Дочь кипариса

      Жизнь в страхе накладывает свои условности. Жизнь в постоянном напряжении влияет на работоспособность и физическое здоровье вкупе с ментальным. Но когда стресс не эпизодический, по типу «ох, это просто трудная неделя», становится не до смеха совсем. Я жила в напряжении всю жизнь, думая, что это моё нормальное состояние, когда оказалось, что мне нужен не то что психолог — мне нужен психиатр.       С самого детства у моей мамы тоже всё было не в порядке с ментальным здоровьем: родители развелись — она осталась с отцом, потому что мать решила переехать в Японию и укрыться от его насилия в монастыре. А дедушка буквально издевался над моей мамой: наказывал за любое поднятие глаз в его сторону, за то, что она опоздала на минуту домой, и бесконечно бил. Ремнём, руками, хворостиной, которую нашёл. Эти все факты я узнала в ходе следствия и закрытого суда, документов о котором нет в свободном доступе. Горько ли было мне, когда я узнала, что мой отец, по словам суда, не трагически погиб, а его убила моя мама? Горько. Она его убила в ходе бытовой ссоры, которая могла бы быть типичной, если бы не происходила на кухне, а мама бы не отказалась от своих таблеток на время беременности. Это было бы опасно для меня как для маленького человека что на ранних, что на поздних стадиях развития, и она ради меня стала… Такой. Безумной. Сумасшедшей.       Именно поэтому я скиталась по детским домам, а она — по психиатрическим лечебницам. Странно, что никто в отчётах по вскрытию моего отца не упомянул о ножевых ранениях, но мне кажется, что и это объяснимо — мать заплатила, да столько, что разорилась и оставила нас в бедности. Именно поэтому мой первый дом, в котором я жила, был холодным, сырым и там ползали тараканы — на большее просто не хватило остатка средств. А я ребёнок. Мне нужен свой угол, место, комната, куда я могу вернуться и сказать, что это мой дом.       Получалось, что в позднем детстве мама обо мне позаботилась, отправив в Новую Зеландию и решив, что мне там будет лучше. Там было хорошо, не отлично, я согласна полностью, но много лет я жила во лжи и опасениях, что мать меня не заберёт и оставит на попечение совершенно чужим людям. А потом и эта свадьба… Чтобы подправить финансовое положение окончательно, хотя этот муж её по-настоящему любил. Только когда она раскрылась до конца, он понял, что за змея скрыта в середине груди, и именно поэтому начался развод, ставящий многие точки над «i». И как бы мама ни старалась помириться, я поняла, что у неё ничего бы не вышло — она слишком тяжёлый человек, чтобы так просто расставаться с лёгкими деньгами и мужчиной, что её боготворил.       Но я решила, что им надо расстаться как можно скорее. Расторжение брака в связи со смертью супруга. Ха. Это значило бы для меня победу.       Но какой ценой?       Ценой собственного морального состояния, жизни человека и исчезновения меня как личности. После убийства матери Дженни Ким тоже умрёт: в боли и агонии. И родится совершенно иная личность — безобразная снаружи и внутри, со шрамами, сожалением, но… с неизменным человеком рядом. Я же говорила, что Джиён покинет индустрию, как только я его попрошу. Он и покинул.       Как и я.       Лиса пригласила нас на съёмки перфоманс-видео, я не смогла отказаться и решила, что мне надо чуть-чуть расслабиться. Может, заодно разомнусь с танцорами, тем более перед записью будет репетиция. Последняя, финальная, в одежде для записи, но я могла с ними побыть и в том, в чём пришла. Мой спортивный костюм отстирался от молока, не осталось даже запаха, что напоминал бы о молоке, и я порадовалась, что мне не придётся покупать или же просить у бренда новый.       