Я тебя выдумал

На улице выдаётся настолько замечательная ясная погода, что Чимин не может себе отказать в возможности поработать на свежем воздухе. Не получив прямых указаний, что именно ему нужно делать по дому или каким образом нужно помочь господину, он останавливает свой выбор на заднем дворике и решает, что там следует навести порядок. Да, Чимин любит организовывать пространство вокруг себя. На этот раз Пак обходится без строгих костюмов. Выбрав что-то более свободное и спортивное, он выходит через заднюю дверь на улицу и спускается по деревянным порожкам на тропинку, выложенную белым булыжником. Присмотревшись, он понимает, что под ногами не что иное, как осколки мрамора. Кажется, у господина этого добра пожизненный запас. Уперев руки в бока, Пак осматривается, подставляя лицо ласковым солнечным лучам, что робко лижут его гладкую, оливковую кожу. Небо залито идеальным ярко-голубым цветом без единого вкрапления на нём. Неконтролируемая лёгкая улыбка расцветает на розовых, полных губах Чимина, а веки сами собой опускаются, давая возможность прочувствовать атмосферу, пропустить её через себя, наполняя нутро щекочущими бабочками, от которых кожа становится гусиной. Так приятно, что хочется остаться здесь, как можно дольше. Буквально раствориться в этой лёгкости и умиротворении. Давно он так не расслаблялся. Размяв руки и покрутив головой из стороны в сторону, чтобы хоть немного разработать шейные позвонки, Пак принимается за дело. Сначала прогуливается по белоснежной тропинке, разрезающей зелёное полотно заросшего газона. Ступает крайне легко, почти невесомо, бесшумными шагами, наслаждаясь сладким, ярким ароматом распустившейся сакуры. Несколько деревьев раскинули свои пышные розовые кроны в самом сердце заднего дворика, придавая ему особое, завораживающее очарование. Отойдя на достаточное расстояние от дома, Пак разворачивается и слегка пугается, когда видит огромные белые кисти левой и правой рук, словно удерживающих дом по углам. Они прорастают из-под земли, а кончики исполинских пальцев достают до самого кровельного ограждения крыши двухэтажного старинного поместья. Выглядит очень впечатляюще, а в голове появляется пара-тройка новых вопросов: это сделал господин? Каков смысл у этой скульптуры? И достаточно ли хорошо она закреплена, потому что складывается впечатление, что эти руки вот-вот оживут и раздавят поместье в своих гигантских ладонях. Встрепенувшись, Пак поспешно избавляется от неприятных мурашек и снова разворачивается, углубляясь во двор, конца которому не видать. Сделав несколько шагов, он цепляется взглядом за очередное белое пятно, пройти мимо которого невозможно. Присмотревшись, Чимин приоткрывает рот, когда понимает, что по бокам от него лежат две огромные ступни, утопающие в траве, пятками кверху. Не веря своим глазам, он оборачивается, ещё раз осматривая кисти, а потом складывает два плюс два: включив воображение, можно чётко понять, что под его ногами находится тело безымянной скульптуры, погребённой под толстым слоем земли и поросшей пушистым зелёным газоном. И только кисти и ступни остались на поверхности, как доказательство того, что она когда-то существовала. Возможно, эта скульптура много-много лет назад возвышалась в своём величии в полный рост прямо на этом месте, позволяя восхищаться собой и трепетать от одного только своего вида. Но потом что-то случилось, что-то, из-за чего великан пал лицом вниз и почил, обретя покой на заднем дворике талантливого скульптора Мин Юнги, оставаясь его ангелом-хранителем навечно. Улыбнувшись своим мыслям, Чимин понимает, что больше не боится этих скульптур, очень похожих на статуи острова Пасхи, которые также затаились глубоко под землёй, являя миру лишь свои огромные шершавые головы