Я тебя выдумал

Вы когда-нибудь проводили ночь в музее? Чимин никак не может отделаться от мысли, что находится именно в музее, а не в жилом поместье. Теперь, под покровом ночи и в полнейшей тишине ему кажется, что время здесь остановилось. Причём довольно давно, веке эдак в 18-19, когда индустриализация только-только начала набирать обороты, мучительно медленно проникая в дома. Иного объяснения тому, что в поместье практически отсутствует электричество, Чимин не находит. Блуждая во мраке, едва разбавляемым тусклым жёлтым светом свечей и настенных бра, Пак не перестаёт удивляться тому, что видит. Он осторожно ведёт пальцами по шершавым пожелтевшим обоям, натыкаясь на грубые трещины и паутину, путаясь в ней. Пытается вдохнуть, но воздух кажется слишком густым и отказывается проникать в лёгкие. Воздух той, давно изжившей себя эпохи, заточённый в стенах этого странного дома. Чимина не покидает ощущение, что за ним постоянно ведётся слежка, кто-то неустанно наблюдает, затаившись в полутьме. Может, это незнакомцы, смотрящие свысока своим надменным взглядом с полотен картин в позолоченных рамах? С какой стороны не зайди, они упрямо смотрят на тебя в немом осуждении и упрёке, пропуская по спине липкий холодок. Завидев впереди тень, Пак непроизвольно вздрагивает, ожидая, что кто-то вот-вот появится перед ним, преграждая путь. Но, подойдя ближе, он облегчённо выдыхает, вперив взгляд в бездушную скульптуру молодого человека с кудрявыми волосами, уложенными в косой пробор, и правильными чертами лица, облачённую во фрак. Чуть поодаль Пак видит женщину с накинутым на голову платком, который она придерживает рукой у подбородка, с мученическим, застывшим навсегда выражением лица. А рядом с ней девушка, упавшая на колени, молящим взглядом смотрит прямо перед собой, и Чимин отчётливо слышит её крик отчаяния, пролетевший где-то под потолком. Встрепенувшись, Пак пытается скинуть неприятную дрожь, внезапно охватившую всё тело. Ему здесь совсем не нравится. Так и хочется выбежать на улицу и пуститься наутёк со всех ног. Повернув голову вправо, Чимин подпрыгивает на месте, испугавшись собственного отражения в окне, за которым непроглядная тьма, заключившая поместье в плотный кокон. «Не удивительно, что хозяин дома немного того», — думает Чимин, ускоряя шаг. Он надеется, что хотя бы в душе, под струями тёплой воды, он сможет немного расслабиться и скинуть с плеч тяжкий груз прошедшего дня. Встав под струи воды, Пак благоговейно прикрывает глаза, упираясь ладонями прямо перед собой в пожелтевший кафель. Вода лечит: и душу, и тело. Её шум успокаивает, а тепло расслабляет закостеневшие мышцы. Похоже, Пак перестарался в свой первый день, таская эти неподъёмные глыбы камней. Но в этом он весь: всегда хочет показать себя с наилучшей стороны. Разминая шею, наклоняя голову из стороны в сторону, Чимин легонько стонет в мимолётном наслаждении. Тщательно промывает волосы, которые, кажется, впитали в себя всю эту белую пыль, повсеместно витающую в воздухе. Натирает губкой тело докрасна, втягивая носом приятный аромат цветов и сладостей, источаемый гелем для душа — что-то знакомое и привычное, возвращающее в настоящее время. Насытившись любимым ароматом, Пак дёргает ручку крана, чтобы включить подачу воды и смыть густую белую пену, но та отказывается проливаться. Смахнув рукой белую пену с глаз, он пытается понять, в чём дело. Ещё несколько раз поднимает и опускает рычаг, но ничего не меняется. — Только не это, — взмаливается Пак, всматриваясь в душевую лейку над головой. — Пожалуйста. Постукивает по тонким трубам и снова и снова дёргает рычаг до тех пор, пока тот не оказывается в его руке. Издав шипение, Чимин пытается вернуть рычаг на место, игнорируя тот факт, что он то и дело выскальзывает из рук, покрытых пеной. — Не беси меня, жестянка! — выпаливает Пак, звонко ударяя ручкой о дрожащие трубы. Когда они начинают сотрясаться и откуда-то из-под ног поднимается шуршащий звук бегущей воды, Чимин понимает, что облажался. Вода появляется из ниоткуда и мощной струёй ударяет Паку прямо в лицо, заставляя его вскрикнуть и зажмуриться. Он усердно размахивает руками, пытаясь укрыться от бьющего во все стороны фонтана, то и дело меняющего температуру от ледяной до обжигающе горячей. Путаясь в своих скользящих по кафелю ногах, Чимин пытается развернуться и капитулировать, не в силах