Я кратко размялась, выдыхая на тактах известной только мне песни, а потом стала повторять за танцорами. Движения были простыми, да и я запоминала их быстро специально для того, чтобы потом всех сразить в тиктоке, и меня даже похвалила хореограф — сказала, что с удовольствием взяла бы меня на подтанцовку, если бы я не была знаменитым айдолом. Мне пришлось улыбнуться в ответ на её шутку, а потом отойти ближе к съёмочной группе, которая настраивала камеры и проверяла другое оборудование. Там же стояла и Чеён. Джису в этот момент отошла в туалет, и мне почему-то показалось на краткий миг, что она не станет смотреть, как Лиса практически с одного дубля запишет танец.       Но Джису пришла.       Она вернулась с тремя стаканчиками кофе, и мы с удовольствием пригубили напиток, гремя льдом. На улице не было жары, мы снимали не в павильоне, но почему-то мне не хватало холода: я была до сих пор разогретой и требовала немного остужения. Джису молчала, мы тоже, но я чувствовала, что внутри она боролась с собой, будто бы с самой большой ветряной мельницей, что выросла на пути неожиданно. Но всё же она решила не портить нам настроение и лишь наблюдала за тем, как Лиса танцует в вещах от Celine, амбассадором которого является, и чувствует себя королевой мира. До релиза трека и клипов ещё нескоро, но я надеялась посмотреть их как можно скорее. Наше агентство не может так долго утаивать талант — его надо выявить и дать людям сразу, чтобы они поняли, за кем должны следить и на кого деньги тратить.       Мой альбом убыточным не был, но почему у меня создалось ощущение, что никто меня не хочет продвигать лишь потому, что я… не вытяну какой-либо концепт?       Да не, бред какой-то.       Лиса записала танец в первой локации от начала и до конца, а потом поспешила в павильон переодеваться и менять причёску. Танцоры пошли за ней, но не так быстро, потому что им не нужно было менять наряды, и мы с девочками поплелись следом. Мы должны сопровождать Лису, чтобы она не чувствовала себя одинокой, пускай мы и знали, что она и одиночество — лучшие подруги, Манобан никому не доверяет так, как ему, и никогда и никому не признается в любви так, как ему.       Богатая, красивая, одинокая внутри при парне и подругах рядом. Мы не удовлетворяли её потребность в общении, мы не могли из неё вытянуть лишнего слова, потому что, однажды не выслушав, полностью потеряли доверие. В принципе, это нормальная позиция, но не для человека, которого мы знаем много лет и который может к нам обратиться в любую минуту. Лиса выросла на наших глазах, сначала была несуразным ребёнком, а потом превратилась в прекрасную девушку, чтобы теперь блистать, будучи самодостаточной женщиной.       Она настолько самодостаточна, что ей нет дела до разговоров с нами.       — Мне кажется, у нас с вами разные пути, — вдруг сказала Джису. — Контракт с агентством кончается через два года, уже следует задумываться о том, что будет дальше. У кого какие идеи?       — Остаться группой, — пробормотала я, скрывая лицо за стаканчиком с кофе. Мне был неприятен этот вопрос.       — Ты себя-то не обманывай, — проговорила онни, когда мы зашли в павильон. Внутри кричали, выстраивали свет, настраивали экраны, а Лиса, переодетая в кроп-кофту и шорты, с заплетёнными в два хвоста волосами говорила о чём-то с режиссёром, который активно жестикулировал. — Никто уже не хочет быть группой, кроме тебя.       — А тут я попрошу тебя, онни, говорить за себя, потому что только ты будто и ждёшь, когда наша группа развалится, — сделала замечание старшей Пак, и я кивнула ей, давая слово. Чеён обладала потрясающим талантом, если не согласна, то защищала словами всех, кто находился поблизости. — Я тоже хочу продвигаться в группе, потому что нам всем вместе комфортно. А если у нас будет конфронтация, ты понимаешь, долго мы все вместе не проживём. Но нам надо быть вместе, как же ты этого не понимаешь.       