с непроницаемыми, многозначительными лицами. Завершив осмотр, Чимин решает, что неплохо было бы подстричь траву. Он как раз случайно заметил газонокосилку подле дома. Этим и занимается, всецело уйдя в процесс. Из-за громкого жужжания все мысли в голове разбегаются, как тараканы от включённого света, поэтому Чимин вдоволь наслаждается «тишиной», теряя счёт времени. Наполняет лёгкие запахом свежескошенной травы и ничуть не чувствует усталости от перенапряжения мышц рук и ног. Напротив, ожившее, раскалившееся тело дарит приятное ощущение. Естественно за один раз весь двор привести в порядок не по силам даже молодому и спортивному Чимину, поэтому он и не пытается прыгнуть выше головы. Заглушив газонокосилку, осматривает двор удовлетворённым взглядом и понимает, что жутко голодный. Живот так и сводит судорогой, что игнорировать невозможно. Вернувшись в дом, Пак забегает в свою комнату, чтобы омыть холодной водой лицо, руки и ноги, так как скошенная, колючая трава плотно забилась в его чёрно-белые полосатые шлёпки, вызывая неконтролируемое желание расчесать раздражённую кожу в кровь. А после — прямиком на кухню. Если бы Чимин не знал, что в доме живёт господин, а днём ему компанию составляет дворецкий Ли, ни в жизни бы не подумал встретить здесь живого человека. Кругом в клубах мелкой снежной пыли так и толпятся безмолвные, застывшие статуи, которые, кажется, ещё вчера были живыми, двигались, о чём-то думали, мечтали, а теперь скованы, обездвижены и обречены на вечные муки и страдания, о которых не могут поведать. За каждым образом скрывается безграничная, невысказанная история, и Мин Юнги знает каждую из них, но остаётся нем, словно дал обет молчания. Чимину вдруг становится жутко любопытно, чем сейчас занимается господин. Доедая второй сэндвич с рыбой, огурцом и листьями салата, он вдруг ощущает укол вины от того, что позволил себе насладиться прекрасной погодой, размяться, как следует, подкрепиться, а что господин? Поди, так и сидит, ссутулившись, в своей мастерской, и корпеет над скульптурой, по завершении которой отдаст чужакам и никогда больше не увидит. А он ведь вкладывает душу в каждую из них, Чимин это отчётливо видел в глазах Юнги. И сколько таких статуй было сделано за всю недолгую жизнь господина: десятки, сотни? И что же осталось ему самому? Хоть какая-то крупица души всё ещё теплится в нём самом или же всё давно растрачено, безвозвратно утеряно, а внутри господина лишь бездонный колодец, в который кинь камень, но так и не услышишь отклика ни через минуту, ни через день, никогда. Откинув в раздражении недоеденный сэндвич на тарелку, Чимин отряхивает руки, крепко поджав губы, и решает стать, наконец, помощником господина. Дворецкий Ли был прав: Юнги нуждается в глотке свежего воздуха, пока не задохнулся окончательно. Приготовив наспех нехитрый горячий обед, Чимин ставит еду на поднос и идёт в мастерскую, разнося по коридору аппетитные запахи. Именно такие мелочи оживляют дом: вкус свежеприготовленной еды, негромкие разговоры и заразительный смех, даже споры на повышенных тонах или посуда, разлетающаяся мелкими осколками под ногами, брошенная на пол в неконтролируемом порыве гнева. Что угодно, только не безмолвие, абсолютная тишина, словно это не поместье вовсе, а заброшенный склеп, в котором нельзя шуметь, и говорить можно только шёпотом, заслонив рот ладонью, чтобы не побеспокоить отошедших в мир иной. Дойдя до мастерской, Пак замирает в широкой квадратной арке, как только видит господина. Всё так, как он и представлял: сидит, отрешённый, установив между раздвинутых ног пока ещё заготовку, не ставшую полноценной скульптурой. Отмеряет каждый миллиметр и с ювелирной точностью и осторожностью хирурга высвобождает образ, вспыхнувший в голове, из