Дочь кипариса

      Обезображенная душа с обезображенным телом — восхитительный дуэт, приперчённый разочарованием. В первую очередь к себе. И что ещё сказать, если хочется излечиться, но собственная совесть, собственное эго не даёт? Я до сих пор винила во всём произошедшем только маму и никого больше и только чуть-чуть ощущала, что во всём произошедшем есть и моя вина.       Меня выпустили из больницы только через два месяца, когда всё утряслось и осело, когда я смогла передвигаться без боли и дышать без хрипов. Я боялась смотреть на себя в зеркало, потому что знала — там крылся монстр. Монстр, который не смог остановиться, не смог справиться с собственной темнотой и когда-нибудь просто умрёт, разрываясь от боли. По ночам мне снился пожар, снилось, как я душила собственную мать, издевалась над сестрой, которая, я знала, никогда меня не простит. Да мне и не нужно было её прощение.       Джиён, ушедший из индустрии, решивший больше никогда в ней не появляться, забрал меня в Пусан. К морю, свежему воздуху, в уединённый скромный дом, где я жила на его деньги. Все мои деньги и активы перешли к новой Дженни Ким, что блистала на сцене. Её ненавидели, кажется, меньше — у неё не было проблем с лодыжкой, она не сбивалась с танцев и показывала свою сексуальную энергию, когда это требовалось. А когда пошла эра сольных выступлений…       Она стала самой лучшей. Самой огненной, сексуальной, именно у клона получалось намного лучше держать образ, быть той самой Дженни Руби Ким, которой не получилось быть у меня. Я видела её работу, видела работу режиссёров над ней, и все говорили: «Дженни Ким выросла окончательно». Да, она стала женщиной, которую все хотят, стала светской львицей, которая не стесняется парней и прикосновений, которая имеет разных друзей во всех частях мира, чтобы без стеснения заходить в разные дома как своя.       Она даже не стеснялась сниматься в сериалах, фильмах — ей предлагали роли, я смотрела каждую сцену, улавливая свою мимику, свои привычки, ужимки, и вцеплялась пальцами в собственное лицо, чуть не плача от того, насколько я теперь не такая, как на картинке. Даже Джиён — и тот не смотрел, не трогал, просто был рядом.       А девочки мне даже не звонили. Никто из старых знакомых не объявился, все полюбили другую Дженни Ким, её обнимали, к её щекам касались поцелуями, а я же сидела, ненужная, на диване, потом шла готовить, стирать, убирать — всё, что требуется делать, чтобы быть хорошей женщиной.       Хорошей женой.       Спустя два года после трагедии и жизни со мной Джиён сделал мне предложение. Конечно, не как Дженни Ким — это имя растворилось, осталось горьким осадком, а как Ли Бонхи, жертва автомобильной аварии, в которой черты её лица стёрлись, как и весь позитив. Я до сих пор, даже спустя десять лет, не понимаю, зачем Джиён сделал мне предложение, потому что мы даже не спали вместе — только ночами он утыкался лбом в мою шею и шептал: «Дженни, Дженни», а это имя отдавалось болью в пояснице, руках и лице.       Наверно, он просто хотел, чтобы я была рядом. Ему этого было достаточно. Он чувствовал за меня, как за неразумную девочку, ответственность, знал, что мы соучастники, и только качал головой, когда я спрашивала, когда же он уйдёт. Но он единственный не ушёл из моей жизни, не махнул рукой и остался рядом.       Даже девочки, которых я любила, которые вроде как любили меня, отвернулись, постарались забыть, а когда контракты окончательно закончились, расплылись по разным частям света. В течение десятилетия группа BlackPink распалась, и хоть бывшие участницы продолжали общаться, давали интервью, где вспоминали старые времена, я к ним уже никаким боком не относилась.       Джису ушла в актёрство: так и не дождавшись из тюрьмы Сынри, который в принципе постарался исчезнуть и всплывал только на шумных вечеринках, она решила играть в драмах, где надо испытывать много эмоций, где надо быть слабой. Ей подходили такие роли, ей подходило плакать на камеру, говорить трепетно «я люблю тебя», а потом терять возлюбленного.       Лиса вышла замуж за Канпимука — они продолжали карьеру айдолов, стали одной из самых медийных семей, родили двух детей и ходили, счастливые, по красным дорожкам. И ничто не говорило в Лисе о том, что одно время у них разладилось с парнем — видимо, после моего ухода они стали ближе, разобрались в чувствах и смогли пережить моменты, когда пары расстаются.       