Солнце в объятьях Луны

Антон не знал, что создавать свое будущее настолько сложно. Порой он не задумывался, что может ждать его за очередным поворотом, и часто рассуждал, как он закончит жизнь — на виселице или под топором палача? Антон был в принципе странным человеком. Он то изливался энергией, желанием что-то делать, стремился сместить старшего братца и вместо отца взойти на трон, а спустя пару минут уже размышлял, где было бы лучше закопать его гроб. Антон не знал, что создавать свое будущее настолько сложно. Поэтому он решил начать с малого. И создал себе целого человека. Арсений оглаживал лицо своего господина грязными руками, убирая с чужого лба каштановые пряди и чуть придерживая голову на весу. Ресницы Антона чуть подрагивали. В очередной раз, когда грязная ладонь очертила его щеку, он немного приоткрыл глаза и, не наткнувшись взглядом на что-то интересное в этом черном, как смоль, небе, герцог медленно перевел взгляд на слугу. — Ты в порядке? — спросил он у созданного им человека, и Арсений, сначала встревоженно приподняв плечи, а после уже более спокойно выдохнув, ответил: — Все хорошо. — Прекрасно. Медленно Антон снова перевел взгляд в небо. Где-то рядом полыхала карета, ревели лошади, стараясь избавиться от своих оков и сбежать подальше от огня. На земле, сбитый парой осколков бутылки, без сознания лежал кучер. — Меня хотят убить, — сказал Антон, чувствуя, как из легких вырывается грязный дым. — Не позволяй этого. — Я защищу вас, — сказал Арсений, не убирая ладони с чужого лица. — Да… правильно, — Антон улыбнулся, на глубоком вздохе закрывая глаза, — убей всех, кто посмел меня коснуться. Арсений был чистым листом без характера, без привычек и человеческого осознания. Он был просто пустой куклой, которая только и могла, что вертеть головой по сторонам и с детским ребячеством смотреть на проносящиеся мимо пейзажи. Но рядом с ним Антон стал искусным скульптором и художником. Изо дня в день он выводил себе человека, которого в полной мере мог бы назвать своим. Поэтому, когда его затылок коснулся земли, а теплая грязная ладонь исчезла с его лица, герцог не волновался. Прохладный ветер весенней ночи неприятно забирался под одежду. Но Антон знал, что Арсений не позволит ему умереть. Не позволит даже простыть или заболеть. Под непонятные звуки, доносящиеся где-то из глубины лесополосы, парень спокойно вздохнул и, пожелав слуге удачи, провалился в беспамятство.

***

Первая мысль, с которой Антон очнулся, была: «Что-то горелым пахнет. Арсений забыл поменять дрова в камине?». Тогда он еще наивно предполагал, что это именно вина Арсения, а не его собственных подпаленных волос. Щека горела болью, точно так же как и руки. Левый бок с тем же плечом, на которые Антон так удачно приземлимся, вываливаясь из кареты, жутко ломило. Приоткрыв один глаз, он чуть поднял голову и, заметив сидящую рядом с кроватью на стуле Марию, недовольно цокнул: — Эй, девчонка. Рыжеволосая девушка тут же встрепенулась, взгляд ее заметался по комнате, но стоило ей осознать причину своего пробуждения, она подскочила со стула и бросилась к Антону, смотря на него огромными стеклянными глазами: — Хозяин! Хозяин, как Вы себя чувствуете? Все хорошо? Как Ваша щека? Ее хрупкая ладошка с маленькими тоненькими пальчиками потянулась к лицу Антона, но герцог тут же отбил ее своей рукой, за что поплатился болью во всей левой части тела. Зажмурившись, он продолжал в своей голове проклинать себя, свою жизнь и то, что во время пробуждения от долгого сна первым человеком, которого он увидел, была эта паршивка Мария, но вместо этого сказал: — Позови Степана. Сейчас же. — Главный дворецкий сейчас на первом этаже. Он разбирается с присланным отрядом кавалеристов. Происходит что-то странное, хозяин… Но Вам нельзя спускаться! Нет и нет! Степан точно дал мне понять, чтобы я не выпускала Вас из комнаты. Ваши раны были осмотрены, поэтому ходить Вам пока что не нужно. Мария была обеспокоена настолько, что это даже немного испугало герцога. Только теперь он понял, что был вымыт, высушен и переодет в чистую одежду. Вместо запачканной и опаленной белой рубахи на нем была длинная сорочка, а вместо порванных в некоторых местах штанах — удобные брюки свободного кроя. — Разбирается с кавалерией? В каком смысле разбирается? Что тут разбираться? — Они говорят странные вещи, хозяин, — Мария потупила взгляд в собственные колени. — Пожалуйста, не ходите… — Когда ты успела оглохнуть и потерять свое чутье, девушка? Кроме него и броши, которую я тебе подарил, у тебя больше ничего за душой нет. Сжав челюсти до хруста, Антон смог перекинуть ноги с кровати на пол, коснувшись ворсистого ковра голыми ступнями. Тело болело так сильно, что в некоторых позах становилось трудно дышать. Переборов свое желание лечь обратно и отключиться еще на