усталость так и давит на плечи неподъёмным грузом. Втянув нижнюю губу, парень шаркающей походкой подходит к одной из скульптур, вставая к ней лицом к лицу. Да, это, определённо, завершённая скульптура. Выполненная в человеческий рост, она стоит наравне со своим создателем, словно бросая вызов. Обнажённая фигура незнакомца застыла перед взором скульптора со вскинутыми руками, согнутыми в локтях, словно в вечном ожидании чего-то. Или кого-то. Парень осторожно касается шероховатой поверхности тонких запястий и скользит вверх, к рельефным плечам, будто под подушечками его пальцев и впрямь ощущаются напряжённые мышцы чужого тела. Легонько мазнув пальцами по выпирающим ключицам, скульптор вскидывает руку и касается ладонью впалой щеки, всматриваясь в невидящие глаза напротив. Он чувствует жизнь. Он отказывается признавать, что это всего лишь обработанный кусок мрамора. Нет! Там, внутри что-то есть. Оно заперто и нуждается в освобождении, нуждается в своём создателе. Приоткрытые пухлые губы безмолвно кричат о помощи, зовут его по имени каждую ночь, напрочь лишая покоя. Но это ничего. Он уже близок к своей цели. Он это знает наверняка. Он в это верит. — Не бойся, — шепчет скульптор, подавшись вперёд, продолжая всматриваться в обездвиженное лицо, — я рядом, поэтому ничего не бойся. Секундное замешательство, и вот уже бездушная скульптура впитывает в себя тепло живого человеческого тела, обнимающего её с такой нежностью, словно это не камень вовсе, а хрупкий фарфор. Отпрянув, скульптор поспешно покидает комнату, снова хмуря брови. Он в замешательстве и даже немного зол, хотя не видит причин для этого, просто так чувствует. Поэтому, покачав головой, он запирает дверь на ключ, который вешает на шею, и шаркающей походкой идёт вдоль коридора, смотря себе под ноги. Раскат грома заставляет его подпрыгнуть на месте и встрепенуться, озираясь по сторонам. Сердце пускается галопом, как и сам скульптор, спешащий запереть распахнутое окно, которое вот-вот разлетится на щепки и мелкие осколки стекла. — Бонук! — шипит парень, выпутываясь из обезумевших штор. — Я же обещал, что сломаю тебе руки. Так тому и быть! Заперев уцелевшее окно, парень с минуту всматривается в ночь, щурясь от ярких вспышек молний, разрезающих небосвод, и всё же доходит до гостиной, устало заваливаясь на кожаный коричневый диван. Тот скрипит под чужим весом, но покорно принимает в свои объятия уставшее тело. В гостиной тепло. Разожженный камин приятно потрескивает и ласкает слух, успокаивает. Парень всё реже приоткрывает отяжелевшие веки, поглядывая на огонь. И решает, пока не ломать руки своему дворецкому, покуда тот продолжает поддерживать в этом доме жизнь. *** Внезапный грохот заставляет встрепенуться спящего хозяина дома, но этого недостаточно, чтобы его окончательно разбудить. «Гроза всё не уймётся», — проносится в сонной голове. — Осторожно! «Бонук!», — прорывается сквозь дремоту имя дворецкого, но сил не хватает, чтобы произнести это вслух. И веки, как назло, словно свинцом налитые, не хотят подниматься. — Дверь! — раздаётся чуть громче тонкий мужской голос, стрелой пронзающий барабанные перепонки спящего. — Простите, — мямлит кто-то в ответ, — но это очень тяжело. — Я знаю, знаю. Но иначе никак. Тот факт, что в доме находятся посторонние люди, заставляет хозяина дома подскочить, как ошпаренного, принимая сидячее положение. Часто моргая заспанными глазами, он пытается понять, что, чёрт возьми, здесь происходит?! И какова вероятность, что это всё ещё ему снится? Через входную дверь, створки которой распахнуты в стороны, незнакомцы пытаются протиснуть огромную глыбу белого мрамора, что вот-вот упадёт прямиком им на ноги и непоправимо покалечит. — Всё нормально. Ещё немного, — командует парень в бордовом костюме и с русой копной волос, жестикулируя руками, как дирижер. Он стоит спиной к гостиной и медленно пятится, контролируя процесс. — Прошу прощения! — выпаливает скульптор, подскакивая на ноги. — Я здесь никому не мешаю?! Все присутствующие мгновенно замирают, обернувшись на голос. На удивлённых лицах полное замешательство, а местами даже испуг, будто они проникли в дом несанкционированно в нелепой попытке его ограбить. — Господин Мин?! — как-то неуверенно произносит парень в бордовом костюме, изучая незнакомца. — Добрый день. Я Ваш новый помощник в мастерской. Пак Чимин. Господин Мин так и замирает, словно молнией поражённый, когда всматривается в знакомое до боли лицо, и, в тоже время, незнакомое. В груди что-то трескается, заставляя Мина свести брови к переносице и плотно поджать побелевшие губы, когда он различает в чертах Пак Чимина образ той самой скульптуры, запертой в одной из комнат поместья. Машинально Мин вскидывает руку и проверяет, на месте ли ключ, нащупывая его через ткань одежды в области груди. На месте. Всё ещё висит на грубой верёвке, которая постоянно натирает шею. Так и хочется осесть на диван, колени предательски дрожат от страха. Не может быть. Он просто перетрудился. Или всё ещё спит. Ему и раньше снилось, как та самая фигура оживает и приходит к нему. Только тогда он не боялся, как сейчас. Так что же изменилось? Имя! Скульптура никогда не называла своего имени. Она всегда была безымянной. «Пак Чимин», — пробует Мин на вкус новое имя, произнося его одними губами, крепче сжимая в кулак ткань своей кофты на груди. Пак же недоумённо бегает взглядом по комнате, не зная, куда деть руки, поэтому легонько сжимает полы пиджака похолодевшими пальцами, и нелепо улыбается испуганной улыбкой. Его предупреждали, что хозяин дома странный. Но не настолько же! — Прошу нас извинить… — тонким голоском мямлит Пак, поймав на себе взгляд господина Мина, от чего тут же забывает, о чём хотел сказать. Да это больше и неважно, так как господин срывается с места и исчезает из поля зрения, не проронив ни слова. Паку только и остаётся, что сглотнуть сухим ртом. — Господин Пак, — слышится из-за спины, — камень всё ещё безумно тяжёлый. *** Мин Юнги несётся со всех ног по коридору прямиком в ту самую комнату. Дрожащими руками стягивает через голову ключ и долго пытается попасть в замочную скважину. Как только это получается, заходит в комнату и тут же запирает дверь изнутри, прислоняясь к ней спиной, по которой пробегает холодок. Хватая ртом воздух, Мин боязливо поднимает голову и всматривается вдаль, туда, где вчера оставил скульптуру, до ужаса боясь не увидеть её на своём месте. Но она там. Всё также безмолвно смотрит в ответ невидящими белыми глазами и снова призывает, вскинув руки. — Не может быть, — шепчет Мин, часто моргая, — я тебя выдумал. Руки самопроизвольно сжимаются в кулаки, а откуда-то из глубин нутра поднимается плотный ком ярости, выжигая внутренности. — Я тебя выдумал, мать твою! — выпаливает Юнги, с силой ударяя кулаками о дверное полотно за своей спиной.