Чеён…       Нет, Пак Розэ блистала. По-другому не скажешь. Она была как Тейлор Свифт, только из Республики Корея, выступая, собирала огромные стадионы, где все пели её самые лучшие песни вместе, схватившись за руки. Она была счастлива, жила концертами и жила Сынджу. Их отношения перестали быть секретом спустя пять лет после того, как они сошлись — и вот уже на безымянном пальце скромное кольцо, а Чеён объявляет всему миру, что она беременна, причём двойней, и ей не стыдно сказать, что в некоторые моменты стоять невозможно и поясницу ломит. Она изменилась.       Изменились все девочки. Прошло слишком много времени для того, чтобы жалеть об упущенном.       Дженни Ким, клон, будто бы исчезла за ненадобностью. То тут, то там вспыхивали слухи о её личной жизни, о любовных похождениях, о парнях, с кем она спала, о спонсорах. Она сделала из себя самую законченную блядь, которую интересуют только члены, и не спешила выбираться из трясины. Ей этого не надо было, потому что она — глубоко особенная, глубоко не такая, как все, и чихать она хотела на то, что её осудят. Если я в глубине души боялась опозориться, ей было всё равно — только и успевала поправлять дорогие браслеты на запястьях и пшикаться люксовыми духами. Она стала лучшей версией меня: свободной, открытой, без предрассудков.       А я как была, так и остаюсь посмешищем.       Джиён, я видела, хотел детей, но его останавливало моё нежелание хоть кого-то брать из интерната или детского дома. Я достаточно повидала в детстве, чтобы сказать: мне это не надо, уходите, забирайте ребёнка, потому что все дети там травмированы — нет ни одного здорового. И ни собаки, ни котёнка я тоже не хотела дома видеть, мне было глубоко не интересно за ними ухаживать и присматривать.       В таком деле, как воспитание, нужно терпение, а у меня его совсем не было. Мне проще напасть, чем говорить. Мне проще укусить, чем дожидаться, когда меня выведут на эмоции.       — Почему ты со мной остаёшься? — шепнула я в спину Джиёна, обнимая его. Мы стояли на пригорке у бельевой верёвки, смотрели на море, и я чувствовала щемящую душу тоску. Кроме Джиёна, у меня никого нет.       — Потому что мы с тобой повязаны, Дженни, — хмыкнул он. — Я бы не смог жить дальше, зная, что от моих рук пострадало два человека. Ты в курсе, сколько Ахён впоследствии сделали операций на нос? У неё очень сильно была травмирована носовая пазуха и переносица. Если бы я бы её тогда не вытащил…       Она бы задохнулась от дыма. Задохнулась — и на моих руках покоился ещё один труп.       Сестрёнка смогла дебютировать в отрыве от остальной группы, потому что ей делали операцию, но сразу же стала центром внимания из-за своей энергетики. На неё полился шквал критики, все недоумевали, почему же мы с ней так похожи, но родственные связи никто не подтверждал. У неё остался только отец, который любил её и присылал деньги, и карьера, летящая в гору, хотя казалось, что она скоро сдастся. Но нет, они оставались в череде крепких середнячков, заполняющих индустрию, как тени. Они продолжали жить.       И BlackPink жили, только не так, как мы хотели, когда дебютировали.       — Это я во всём виновата, — сказала я.       — Да, ты во всём виновата, — вздохнул Джиён. — Что теперь уж сделаешь. У тебя был психоз, в таком состоянии люди не особо контролируют, что делают, не особо знают, как поступить иначе. Так что считай, что всё, что сейчас происходит, просто наказание. Ты не отбывала срок в тюрьме, как Ли Сын Хён. Ты отбываешь срок здесь, в Пусане, рядом со мной.       — Ты — моё наказание?       — Мы — наказание друг для друга.       И Джиён в этом был прав. Ничего нет хуже наблюдения за человеком, который знает о тебе слишком много, который буквально читает мысли. Джиён мог сказать мне «нет», если я только подумаю о том, что нам надо расстаться. Он отгораживает меня рукой от мира, когда я хочу пойти куда-то без него. Он чувствует, что, кажется, совсем скоро завоюет меня полностью.       Хотя я могла точно сказать, что я давно в его власти — просто не сопротивлялась особо, лишь бы он не озлобился.       