пару часов, парень встал, но, пошатнувшись, вцепился рукой в плечо девушки. Со смесью страха и беспокойства она глядела на перекошенное лицо Антона. От его виска к подбородку прокатилась капелька пота, от приступов боли даже становилось жарко. Выйдя из комнаты при помощи Марии, Антон сменил девушку на одного из стражников, стоящих у покоев. Тот оказался куда устойчивее служанки. Стоять, перекинув руку через широкое плечо и получая поддержку от сильной руки в области талии, было, несомненно удобно, но когда они доковыляли до лестницы, ведущей к первому этажу, Антон оттолкнул стражника. «В таком виде появляться неприлично. Только не сейчас». Небольшой отряд из пяти человек императорской кавалерии и правда присутствовал в доме. Все они, как на подбор, высокие, плечистые и крупные, все в одинаковых доломанах, с одинаковыми киверами на головах. И со строгими, угловатыми чертами лица. Во главе четырех таких бойцов стоял их командир. Выглядел он старше остальных, над верхней губой его расстилались большие пышные усы. Точь-в-точь солдатик, ходящий по ободку на часах в доме Ильи Макарова. Даже глаза были такие же — черные бусинки, глядящие прямо. Стоящий напротив него Степан вытянулся по струнке. Его узкие плечи подрагивали время от времени, лицо было странное, словно вмиг постарело на пару десятков лет. Даже седина показалась во всей красе. По его виду, лицу и чуть подрагивающим тонким губам, Антон понял, что дело не очень хорошо. Он шикнул на Марию, чтобы та принесла ему верхнюю одежду, и девушка вынесла ему белый шлафрок* с вышитыми фиолетовыми и томно-синими цветами по всей ткани. Расправив плечи, герцог поднял подбородок и спустился вниз по лестнице, привлекая всеобщее внимание. Завидев его, Степан распахнул глаза, нашел за спиной у Антон скрючившуюся от сожалений Марию и одними губами пожелал ей болезненной смерти в какой-нибудь богом забытой канаве. — Что здесь происходит? — спросил Антон, не показывая лицом то, насколько ему больно даже просто шагать. — Кто позволил пустить кавалерийский отряд в поместье? — Молодой герцог, я взял на себя ответственность оповестить кавалерию о случившемся, поэтому… — Поэтому решил разбираться с этим делом без участия главного пострадавшего, — грубо рыкнув на Степана, отозвался Антон. Дворецкий стушевался, опуская взгляд в пол и немного отходя, чтобы позволить Антону встать напротив командира отряда. Тот выглядел чересчур нахально, словно его вызвали в какую-то таверну разбирать очередной пьяный дебош или искать дворовых мальчишек, своровавших булку хлеба на базаре. И Антону это уже не нравилось. — Если мой дворецкий уже объяснил вам ситуацию, почему вы еще тут, а не ищите подлеца, посмевшего поджечь мою карету? — Мне кажется, это будет лишним, герцог, — ответил командир, задрав подбородок так, словно от этого он казался выше Антона. — Извините? — В скором времени к Вам пришлют отряд с разрешением от Императора привести Вас на допрос по делу об убийстве маркиза дома «Щита». Вы хотите еще больших проблем? Антон даже вынудил себя нервно усмехнуться над этими словами. — Пустыми угрозами вы накормите своих солдат, командир. А я хочу, чтобы нашли того, кто посмел посягнуть на мою жизнь. — Кто-нибудь видел, как это произошло? — черная густая бровь командора смешно дернулась вверх. — Мне сказали, это было на проселочной дороге, так еще и в лесополосе. Рядом ни одного дома, кроме того, от которого вы отъехали. Вы же знаете, что даже если Вы захотите обратиться с этим делом в суд, показания ваших слуг не будут приниматься за истину. А кроме Вас самого никто об этом деле не знает. Вы пытаетесь надавить на жалость? Отвлечь внимание от себя, чтобы никто не заподозрил Вас в убийстве маркиза? Герцог слушал эту откровенную чушь и совершенно не понимал, почему на месте командира он видит своего старшего брата. Словно это Павел, растянув длинную, тонкую улыбку, прищурив свои слащаво-медовые глаза, шепчет всякие гадости. Да, невероятное сходство. Антон почувствовался, как рядом напрягся Степан. Как все слуги, наблюдающие за этой трагедией, будь то Мария или стражники, собравшиеся на первом этаже по приказу дворецкого, были обескуражены. Чего не скажешь о членах кавалерии. У тех на лицах было блаженное удовольствием. Точно такое же, как и у солдат, приехавших с Лукьяном. Не почувствовав движение своей правой руки, Антон замахнулся и со всей имеющейся в ослабших конечностях силой ударил командира кулаком по щеке. У того от шока из глаз полетели искры. Удержавшись на месте, он, дернув пышными усами, во все глаза уставился на герцога, который, долго и грузно выдохнув от напряжения и вскоре расправившись, сказал: — Как ты смеешь грубить члену Императорской семьи, простолюдин? Командира словно пробрало холодным потом, как и всех его солдаты, а слуги поместья