разомкнуть глаза, залитые пеной. Нецензурно выражаясь, Пак делает несколько шагов, пытаясь очистить лицо, как поскальзывается и летит ничком вниз, едва успев выставить перед собой руки. Смутное осознание того, что что-то сковывает его плечи, заставляет Пака разомкнуть веки и подавиться воздухом от вида Мин Юнги, лежащего аккурат прямо под ним. — Что…как… — рывками выдыхает Пак, не в силах сформировать цельное предложение, пока всматривается в лицо напротив глазами оленя, застывшего в свете фар. Юнги медленно моргает, когда капли мыльной воды капают с волос Пака ему на лицо, но продолжает изучать лицо напротив, впиваясь пальцами в чужие плечи. Покрытая пеной кожа позволяет плавно скользить по ней, очерчивая выпирающие мышцы напряжённых рук. Ощущая на своих приоткрытых губах горячее прерывистое дыхание, Юнги не в силах отнять рук от чужого тела, нависающего сверху. Это что-то на грани сна и реальности, словно параллельная вселенная, где живёт другой Мин Юнги и другой Пак Чимин, за которыми получилось украдкой подсмотреть. В голове полнейшая каша от всего происходящего, затопившая густой патокой сознание. Есть только двое, по сути, незнакомцев, оставшихся наедине с полным отсутствием каких-либо мыслей. Пак отчётливо ощущает на своих плечах чужие руки, их медленное скольжение, пускающее дрожь по обнажённому телу и спирающее дыхание. Он буквально задыхается, находясь в считанных сантиметрах от чужих губ, оказавшись в плену чёрных омутов напротив. И на какое-то время теряет над собой контроль. Юнги же в своём уме, как ему кажется. Он понимает, что откровенно лапает своего помощника, но отказывается отнимать руки и высвобождаться из-под чужого тела. Он изучает каждый миллиметр, прощупывая подушечками пальцев каждую мышцу, очерчивая каждый изгиб с полной уверенностью в том, что от этого зависит его жизнь. — Прошу прощения! — изрекает Чимин не своим голосом и, оттолкнувшись от кафеля ладонями, вскакивает на ноги, выхватывает полотенце и обвивает его вокруг бёдер, пятясь к выходу. На счёт два он исчезает из поля зрения Мина, так и оставляя Юнги лежать на полу под мелким дождём от сорванного крана. *** Этой ночью Юнги не спит. Он меряет шагами спальню, потирая между собой подушечками пальцев, что всё ещё отчётливо помнят ощущение чужой кожи и напряжённые изгибы. Образы так и вспыхивают в его голове: новые накладываются на старые, создавая нечто особенное, но слишком хрупкое, эфемерное, то и дело ускользающее прочь. Поэтому он должен поспешить. Второпях покинув спальню, Юнги вскрывает запертую комнату, где хранится его душа, и шумно захлопывает дверь с обратной стороны, навалившись на неё спиной. Тишину ночи пронзает его тяжёлое, глубокое дыхание, пока он бесшумной поступью подходит к рабочему столу и подрагивающими руками зажигает восковые свечи. В голове яркой вспышкой всплывает воспоминание о маленьких деталях скульптуры Микеланджело «Моисей»: в предплечьях есть одна очень маленькая мышца, которая сокращается только при поднятии мизинца. Моисей Микеланджело приподнимает мизинец, поэтому эта крошечная мышца сокращается — небольшая, но крайне важная часть бесчисленных деталей этого шедевра, которому Юнги поклоняется. Вот, что он упускал, создавая свою скульптуру: детали. Поэтому его скульптура лишь вызывала раздражение и всегда получалась неоконченной, сырой. Юнги недостаточно видеть образ, он познаёт мир только через прикосновения. И только так он сможет воплотить свою задумку в жизнь, получив долгожданное успокоение. Осмотрев свои старые работы, Мин берётся за новый, нетронутый кусок белого мрамора и начинает более осознанно, с пониманием вырезать идеальное плечо своего идеального образа, въевшегося в его мозг оголодавшей пираньей. Работает, как сумасшедший, всю ночь напролёт, неосознанно покинув эту реальность. *** Проснувшись на рассвете, Чимин долгое время не покидает своей кровати, уставившись безучастным взглядом в потолок. Вцепившись пальцами в одеяло, натянутое под самый подбородок, он хмурит брови, сомневаясь в том, что прошлым вечером и впрямь налетел на своего работодателя, будучи полностью обнажённым. Теперь всё это кажется чем-то нереальным, выдумкой или сном, иначе он так и останется в этой комнате навечно, сгорая от стыда. Мысли непрерывным потоком атакуют его воспалённый мозг в попытке обдумать все возможные варианты исхода событий. Есть