Мне хотелось спрятаться от этого разговора, уйти подальше, но я не смогла даже сдвинуться с точки. Я не знала, что мной двигало в тот момент: может, действительно хотела посмотреть, как Лиса будет страдать, искать оправдания, а в конце концов сдастся, как будто так и должно быть, но я лишь кивнула Лисе, когда она показала нам значок мира и ускакала на новые съёмки. Джису стояла бледная, со сжатыми в полоску губами, с отсутствующим взглядом, и явно понимала, что защищаться от нас не имеет смысла. Мы всё равно будем отстаивать свою правду. Ей нужно было с кем-то другим бороться, бодаться, потому что от нас не получит соответствующих эмоций, важных для подпитки. Джису совершенно незаметно стала энергетическим вампиром, который хотел конфликтов, хотел крови, хотел криков, но… получить всего от нас не мог, потому что мы не хотели отдавать энергию.       — Ладно, вот и будьте вместе, а я покину индустрию и буду с Сынри-оппой, — пробормотала она. Запись Лисы в тот момент подошла к концу, все друг другу похлопали, а сама девушка поскакала к нам. Она была воодушевлённой, полной энергии и радости, и я почувствовала, что если она не отключит свой позитив, то станет лёгкой мишенью для Джису. А уж та выпьет из неё сполна, как из колодца, бездонного и полного холодной воды. — Лиса, ты была прекрасна.       — Да, мы все справились просто отлично, — выдохнула она и сдула чёлку со лба. Ей уже стал претить элемент собственного образа, но отращивать её или же состригать не планировала — всё же чёлка придавала ей детскость и лёгкую ранимость. — Я думаю, стоит пригласить танцоров поужинать. Они все прекрасно станцевали и заслуживают отдых.       — По секрету: сколько вы тренировались? — спросила Чеён так, будто бы за пять минут до этого не боролась с Джису за звание токсичного борца за свободу.       — На всё ушла неделя, будто даже меньше — так быстро пролетело время, — Лиса вздохнула. — Если кто будет следующим готовиться к дебюту, то советую вам этих ребят! И подбодрят, и прекрасно станцуют, в общем, мы сработались. Они даже подписались все на мой инстаграм! Я скоро стану самой популярной девушкой на планете, на которую подписываются!       — Ты и так самая популярная девушка на свете, — фыркнула Чеён и обняла подругу за плечи, делая Джису взглядом предупреждение, чтобы она не лезла. А я почему-то чувствовала, что она может сказать нечто неприятное, но Ким промолчала. Видимо, поняла, что сейчас ничего говорить не стоит. — И с каждым годом твоя популярность будет расти. Мы в этом не сомневаемся.       Лиса посмотрела на меня, на Джису — и поняла, что мы целиком и полностью поддерживаем её, пускай без слов, пускай практически без улыбок на лицах, но Лалиса Манобан — наша звёздочка, наша любимица, и ни у кого не хватит столько духа и силы, как у неё, чтобы двигаться вперёд. Я показала ей большой палец, Джису слегка улыбнулась, а Чеён сильнее прижала её к себе. Мы были в тот момент счастливы и хотели провести друг с другом чуть больше времени, чем всегда.       Но мне пора было уходить из квартиры, что стала на краткое время моим приютом — вечером приезжал Джиён, он очень сильно хотел меня видеть, и я ответила ему в этом взаимностью. Мне предстояло убраться чуть-чуть, приготовить еду и встретить его, жаль, не из аэропорта, потому что мне буквально запрещалось покидать дом без надобности, поэтому мне пришлось распрощаться с девочками, которые хотели посидеть в агентстве, и поехать домой.       Я чувствовала себя очень странно в тот момент — предвкушение разливалось по телу, какой-то детский восторг препятствовал концентрации внимания на чём-то одном, и я слушала в наушниках к тому же песню, которая вызывала у меня приступ гиперактивности — это была Рианна с её «Umbrella», и мне тут же хотелось пуститься в пляс. Водитель не обращал на меня никакого внимания, просто отвёз, попрощался и уехал, а я, как зашла домой, сразу же принялась за дела, дабы занять себя, голову и руки. Я не думала, что натворю что-то плохое, потому что это было абсолютно не в моём стиле, но очень нервничала, как будто решилась познакомить молодого человека с родителями. Или же познакомиться с родителями молодого человека.       