Мы стали друг для друга не только любовью, но и наказанием. Самая жестокая пытка — быть в изоляции с человеком, которого хорошо знаешь, которого в прошлом очень сильно любил, но в настоящем стараешься оттолкнуть. Потому что он не понимает, что, помимо внешности, в тебе изменилось. Суть? Да я как была прогнившей насквозь, так таковой и осталась. Внешность? Да не за внешность он меня любил, а за характер, идеи и юмор. Для него я осталась той же, просто теперь Джиён вбил себе в голову, что ему надо защищать меня от всего.       Но я в защите не нуждалась.       Когда он уходил, я ликовала. Когда он возвращался, я не знала, куда себя деть. Когда он обнимал меня, я не верила, что он способен на любовь и искренность. Когда я обнимала его в ответ, он прижимал меня сильнее. Он продолжал меня любить, в то время как я боялась, что разлюбила его.       — Тебе когда-нибудь всё равно придётся признаться в том, что ты совершила.       Я и призналась — на страницах записных книжек, в тетрадях, которые, кроме меня, никто не посмотрит. Это — моя исповедь, изнанка грязной индустрии, изнанка идеальных лиц, осанок и голосов. Я — паршивая овца хорошего праздника, убийца собственной матери, человек, из-за которого могли полететь и полетели некоторые карьеры. Стыдно ли мне?       Да. Очень.       И то, что я называю себя дочерью скорби, меня не оправдывает. Я не скорблю в полную силу, я не показываю лишний раз эмоций, но хочу, чтобы все понимали — я действительно сожалею. Я действительно хочу стать лучше. Я действительно на это время изменилась. Я действительно стала другой, всё обдумала и поняла, что я не настолько идеальна, что я не должна была и поднимать руки на мать. Каждый проживает боль по-разному, каждый осознаёт её по-разному.       Каждый признаётся в том, что он убийца, по-разному.       Каждый после этого живёт и спит по-своему. Я вот — с кошмарами, с ужасом, что меня найдут. Джиён — спокойно, лишь порой обвиняя меня в том, что он сам себе не позволит вернуться в приличное общество.       Мне остаётся только сказать: «Прости меня, мама. Прости меня, Ахён». Но нужны ли им мои извинения? Нужны ли извинения телу, покоящемуся за крышкой гроба, и девочке, которая просто выступает в своё удовольствие и радуется, когда ей смотрят в рот? Маленькая детская мечта сбылась: она теперь в центре внимания, она теперь любимица агентства, которое отстроили заново.       А что я?       Мне остаётся лишь доживать своё время в крохотном домике в Пусане под чужим именем, быть женой человека, которого я стала бояться, и не надеяться ни на что. Кому я нужна?       Никому.       Если есть такой конец у легенд, то он не такой же тёмный и безрадостный, как у меня. Я не легенда и никогда ею не буду. Я просто Дженни Ким, которая не смогла в один момент остановиться. Я просто человек, который решил, что ему всё можно. Я просто человек, который не подумал ни о чём.       И теперь искупляет свою вину, находясь в изоляции.       Когда-нибудь и меня забудут. Когда-нибудь не останется ни одного человека, кто помнит настоящую меня. Когда-нибудь вокруг меня будет лишь кладбище, полное мёртвых тел моих любимых: подружек, Джиёна. Когда-нибудь я стану воспоминанием, грёзой, привидевшейся в сумраке. Когда-нибудь всё, что я люблю, будет забыто.       А пока я буду нести свою скорбь сквозь года, будто неподъёмную сумму, полную камней. Пока я буду человеком-разочарованием. Пока я забуду Дженни Ким — пока я Ли Бонхи, несчастная жена, несчастная женщина, которых миллионы. Пока. До тех пор, пока не упаду замертво. До тех пор, как не умру.       Всё имеет конец. Мы не бесконечны. И это самое страшное — осознавать, что всё, что мы любим, всё, что строим, всё, что держим в руках, рано или поздно рассыпается в пыль, станет лепестками по ветру лететь. Мы живём, зная, что потеряем всех и вся — и всё же продолжаем, потому что боль от конца всё равно меньше, чем боль из-за того, что жизнь пуста. А пока живите. Радуйтесь. Улыбайтесь. Пока по вашу душу не пришёл такой человек, как я.       Как Дженни Ким. Я всё про неё, то есть себя, сказала. Теперь откланяюсь. И я очень надеюсь, что мы больше с вами не увидимся и мне в который раз не придётся перетряхивать душу, рассказывая о том, в чём я виновна. До свидания.