напряглись еще сильнее, чем прежде. Антон посмотрел на усача, понимая, что еще немного, и он ударит его второй раз. А затем и третий. И прикажет избить всех членов его отряда, лишь бы на душе стало полегче. Но вместо этого парень тихим, жестким голосом заговорил: — Вы так смешно самоуверенны. Кто вы по происхождению? Виконт? Рыцарь? Вы не похоже ни на того, ни на другого. Словно вас только что вынули пьяного из кабака, всунули в кавалерийскую форму и отправили в мое поместье нести откровенный бред… — Вы понимаете, что следует за этим? — с немного кривой улыбкой спросил мужчина. — Просветите меня. — Рука, которая посмела ударить члена императорской армии, будет отрублена, герцог. Как бы велик не был Ваш статус, Вам не избежать этого наказания, Вы будете… Но фразу командира прервал еще один удар, на этот раз левой рукой Антон. Этот удар показался парню донельзя слабым для командора и слишком болезненным для него самого. Вся левая половина тела взвыла от боли, парень прикусил щеку изнутри, дабы не показывать своей боли на людях, но все же согнулся пополам и, отвернувшись от кавалерийского отряда, безмолвно выдохнул в сторону, словно так бы вся его боль прошла. — Что Вы себе позволяете? — схватившись за щеку, просипел командир. — Вы что, правда не понимаете… — Это ты не понимаешь, смрад. Втянув воздух через зубы, Антон снова повернулся к командиру и, чуть улыбнувшись, сказал: — Могут ли мои слуги быть свидетелями происходящего или нет, но мое слово, в моем доме, при моем положении — закон. И я увидел, как ты порицаешь герцога и члена Императорской семьи. Двух пощечин тебе явно не хватит, челядь. Степан. Антон повернул голову к своему дворецкому и тот, проглотив засевший в горле ком, просипел: — Да, молодой герцог? — Этого человека и его людей должны выстегать по сто раз каждого. А после отправь письмо во дворец, изложив то, как они смели хаять Императорскую семью. В деле о поджоге моей карете должны разобраться немедленно, об этом также укажи в письме и убедись в том, что оно попало точно в руки Императору. Интересно, знает ли сам Император о том, что на мою душу накладывают грех об убийстве маркиза…? Антон оскалился на командира и отвернулся. Его плечи незаметно дрожали, но это дрожь отдавалась адской болью по всему телу. На две пощечины ушли все силы. Он даже не был уверен, что сможет дойти до покоев на своих двоих, колени так и ныли, желая предать своего хозяина и уронить его тело на холодный пол. Сжимая челюсти до боли в висках, Антон сделал пару шагов, краем глаза заметив, как неожиданно напрягся Степан. — Гадкий мальчиш…! Передернутый желчью голос командира было не узнать. Антон резко обернулся, видя, как к нему тянется рука, и отчего то сильный страх пробрал все его тело. На секунду легкие отказались принимать кислород. Кровь в жилах застыла, а сердце встало, реагируя на испуг. Что-то странное и непонятное окружило Антон. Какое-то чувство вины, животный ужас. Он понимал, что перед ним всего лишь командир и всего лишь его рука. И что как только Антона достанет удар, его солдаты бросятся на защиту хозяина, выставляя вперед штыки и ружья. Но легче от этого не становилось. Становилось только страшнее. А вдруг они не бросятся на защиту? А вдруг и дальше продолжат стоять? Вместо того, чтобы убежать или увернуться, Антон хотел одного: увидеть, как на подобное отреагируют его собственные слуги. Но он не успел. Командир поперхнулся, хватаясь за живот, и отлетел в своих же людей. Двое, стоявших ближе к нему, поймали мужчину под руки, к ним тут же ринулись все собранные на первом этаже стражники поместья и, скрутив по рукам и ногам, прижали к холодному полу. Рвано вздохнув, Антон увидел лишь темный затылок с несколькими родинками на шее. Где-то в груди приятно потеплело. Арсений грузно выдохнул. Его кулак чуть покраснел, все-таки бить в эти пуговицы на кавалерийских доломанах — задача непростая. Но он успел. Как тень выскочил из ниоткуда и выполнил свою единственную задачу. Прямо, как и обещал. Немного даже похоже на роман, которые так сильно любила Анна. Однако герцог был даже рад такому стечению обстоятельств. — Увести их! Увести! — кричал Степан и стражники полностью ему повиновались. Арсений медленно обернулся на Антона. Вместо апатитовых глаз Антон встретился лишь с обыкновенными серо-голубыми, но даже они приятно кольнули сердце, позволив наконец-то расслабиться. — Никому не позволю… тронуть. Устало шагнув вперед, Антон прильнул к Арсению, перекидывая свою руку через его широкие плечи и делая его своей опорой. Чужая рука тут же обвила талию герцога. — Помоги мне дойти до комнаты, — тихо, чтобы никто не услышал, сказал Антон на ухо своему слуге и медленно пошел вперед. Жестом он показал ринувшемуся к ним Степану, что в его помощи нет нужды. Тому оставалось лишь повиноваться.