вероятность, что он уже уволен, просто ему не успели об этом сообщить. В любом случае он об этом не узнает до тех пор, пока не покинет свою комнату. Приведя себя в порядок и собравшись с духом, Чимин резким рывком распахивает дверь и застывает статуей, видя перед собой дворецкого Ли, словно призрака, привязанного к этому дому. Слова так и застревают в горле, поэтому Пак многозначительно молчит, не сводя глаз с Бонука. — Вчера вечером в моё отсутствие что-то случилось? — бесцеремонно спрашивает дворецкий, сощурив глаза. — М? — вопросительно мычит в ответ Чимин, вскинув брови. — Я не могу найти господина. Осмотрел все комнаты, его нигде нет. Пак часто-часто моргает, переводя взгляд. Чтобы это не значило, но у него плохое предчувствие. — Я не… — начинает было Пак, но осекается, когда более громкий голос прерывает его речь. — Бонук! — окликает дворецкого Юнги, проходя мимо вдоль коридора, — Я проголодался. Сегодня позавтракаю на террасе. В ответ на это даже вышколенный дворецкий приходит в замешательство, что отчётливо читается на его лице, когда он переводит взгляд на господина, всматриваясь в удаляющуюся спину. — Будет сделано, — негромко отвечает Бонук, возвращая взгляд Паку. — Я жду объяснений, — твёрдым тоном сообщает дворецкий и спешит приготовить завтрак для хозяина, который ни с того, ни с сего решил не только позавтракать, но и сделать это на свежем воздухе, что сродни появлению метеорита. — Пак Чимин! Звучание собственного имени пугает Пака. Он смотрит влево, не видя источника голоса, хотя понимает, что его зовёт господин. Одёрнув полы своего тёмно-синего пиджака от костюма двойки, он на негнущихся ногах идёт на голос, пытаясь выудить из жужжащего потока мыслей хотя бы одну стоящую, которую можно будет произнести вслух. Ступая по деревянному поскрипывающему полу, Чимин выходит на улицу, оказавшись под навесом. Первым делом вдыхает полной грудью, успев соскучиться по свежему воздуху. Беглым взглядом осматривает задний двор с разнообразной растительностью и, наконец, переводит взгляд на Мин Юнги, что сидит за круглым деревянным столом, выкрашенным в белый цвет. К столу придвинуты лишь три стула со спинками, на одном из которых сидит господин. — Позавтракай со мной, — голосом, не требующим споров, приказывает господин, кивая на свободный стул напротив. Тяжело сглотнув, Пак невольно кивает головой, понимая, что у него нет причин для отказа. Возможно, именно сейчас хозяин сообщит, что больше не нуждается в его услугах и прикажет покинуть поместье. Устроившись за столом, Пак сцепляет руки, удерживая их на коленях, и, понурив голову, изучает ажурную скатерть. — Ты выглядишь напуганным. Почему? — интересуется Юнги. Он только сейчас осознал, что больше не видит в присутствии Пак Чимина проблемы. Напротив, в этом парнишке он видит свой шанс. И, более того, совсем не хочет, чтобы тот покидал поместье. — Бонук позаботится о сломанном кране. Не проблема, — развивает свою мысль Мин, не дождавшись ответа. — Это очень старое поместье. Подобные казусы здесь не редкость. «Если бы дело было только в этом», — думает Пак. — «Что на счёт вторжения в личное пространство друг друга?». — Касательно падения… — Юнги хмурится, подбирая слова. — Прошу прощения. Я был ослеплён пеной и поскользнулся. Я не знал, что Вы рядом, — на одном дыхании выдаёт Пак. Юнги вперивает взгляд в своего помощника, пытаясь посмотреть на ситуацию с его стороны. Похоже, у парнишки нет претензий относительно того, что Мин позволил себе немного лишнего, ощупывая чужие плечи. Более того, выходит, что Пак боится гнева господина за то нелепое, непреднамеренное падение. И Мин не знает, хорошо это или плохо. — Я не привык, что в доме есть посторонние, — сообщает Юнги, — Бонук живёт в гостевом домике, поэтому мы с ним почти не пересекаемся. Я тоже был удивлён, столкнувшись с тобой в ванной комнате. Это чистая случайность, не более того. На этот раз Чимин вскидывает голову, чтобы увидеть на лице господина подтверждение сказанных им слов. Похоже, он не видит в случившемся никакой проблемы. — Ваш завтрак, господин, — сообщает Бонук, выйдя на террасу с подносом в одной руке. Пока дворецкий выставляет на стол нехитрый завтрак из тостов, яичницы, пиалы с джемом и сливочным маслом, а также напитков, обстановка слегка разряжается, а напряжение сходит на нет. — Кажется, сегодня Вы в хорошем