глыбы белого мрамора, что служит тюрьмой до тех пор, пока Юнги не вскроет замки, не взорвёт массивные стены и не вызволит узника. Но он не понимает: вдвоём сбежать не удастся, в итоге узником станет он сам, оказавшись в заключении. Бесшумной поступью пройдя вглубь мастерской, Чимин ставит поднос на рабочий, захламлённый стол и осматривает окна. Как давно сюда не проникал свежий воздух? Пора бы уже превратить это местечко в жилой дом, вместо склепа. А то, что господин, что дворецкий Ли походят на призраков, застрявших между двумя мирами, так и не увидев свет в конце тоннеля. Поражаясь увлечённости господина, Чимин незаметно для Юнги разбирает завал на одном из подоконников и не без труда открывает окно, сопротивляющееся всеми силами, словно кто-то удерживает раму снаружи, не давая ей распахнуться. Приятная свежесть мгновенно врывается внутрь, отгоняя надоедливую пыль — частицы давно забытого прошлого. Юнги замирает, словно вмиг забыл, как пользоваться долотом, когда в нос закрадывается запах, которого раньше здесь не было. Он хмурит брови и вдыхает чуть глубже, думая, что ему уже мерещится. Но нет, запах еды поспешно заполняет лёгкие и даёт мозгу команду напомнить о том, что желудок вот-вот срастётся за ненадобностью, позабыв, когда ему приходилось перерабатывать пищу. — Бонук! — хрипит Мин, медленно поднимая голову, вспыхнувшую пламенем, чтобы испепелить взглядом непонятливого дворецкого. — Я же говорил не приносить сюда еду! - выкрикивает Мин. Последнее слово так и застревает в горле Юнги, когда он вперивает взгляд в Пак Чимина, не сразу поверив своим глазам. Парень купается в ярком дневном свете, пряди его серебристо-русых волос слегка подпрыгивают на ветру, а на лице застыла умиротворённая, обезоруживающая улыбка, способная покорить весь мир. Появившееся внезапно раздражение и даже гнев мгновенно отступают, словно их и не было. Удерживая руки сложенными на груди, Пак молчаливо смотрит в ответ, ожидая, что же произойдёт дальше. — Что… — Юнги вдруг понимает, что в горле пересохло. Покашляв, он делает вторую попытку: — Что ты делаешь? Я запрещаю приносить в мастерскую еду. И окно…оно открыто?! Я… — он хотел произнести это грозным тоном с нотками гнева, но сам понимает, что звучит это совершенно не так. Скорей обиженно и как-то подавленно, поражённо, иссякающим голосом. — Господин Мин, — не дождавшись окончания мысли, прерывает Чимин, — позвольте напомнить, что я знаю достаточно много о мраморе и о том, как о нём заботиться. На улице прекрасная погода, поэтому открытое окно ему ничуть не навредит. И еда…я же не готовлю здесь барбекю. Это всего лишь свежеприготовленный суп, рис и немного закусок. К тому же, если Вы так переживаете из-за возможных последствий, в Ваших же интересах как можно быстрее съесть обед. Голос Пак Чимина — это музыка, которая так и заливается в непривыкшие уши Юнги и чарует. Слушал бы и слушал часами, подобно зачарованной кобре, извивающейся под звуки дудки. Пак и впрямь обезоруживает, путая мысли. Юнги откладывает инструменты и осторожно встаёт на ноги, расправляя занемевшее тело. Ноги пронзают тысячи иголок, а спина, кажется, окаменела, не способная разогнуться. Запах еды продолжает атаковать рецепторы Юнги, поэтому он сдаётся, подходя к подносу. — Я принесу стул! — выпаливает Чимин, и через мгновение Юнги снова присаживается, но на этот раз на стул со спинкой, обитый тканью, а не на свою видавшую виды рабочую табуретку. — Может, Вы хотите ополоснуть руки? Я могу принести воду и полотенце. — Всё в порядке, — противится Юнги, — сам же сказал, что я должен съесть это как можно быстрее. Чимин не спорит. Он и без того одержал маленькую победу. Растянув губы в улыбке, он садится напротив господина, наблюдая за тем, как он изучает