***

Холодная постель, горящий в камине огонь. Мария услужливо подкидывала дрова, разрыхляя их кочергой и подставляя веснушчатое лицо теплу. Арсений медленно усадил Антона на кровать. Тот с хрипом опустился и пару раз глубоко вздохнул, понимая, что его веки медленно смыкаются, а сознание хочет поскорее улетучиться. В комнате пахло шалфеем и сиренью, Мария заварила крепкий черный чай с травами, которые помогли бы снять боль. Приходящий часом ранее лекарь не обнаружил на теле Антона переломы или открытые раны. Несколько ушибов и обгоревшая щека с расцарапанными ладонями. Все это решалось с помощью трав, натираний крепким раствором и специальной мази. — Где моя мать? — спросил Антон у Марии, когда та наливала чай в белую чашку с золотой росписью по ободку. — Герцогиня уехала в Императорский дворец еще днем, пока Вас не было, молодой герцог, — ответила девушка, тут же выпрямившись, опустив голову и сложив ладони на подоле. Видимо, теперь она понимала, что находилась в немилости у своего хозяина, и чтобы снова заработать доверие герцога, а также пару золотых красивых диковин из его шкатулок, нужно было хорошо постараться. — Обращайся ко мне только как к хозяину или герцогу. И передай это всей остальной прислуге. Можешь идти. Не попадайся мне на глаза до завтрашнего дня. Мария проживала обиду, сжав губы в тонкую ниточку, склонила голову и, пожелав доброй ночи, испарилась за дверьми покоев. Арсений остался рядом. Он вместо девушки продолжил наливать чай, а поднеся его к кровати, помог Антону сделать пару глотков. Руки у последнего совершенно не слушались, тряслись и не могли удержать даже чашку с чаем. Кивнув, парень выдохнул горячий воздух с ароматом горных трав и закрыл глаза. — Спас меня, — сказал Антон, слыша, как Арсений убирает чай обратно на стол и гасит все свечи, кроме тех, что стояли рядом с кроватью Антона: на тумбе и на полках рядом. Ночь давно опустилась на Империю. Время близилось к долгому, исцеляющему отдыху. Но как на зло, несмотря на хорошую погоду днем, этой ночью совсем не было видно звезд. Лишь их тусклые проблески, которые тут же скрывались густыми облаками. Может быть завтра пойдет дождь. Может быть небо заплачет по нелегкой судьбе императорского бастарда. А может быть солнце засветит еще ярче, встречая своего будущего Императора во всей красе. — Опять. Арсений нежно покрыл тело Антона легкой простыней, а сверху накинул тонкий плед. В груди герцога тут же разлилось тепло, приятно начало клонить в сон. — Ты испугался? — Нет, — тут же ответил северянин, зашторивая окна. — Не знаю. Может быть. — Ты мог бы сгореть заживо вместе со мной. Разве это не страшно? — Если вместе с тобой, то не страшно. Антон открыл глаза, посмотрев на то, как Арсений расхаживает по комнате, что-то прибирая или поправляя. Его голос был спокойный, а лицо умиротворённое. Наблюдать своего хозяина живым в постели вот уже какую ночь для него оказалось блаженством. И он был счастлив настолько, что не мог усидеть на месте. — Вместе с Вами, — поправил его Антон, но Арсений на это лишь улыбнулся. — Кстати… человек, который поджег нашу карету, что с ним? Я не помню ничего, после того, как поговорил с тобой. Он сбежал? Ты видел его? Запомнил, как он выглядит? — Он… — Арсений поднял голову к потолку, сосредотачиваясь, чтобы выдать сложное предложение, — он… то… — поджав губы и тяжело вздохнув, Арсений пожал плечами, и ответил: — он сейчас внизу. — Что? — брови Антона удивленно прыгнули вверх. — Внизу, — показывая пальцем в пол, повторил Арсений. — Я принес его. Он в клетке. — В клет… — Антон икнул, приподнимаясь с кровати, — в темнице?! Шестеренки в его голове неожиданно быстро заработали, он откинул одеяло, кинувшись вперед, и уже хотел было броситься к двери, как только встав с кровати, почувствовал, что падает. Колени все-таки его подвели. Пол оказался слишком близко и, если бы не руки Арсения, метнувшегося от одного края комнаты в другой, Антон бы разбил еще и переносицу. Кротко дыша, Антон позволил Арсению вновь уложить себя в кровать. Его мозг хоть и заработал, а вот тело по-прежнему было не согласно. Чтобы бежать куда-то тех сил, что сейчас были при герцоге, явно не хватало. — Как… как в темнице? Откуда? — Я… не знал… как сделать лучше, — начала Арсений, снова укрывая Антона. — Я его догнал. Но убивать… не думал, что нужно. Должен был принести тебя. Взял коней. Ты, я и старик. — Ты продолжаешь обращаться со мной фамильярно, так еще и кучера, который старше тебя на пару десятков лет называешь стариком… — цыкнул Антон без злости. — На одного коня старика. На другого я и ты. Приехал. Говорил со Степаном. Поехал назад. Думал, никого нет. Но он был там. Рядом… много следов. Чужих. Больших. Тяжелая… обувь. Принес его. — Хорошо, — Антон лег и, смотря в потолок, улыбнулся. — Очень хорошо. Он даже немного усмехнулся от того, что его мозг с бешеной скоростью начал представлять всю картину целиком. И не только касаемо поджога кареты. Герцог думал о том, как повернет все в свою пользу, что ему нужно сказать, куда нужно пойти, с кем встретиться, кому улыбнуться, а кому нагрубить. Он все это продумывал, пока Арсений продолжал, как будто занятый делом, слоняться по комнате. В какой-то момент, когда Антон почти невероятно ясно увидел свою будущее, он решил спуститься с небес на землю и наконец-то заметить северянина. В голове пронеслось несколько колких фраз. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Антон, разрушив молчание. Арсений вздрогнул, обернувшись. До этого он за ненадобностью достав с книжного стеллажа книги, вертел их в руках и засовывал обратно. — Хорошо. — Ты не пострадал? Тебя осматривали? — Нет… нет. — Подойди сюда. Антон видел, что Арсений был чист. Скорее всего, после того, как он принес поджигателя, его омыли, окатив холодной водой и дали новую одежду: рубашка на нем была длинная и белая, а штаны такого же свободного кроя, как и у Антона. На служебную форму точно не похоже. Однако герцог не слишком обратил на это внимание. Арсений подошел, чуть наклонившись к кровати, но взглядом Антона заставил его сесть на край. — Сними рубашку. Наверное, помыкать Арсением — самое легкое в мире занятие. Он покладистый, послушный и преданный. Может быть именно так Мария затолкала его в комнату, раздела почти до гола и обслюнявила все, что только можно? Тряхнув головой, Антон выбросил эти гадкие мысли из своей головы. Не его дело, кто кого слюнявил, но с тех пор Мария и правда стала менее привлекательна для парня. Подняв руки, Арсений медленно стянул с себя рубаху через голову и, уронив ее на пол, выгнул спину. Бледная кожа была идеальна чиста, помимо некоторых родинок, хаотично расставленными по лопаткам и пояснице. Ни ожогов, ни шрамов, и даже те побои, с которыми Антон выудил Арсения из рук виконта Михаила прошли, словно никаких избиений и не было. То ли на Арсении заживало все, как на собаке, то ли тут и правда замешена нечистая сила. Учитывая, что тот глубокий шрам на губе мужчины, который затянулся через пару дней, а сейчас вообще походил на тонкую белую ниточку, Антон больше склонялся ко второму варианту. Но вместо того, чтобы сказать Арсению одеться, потушить свечи и идти в свою комнату спать, Антон раскрыл ладонь и приложил ее к спине мужчины. От чужого холода северянин вздрогнул, но тут же опустил плечи. Все такой же теплый. Такой же неимоверно горячий, как сегодняшним днем на берегу реки. — Закрой дверь. Арсений не желал ослушаться. Желал ли он вообще чего-нибудь? Антон видел в нем что-то непонятно глупое и всесильное одновременно. И ему не нравилось ни одно, ни другое. Однако… Длинный ключ повернул замок, наверное, стража заметила, как дверь заперлась. Облизнув два пальца, Антон затушил свечку на прикроватной тумбе, сжав фитиль. Арсений же задул те, что стояли на полках. Огонь в камине не горел. Лишь тлеющие бревна, которые будут согревать комнату всю ночь, оттесняли непроглядную тьму. Антон отчасти видел очертания фигуры и лица Арсения. Без слов он взял его за руку, усадил на кровать, а когда тот, в легком замешательство, пододвинулся поближе, герцог укрыл своего слугу и себя одеялом, и пристроил голову на голой, горячей, как печка, груди. Это было то тепло, от которого не бросит в жар, или от которого не захочешь избавиться, высунув ноги из-под одеяла. Это было тепло опоясывающее, тепло жизненно необходимое, такое приятное и вечно нужное. Поэтому Антон, подавляя все омерзение, что плескалось в его душе, решил отдаться эмоциям и желаниям, решил придаться наслаждению. — Ты ведь ничего не понимаешь, да? — сказал парень, опаляя дыхание бледную кожу мужчины. — Ты совершенно ничего не понимаешь. Не знаешь, что все это значит. Не понимаешь, какой я… «Мерзкий?» — почудилось Антону, и он сморщил нос, не желая произносить этого. — Это неправильно и так быть не должно. Просто я слишком сильно устал от всего этого. Ты ведь тоже устал? Я не… не… Арсений действительно не мог понять всего. Он просто был еще не до конца сделан, не до конца обладал такими понятиями как нравственность и характер. Будучи лишь фигурой с поставленной задачей, он начинал понемногу испытывать всевозможные чувства, но этого не хватало, чтобы понять то, что чувствовал Антон. То, как он порой себя ненавидел. — Нет. Герцог приподнялся, отрекаясь от горячей кожи и сел на своей кровати. Его собственные пальцы зарылись в каштановые волосы и чуть сжали пряди, стараясь вернуть сознанию четкий образ воспитания. То, что он делал сейчас, продолжало оставаться мерзким и гадким. Это бы могла ему сказать его мать, мог бы напомнить Степан, и монахиня, обливающая его водой в купальнях. Серебряный крест, покоящийся в ящике тумбы, так же предостерегал об этом. К чему бы в этом мире он не обратился, все бы отвернулось от него. И все это было право. Не прав лишь Антон. — Было хорошо. Антон вздрогнул от неожиданности, услышав голос Арсения. Тот сидел на кровати, откинувшись спиной на несколько положенных друг на друга подушек, и смотрел в потолок. В тусклом свете тлеющих бревен апатитовые глаза вновь засверкали драгоценными камнями. Дешевая запонка… где она сейчас? Но увидеть эти прекрасные глаза еще раз для Антона было сродни празднику. Всего за полдня он по ним соскучился.  — Что ты сказал? — Мне было хорошо рядом. На берегу реки. Каждый день хорошо. Поэтому, я все понимаю. Брови Антона дернулись вверх, его лицо как-то иссохло за секунду, выделились острые скулы, глаза недовольно потухли. — Нет, не понимаешь. — Понимаю. — Не понимаешь. — Я все понимаю! — А я сказал, что ты не понимаешь! Антон правой рукой дернул подушку из-под своей спины и кинул ее в Арсения. Тот сопротивляться не стал и просто остался сидеть на кровати, прижатый тяжелой подушкой. Но герцогу было обидно. Пока он сам каждый день сражается за свою жизнь и от начала охотничьего турнира до сегодняшнего дня был дважды подвергнут попытке убийства, а не унижают его и не сквернословят о нем только самые ленивые, Арсений наслаждается жизнью. Чистая постель, вкусная еда, уроки с милой виконтессой, красивые горничные то тут, то там, и он купается во всеобщем внимании, зная, когда проявить свои навыки. Хоть и было обидно, и даже немного гадко на душе, но Антон не мог злиться на северянина. Было ли дело в том, что он устал, или это стало для него каким-то моральным принципом — подумать десять раз, прежде чем взорваться на Арсения, — но Антон промолчал. Слушая, как тяжело дышит мужчина, парень лег обратно в кровать, стараясь не касаться Арсения, и отвернулся к окну, забираясь руками под теплую тяжелую подушку и закрывая глаза. Через пару минут молчания, Арсений спросил: — Мне… уйти? — Тсс, как хочешь, — цыкнул Антон, произведя какой-то донельзя недовольный звук и уткнувшись носом в подушку. Еще некоторое время Арсений продолжал полусидеть-полулежать на кровати, держа на животе и коленях ранее кинутую в него подушку. О чем он думал и что разглядывал в потемках комнаты — Антон не знал. Но пока северянин оставался неподвижен, герцог попросту не мог уснуть. Глаза, болящие от усталости, тело, просящее пощады и скорейшего отдыха, и даже разум, порой туманившийся от боли в конечностях, не могли устоять перед грохочущем от волнения и предвкушения сердца. Антон уже сам не понимал, чего хотел. Закинув подушку за голову, а одеяло натянув по грудь, Арсений медленно спустился в кровати и лег прямо, теперь уже вместо камина разглядывая потолок. Его горячая рука касалась чужой спины, отдавая свое тепло, Антон слышал тихое, размеренное дыхание. Он не помнил, когда спал с кем-то в последний раз. Когда-то очень давно, года в три, Антон, пугаясь грозы за окном или шорохов за дверью, бежал в постель к своей матери и в слезах прижимался к теплой груди, медленно засыпая с ощущением полной безопасности. Сейчас все казалось немного иначе, но то детское чувство, в приливе которого Антон мог заснуть даже при грозе и жутких молниях, четко осело в груди герцога. — Может быть, я расскажу тебе потом, — продолжил Антон, говоря в подушку. — Может, не завтра, но когда-нибудь точно. А сейчас… положи на меня руку. Арсений слепо моргнул в темноте, переваривая слова герцога, а после аккуратно положил ладонь парню на выпирающее бедро. Антон вздрогнул, еще сильнее вжимаясь в подушку и в диком стыде и омерзении прикусывая губу. — Похлопай… — проскулил он, уже не понимая, почему он настолько мерзкий. — Что? — Аккуратно… похлопай меня, пока я не усну… Даже если Арсений не понимал всего того, что происходило, Антону казалось, что мужчина что-то подозревает. Сейчас он грозно выдохнет, уберет руку и встанет с кровати. Отвернет голову и рванет к двери, открывая ее и исчезая. Может быть, он ничего не скажет, но точно почувствует. Почувствует, какой же Антон гадкий. Арсений развернулся на тот же бок, что и герцог. Левой рукой он подпирал голову, правую же опустил на бедро парня и стал медленно, отрывая лишь пальцы, неслышно похлопывать. Еще немного, и Антон прокусил бы себе нижнюю губу, но вовремя заменил ее тканью белой подушки. Неизменный ритм, такой спокойный и убаюкивающий, заставлял мысли туманиться еще сильнее. Спиной Антон чувствовал тепло чужой груди и это заставляло его краснеть, сжимая зубы все крепче. Но реальность растворилась слишком быстро. И медленное дыхание над ухом, и легкие хлопки, и то приятное детское ощущение безопасности. Да, пока Арсений так близко, Антона никто не тронет, никто не проявит к нему неуважения. И с этими мыслями герцог уснул.