настроении, — подмечает дворецкий, удерживая пустой поднос перед собой, подобно щиту, пока осматривает Юнги. В его тоне так и читается недосказанность. Он явно хочет узнать причину этих изменений в лучшую сторону, но не спрашивает об этом напрямую. Когда долгое время живёшь с человеком, учишься понимать его без слов. — А ты, как я вижу, хочешь его испортить, — отвечает Мин, схлестнувшись с дворецким взглядами. Бонук прекрасно знает, что Юнги ненавидит, когда пытаются влезть в его голову. Но это почему-то не останавливает его от подобных диалогов. — Мне крайне жаль, что у Вас сложилось такое дурное мнение обо мне, — парирует дворецкий. — И жаль вдвойне, что Вы озвучиваете его при посторонних. Наслаждайтесь завтраком. Приятного аппетита. Не дожидаясь ответа, Бонук возвращается в дом уверенной походкой с идеальной осанкой и высоко поднятой головой. Его выдержке можно позавидовать. — Неисправимый упрямец, — хмыкает Юнги и принимается за еду. Наблюдая за случившимся диалогом, Чимин заметно расслабляется и самую малость забавляется взаимным издёвкам, которые случаются не в первый раз. Эти взаимоотношения больше походят на дружеские, чем на рабочие. И от этого становится немного легче находиться в поместье. — Ты знаком с творчеством Микеланджело? — уточняет Юнги, прожёвывая тост. Наклонив голову вбок, дожидается ответа от Чимина, не сводя с него глаз. — Да, — как-то неуверенно отвечает Пак. Прочистив горло, настраивает звучание своего голоса и продолжает более уверенным тоном: — Да, конечно. Его работы знакомы каждому. Пусть и не каждый знает, что он является автором того или иного произведения. Чимин тянется к дымящейся кружке с кофе и тянет её к себе, только бы не смотреть в глаза Юнги. — Полагаю, с его работой «Давид» ты также знаком, — звучит скорей, как утверждение, нежели вопрос, но в тоне слышится недосказанность, поэтому Чимин молчаливо кивает в ответ, дожидаясь продолжения. — Я хочу стать Микеланджело современности, хочу сделать своего Давида. И, Пак Чимин, ты мне в этом поможешь. Так и застыв с чашкой кофе в руках, Чимин не верит своим ушам. В его договоре помощника скульптора прописано немало пунктов, но они, если обобщить, представляют собой одну функцию под ёмким названием «принеси-подай». И Чимин готов биться об заклад, сейчас речь ведётся о чём-то совершенно ином, выходящим за всякие рамки. — Прошу про… — Если я ещё раз услышу от тебя «Прошу прощения», мне придётся заклеить тебе рот скотчем, — пугающим тоном грозит Юнги, заставляя Пака вскинуть голову, чтобы понять, насколько эта угроза реальна. — Я постараюсь говорить как можно меньше, — уступает Пак, понимая, что лучше вообще ничего не говорить, чтобы лишний раз не провоцировать. — Нет, Чимин, не перегибай. Прекрати извиняться, но в остальном, я готов тебя слушать. Я привык к тишине. Мои скульптуры неразговорчивы, знаешь ли. Но, звучание твоего голоса мне импонирует. Юнги делает глоток кофе, давая Паку возможность осознать услышанное и принять это, насколько бы двояко это не звучало. Внезапно он осознал, насколько невероятно слышать голос своего ожившего творения. Теперь он понимает, что Пак Чимин не просто так появился в его жизни. Это должно было произойти. Именно этого он так долго ждал: ждал ту самую хрупкую тростинку, за которую сможет уцепиться и выплыть на поверхность, выбраться из засасывающей его трясины, чтобы очиститься и засиять пуще прежнего сверхновой звездой. — Я не совсем понимаю, о чём ведётся речь, — решившись, уточняет Пак. — Как именно я могу Вам помочь? — Я кинестетик, Чимин, — разъясняет Юнги, — осязание — мой способ восприятия мира. По-другому я ничего не понимаю. — Я тоже всё ещё ничего не понимаю. Юнги всматривается в эти огромные, по-детски наивные глаза напротив и не знает, как озвучить то, что лежит на языке. Признаться, он боится того, что Чимин сбежит, не так всё поняв. А он этого допустить не может. — Не торопи события. Скоро ты всё поймёшь, а пока, поешь. Еда остывает. Еда — это последнее, о чём Чимин сейчас может думать. Но перечить он не решается, поэтому выхватывает с общей тарелки тост и, откусив крошечный кусочек, лениво прожёвывает. На задворках сознания вспыхивает яркая красная лампочка, предупреждая об опасности, но Пак её старательно игнорирует, списывая на взаимное недопонимание, решив неторопливо плыть по течению, прислушавшись к совету старшего.