предложенную еду с каким-то наивным, детским любопытством. — Сегодня я косил траву на заднем дворе, — начинает Чимин, устав от тишины, царящей в поместье. Впрочем, он всегда любил поболтать. — Я видел огромные кисти и ступни, вросшие в землю. Это так… — …бездарно? — помогает Юнги, проглотив бульон, и тут же принимается за рис, черпая его ложкой. — Нет! Нет. Почему…как Вам такое в голову пришло? — возмущается Пак. Да, вначале он немного испугался масштабов скульптуры, но потом он глубоко проникся ею. И, придумав историю, понял, что она абсолютно прекрасна. Но почему господин думает иначе? — Будь Ваши работы бездарны, у Вас не было бы такого большого количества заказчиков. Я видел очередь на Ваши скульптуры. Юнги только хмыкает в ответ, подцепляя палочками кимчи и направляя капусту в рот. — Однажды, — прожевав, отвечает Мин, — один человек принёс на выставку обыкновенный красный кирпич и положил его на пол. Знаешь, что сделали посетители? — Прошли мимо него, наслаждаясь настоящими произведениями искусства? — предполагает Чимин. Юнги снова хмыкает, чуть громче прежнего, и, отложив палочки, поднимает голову, вперивая взгляд в глаза напротив. — Они стали восхищаться им: обыкновенным красным кирпичом. Придумывать историю, пытаться разгадать задумку несуществующего автора и, скорчив умное выражение лица, понимающе кивать, глядя себе под ноги, словно сумели познать смысл бытия. Чимин хмурит брови, опустив взгляд. Он думает, как бы он поступил, увидев нечто подобное на выставке современного искусства, где чего только не увидишь. — Поэтому не говори мне про очередь моих заказчиков, — продолжает свою мысль Юнги, вернувшись к еде, — они не способны отличить свою голову от задницы, не говоря уже о том, чтобы дать корректную оценку моим скульптурам. Сейчас не ценится искусство. Сейчас в моде пафос и заносчивость, и ценник с шестью нолями. И не имеет значения, что за эту сумму ты купил обыкновенный красный кирпич. Пак так и проглатывает язык, вслушиваясь в долгий монолог господина. Кажется, он куда более глубокий, чем выглядит на первый взгляд. Его разум безграничен, но душа…на её месте Чимин всё ещё видит бездонный колодец. — Я закончил, — оповещает Юнги и разворачивается на стуле в попытке встать. — Прош…господин Мин, — окликает Пак, вскинув руку. — У Вас тут…на щеке… — Что? — не понимает Юнги. — Испачкался? Мин без промедлений скользит пальцами по одной щеке, затем по другой, но лишь добавляет меловые мазки, едва различимые на бледной коже, оставляя след от еды нетронутым. — Я помогу, — выдыхает Пак, старательно скрывая улыбку от этих нелепых, от чего более смешных, попыток господина. Встав напротив, Пак наклоняется и, вскинув руку, опускает ладонь на щёку господина, оттирая чёрный след подушечкой большого пальца. Сердце Юнги замирает, как и он сам, вытянувшись в струнку. Боится пошевелиться, боится вздохнуть, видя перед собой то самое лицо, засевшее в сознании, только ожившее, идеальное. Чимин тянет губы в смущённой улыбке, боясь смотреть в глаза напротив, которые того и гляди затянут в тот самый бездонный колодец, поглотив с концами. Он продолжает скользить по бледной щеке, слегка хмуря брови, как обычно бывает, когда он на чём-то сосредоточен. А Юнги буквально впитывает тепло чужой руки, ту нежность, с которой Чимин его касается, весь его образ, пытаясь запомнить, хотя и понимает, тщетно. Он должен дотронуться, чтобы понять. — Теперь всё, — объявляет Пак и, уронив руку, подаётся назад. Юнги будто резко приходит в себя. Распахнув глаза, он вскидывает руку и касается ладонью щеки Чимина в ответ, боясь упустить момент, боясь упустить этот образ, не прочувствовать его, безвозвратно потерять. Чимин замирает с такими же широко распахнутыми глазами, не понимая, что