***

— Он в темнице? — спросил герцог, пока уже полностью одетый Арсений с серо-голубыми глазами натягивал на него шлафрок. Стоящий в дверях Степан косился на северянина с подозрительной ревностью, которая не смогла утаиться от Антона. Мужчина то и дело хмурил брови, отчего на лбу появлялись старческие морщинки, и как бы понимая, что его медленно заменяют другим человеком, злился. — Да, молодой герцог, — чуть слышно ответил дворецкий, чем тут же привлек внимание Антона. — Что ты сказал? — Я сказал, что пленник находится в темнице, — по привычке положив ладонь в белой перчатке на грудь и чуть опустив голову, ответил Степан. Видимо, когда он проворачивал подобный трюк с матерью Антона, у последней тут же просыпалась некая жалость. Но Антону было не до этого. — Эта тупая девка меня не послушала или это ты, Степан, решил повалять дурака? — рыкнув так, что даже Арсений мельком покосился на своего хозяина, спросил герцог. — Извините?.. — Я вчера предупредил Марию. Со вчерашнего дня слуги обращаются ко мне лишь как к хозяину или герцогу. Теперь я главная фигура этого поместья. А ты решил ослушаться моего приказа? — Но… Антон не понимал, чем заслужил такое обращение, но сил бить еще и Степана у него не было. Хлопочущий рядом Арсений поглядывал на ситуацию молча, не имея права вмешиваться. Он помог герцогу подняться с кровати и, придерживая последнего за плечи, подвел ближе к дворецкому. — Почему? — спросил Антон, заглядывая в глаза мужчине. — Почему ты так много ослушиваешься меня в последнее время, Степан? — Я не могу вас звать герцогом! — напыжившись от внутренних противоречий, просипел мужчина. — Если я сделаю это, то непременно принижу статус герцогини Майи! — Вот оно как, — Антон вымученно улыбнулся, огибая Степана и продолжая двигаться к выходу. — Тогда ты можешь служить только моей матери. Больше не приближайся к моим делам и держись подальше. Я найду себе нового дворецкого, который не станет оспаривать мой статус и… — парень затормозился, чуть глянув на Степана, -… мои возможности. — Молодой герцог, я!.. Степан не успел договорить. Стоящая у покоев Антона стража преградила мужчине путь и дворецкий выпученными, непонимающими глазами уставился на стражников. Те лишь склонили головы. Неприятно пытаться удержать того, кто по сути является вашим начальником, но стража у покоев герцога были лично выбрана и поставлена Антоном. Беспрекословно повиновались они лишь своему единственному хозяину. Один из таких, стоящий на выходе в темницу, встретил герцога и его первого слугу ровной стойкой. В темнице было сыро. Наверное, так было во всех темницах, но Антону тут не нравилось. Спускаться со своего этажа, а затем переходить почти все поместье, чтобы вновь опуститься в нечто, напоминающее погреб с двумя обширными клетками, которые обычно пустовали, было утомительно. Ушибы еще не прошли, левую часть тела ломило, но Арсений пытался помочь с этим. С тех пор, как Антон проснулся сегодняшним утром в объятьях северянина, у них не было личного разговора. Если уж совсем честно — Антон боялся смотреть слуге в глаза. Пускай Арсений и сказал, что все понимает, но герцогу в это мало верилось. Судя по тому, каким по обыкновению легкомысленным был слуга, для него ничего не изменилось. А вот для Антона… — Вчера привели пленника, — сказал Антон, смотря в глаза очередному стражнику. — Ты встречался с ним? — Относил ему воду часом ранее, — отчеканил стражник. — Я проведу вас. Долго идти не пришлось. Антон медленно ковылял следом за стражником, время от времени опираясь на идущего рядом Арсения. Они спустились на еще одну узкую лестницу вниз, прежде чем прийти в совсем уж захудалое помещение. Кроме двух больших клеток, находящихся в конце комнаты, и кучи кронштейнов* с выступающими горящими факелами, в темнице больше ничего не было. В дальней клетке Антон увидел силуэт сидящего на полу человека. Сердце тут же забилось быстрее. Этот человек хотел убить герцога и сейчас он, как маленький ребенок, беспомощен перед властью высокопоставленного мужа Империи. Антон имел все полномочия расправиться с ним без малейшей жалости, но при виде силуэта в душу закралось какое-то подозрение. Герцог схватил руку Арсения и тот непроизвольно напряг ее. Должно было что-то случиться, но пока что Антон не понимал, что именно. Может, это было волнение? Он должен был лицезреть того, кто желал его смерти, и должен был придумать, что с этим человеком делать. А может, это было все то же чувство омерзения, которое Антон испытывал вчера? Парень не знал и хотел как можно быстрее отделаться от этого. Сначала в нос ударил запах железа. Не пыли и не крысиного помета, а именно железа. Не такого заржавевшего, как на решетках и не такого чистого, как стальные вставки на форме стражника. Антон учуял запах крови. Затем он все увидел. Антон стоял напротив клетки, где перед ним, сидя за железной решеткой, располагался человек. Голова его была низко опущена, а запястья раскромсаны так, словно в темнице побывала стая голодных псов. Из вен на запястьях струями билась алая жидкость. Такая же текла по шее виновника, марая его кавалерийскую грязную форму и медленно застилая землю под ним. Герцог закрыл глаза. Крик стражника, который мгновенно метнулся в сторону выхода, доносился точно через тонну ваты, сердце медленно останавливало свой темп, а чужая рука, служащая опорой, даже не дернулась. Арсению было как будто все равно. Он смотрел на истекающего кровью человека беспристрастно, не имея желания говорить что-нибудь или предполагать. Арсений был в своем роде безжалостен. Как ребенок, которого лепит мир, он без сожаления смотрел на смерть, точно малое дите, наблюдающее медленную кончину насекомого в бадье** с грязной водой. — Он умер? — спросил Антон, слыша, как на верхних этажах поднялся шум. — Не дышит, — ответил Арсений, поворачивая голову в сторону герцога. — Как думаешь, — Антон открыл глаза, вновь пробегая взглядом по трупу и поворачиваясь к выходу, медленно ковыляя к лестницам, — это хорошо или плохо? — И то, и другое. О том, что пленник покончил с собой, Антон узнал получасом позднее, когда в комнату зашел Степан. Его лицо выражало раздраженность и смущение, но он словно переступал через свою старческую гордость и обращался к Антону исключительно как «хозяин», хотя раньше подобного не допускал. По донесению Степана стало ясно, что преступник, являющийся частью кавалерии при императорском сыне — Павле, покончил с собой. Вначале он перекусил себе оба запястья, раздирая плоть и вены, а затем ногтями расковырял вену на шее. От осознания того, что подобное могло пройти без единого шума, на который стражник обратил бы внимание, Антону становилось жутко. Он понял, что не все так просто, как могло показаться. Что вокруг него не так уж много преданных друзей и что он слаб. Но даже при всем этом осознании, вернувшись в комнату, попросив Арсения закрыть дверь и сев за свой стол, Антон улыбнулся. Достав чистый лист бумаги, герцог обмакнул лебединое перо в чернила и принялся что-то писать. Антон понял, в какую сторону надо двигаться. Все благодаря смерти безымянного кавалериста. Он не знал, что будет с трупом. Может быть, его тихо сожгут или тихо закопают где-нибудь в саду. Понятно было одно — никто не должен об этом узнать. И пусть кавалерия, отправленная на поиски того, кто поджег герцогскую карету, бегает без смысла. — Арсений, — позвал Антон, когда бумаги были подписаны и заверены его герцогской печатью. Северянин оторвался от своих дел, преодолевая расстояние через всю комнату и становясь за своим хозяином. В руках у него был поднос с ароматным чаем, кружку которого Антон незамедлительно поднял, отпивая. В груди и животе потеплело, а лечебные свойства заваренных трав приятно подавили боль во всей левой части тела. — Ты ведь будешь со мной до конца? — спросил Антон, неуверенно улыбнувшись. Арсений поставил поднос на стол рядом с бумагами герцога, встал на колени перед стулом и взглянул на Антона. Слепо его руки добрались до дешевой запонки-обманки, и когда та покинула запястье мужчины, в герцога вновь врезался взгляд прекрасных апатитовых глаз. Это было нечто интимное и родное Антону. Он помнил этот цвет, видел его каждый день на протяжении полутора месяца, и понимал, что именно этот сверкающий блеск является путем в их светлое будущее. Он протянул руку и длинными пальцами провел по темным, уложенным волосам. Подобно уличному коту, просящему еды, Арсений прильнул ближе к касаниям, вытягивая шею и заставляя Антона улыбаться. Почему-то сейчас ему не было мерзко. Ощущать между пальцев эти немного жестковатые пряди и чуть заходить ладонью на лицо, обжигаясь о горячую кожу, было приятно. И никто не мог их потревожить. — До самого конца, — ответил Арсений, когда Антон перенес руку на щеку слуги. — До самого конца, — повторил Антон, большим пальцем оглаживая выпирающую скулу под темными ресницами. И никто не мог их потревожить. * Шлафрок — просторная мужская и женская домашняя одежда ** Бадья — прочный и удобный большой, круглый в сечении деревянный сосуд, похожий на ведро.