происходит. Он ощущает, как шершавые, грубые пальцы господина касаются его щеки, как подушечка большого пальца скользит по линии подбородка, а чёрные омуты напротив, как загипнотизированные, не мигая, всматриваются в лицо. И Пак решается посмотреть в ответ в надежде на то, что он ошибается, что за стеклянными глазами господина прячется крохотный остаток его души. Наблюдая за тем, как от его пальцев остаются меловые следы на оливковой коже Чимина, Юнги будто пробуждается. Он всё портит. Он уродует этот идеальный образ своими огрубевшими пальцами, он отравляет. Как только это осознание приходит к Мину, он рывком отнимает руку и отворачивается, стыдясь смотреть в глаза напротив. «Нет!», — мысленно протестует Пак. Перехватив руку Юнги, он возвращает её на свою щёку, накрыв сверху своей ладонью. Он понимает, что не в силах вымолвить ни слова, поэтому надеется, что господин посмотрит в его глаза и всё поймёт. О такой помощи говорил господин тогда, за завтраком? «Осязание — мой способ восприятия мира. По-другому я ничего не понимаю», — слышится голос господина в ответ. Теперь Чимин понимает. Наверное, понимает. И он хочет сказать, что согласен оказать такую помощь. Потому что Мин Юнги — это безграничный космос, заполненный мириадами галактик, планет, созвездий, которые хочется осмотреть, изучить, утонуть в них, затеряться, разгадать все их тайны и секреты. И Пак очень надеется, что именно это выражает его слегка напуганный взгляд. Господину нужно только посмотреть. И Юнги смотрит, бесконечно долго, игнорируя дрожь, терзающую зажатую руку. Получив разрешение, он теряется, его одолевают сомнения и страх. Что, если и это ему не поможет? Что, если его Давиду не суждено увидеть свет? Что, если ему не суждено стать Микеланджело современности? Поняв, что господин больше не станет одёргивать руку, Чимин более не удерживает её, уронив свою. Теперь он пытается понять, что чувствует сам сейчас, когда кто-то касается его так многозначительно и будто бы священно, видя в этом куда больше, чем способен осознать Чимин. Юнги понимает, что был не готов к такому повороту событий. Дрожь из руки расползается по всему телу, заставляя его вибрировать. И сейчас он совершенно не готов воспринимать этот образ привычным ему способом. Не готов. Поэтому подрывается со стула и опрометью выбегает из мастерской на едва слушающихся ногах. И только в одном месте он сможет спрятаться. Там, где его вечно ожидает скульптора со вскинутыми руками, согнутыми в локтях, которой он пообещал спасение. Задыхаясь, Мин проникает в запертую комнату и наваливается спиной на дверь, закрывая её изнутри. В голове такая путаница. Образ Чимина перекликается с образом, отпечатанным на обратной стороне его век, и приходит осознание, что, возможно, придётся сделать выбор. И выбор будет между живым Чимином с его теплотой и нежностью и бездушной, шершавой скульптурой, не способной на взаимность. И тогда Юнги понимает, что станет предателем. Он непременно падёт в глазах своей скульптуры и нарушит своё обещание. И от этого в груди сердце каменеет, становится неподъёмным грузом, и больно щемит. Юнги боится смотреть на свою скульптуру. Он боится увидеть осуждение. Поэтому он идёт к ней с понурой головой, мысленно вымаливая прощение. Подойдя вплотную, Юнги какое-то время выжидает, и всё же поднимает голову, встречаясь взглядом с пустыми белыми глазами. Он общается с ней мысленно, боясь разрушить своим голосом хрупкую связь. Ему кажется, скульптура требует подтверждения его слов, его просьб о прощении, его обещания. И Юнги ничего не остаётся, как смиренно подчиниться своему творению. Прикрыв глаза, Мин подаётся вперёд и касается своими губами приоткрытых губ статуи, давая на этот раз нерушимую клятву, скрепленную поцелуем.