Когда в дверях заскрежетал ключ, я поняла, что я очутилась по-настоящему дома. Джиён — это дом, это родная кровать, милая сердцу подушка и вышивка, брошенная на ночник, чтобы ещё сильнее приглушить свет. Джиён — это ласка, бесконечная любовь и принятие, даже если я не всегда права и он по пустякам начинает прогонять какую-то нездоровую тему. Джиён — это комфорт, знание того, что я люблю, и понимание, что у нас будет счастливое будущее. Я была для Джиёна тем же.       И я таковой для него останусь навсегда.       Джиён обнял меня, как только увидел, уронил чемодан и сумку, зарылся лицом в мои волосы, а я вдохнула его аромат: тела, куртки, пропахшей аэропортом, жареной курицей и сигаретами, и я потянулась к нему за поцелуем, прикрыв глаза. Квон накрыл губы своими, и я на секунду задохнулась, на секунду сердце биться перестало, а потом меня окатило волной любви, страсти и жара. Он вернулся. Он дома. Дома рядом со мной.       В том пространстве, которое мы можем назвать родным, хотя нам оно не принадлежит.       — Я предлагаю тебе переехать, — произнёс Джиён, как только мы расцепили объятия. — Я недавно купил себе ещё одну квартиру, думаю, она станет прекрасным местом для нас. И может, в будущем ты… станешь хозяйкой этого дома?       — Хозяйкой дома? — практически машинально проговорила я. — Это как…       — Я предлагаю тебе выйти за меня замуж, — сказал Джиён. — Стать моей единственной навсегда, той, которую я люблю больше всего. А потом… может, усыновим детей из детского дома… я думаю, что ты готова к этому. Я готов к этому давно, наверно, с того момента, как вернулся из армии, и я… больше всего хочу, чтобы ты была рядом со мной. Навсегда.       — Тогда помоги мне, — сказала я и подняла глаза на возлюбленного. Его взгляд заволокла пелена — он был слепым влюблённым человеком, который мог открыто говорить о своих чувствах и их показывать, готов был на всё ради меня, и я, такая мерзавка, злодейка данной истории, предлагала ему стать убийцей. Я уже давно на всё решилась, всё заказала и получила — осталось только применить на практике и показать, что я умею быть пугающей, страшной, беспринципной и очень-очень опасной, как тигр, которого выпустили на волю.       — Чем помочь, моя любовь?       — Запугать мою мать так, чтобы у неё и мыслей больше не было влезать в мою жизнь, — прошипела я, сжимая кулаки. Только после этого Джиён повернул голову в сторону тумбочки в прихожей, на которой лежал пакет из доставки. Все наименования товаров были написаны на одном крохотном листе, но он рассмотрел всё, особенно останавливая внимание на средстве для розжига. — Я всё продумала, оппа. Осталось только сделать.       — И когда?       У него не было сомнений, не было жалости, не было печали и уж тем более сочувствия матери, которая меня родила и сделала попытку в воспитание. Он знал — она не идеальна, я не идеальна, вся в мамочку, и у меня столько же ненависти, столько же возмущения к ней, как и у неё ко мне в своё время было. Это не игра в «любовь-ненависть», «горячо-холодно» и тому подобное, это самая настоящая ошибка воспитания, когда ненавидишь настолько сильно, что, кажется, никогда и не полюбишь. Мама меня воспитала такой, какая я есть, сделала меня из ошмётков теста, костей и жил, чтобы я хоть как-то могла существовать.       Не жить — существовать.       А всего остального добилась я сама. Выросла назло, воспиталась вопреки и стала знаменитой только для того, чтобы дать всем понять — я не идеал, но у меня есть талант, и этим самым талантом я буду пользоваться до скончания жизни. Я плохой поэт, не умею толком писать песни, зато могу проникновенно их исполнять, могу танцевать так, что у каждого подогнутся колени, могу говорить и оскорблять так, что от меня убегут, как от самого плохого человека.       Я и была плохой. Плохим человеком, женщиной, дочерью, возлюбленной. Но ненавидеть и любить я умела лишь искренне, отвечала взаимностью на любое чувство, на любой всплеск эмоций. И я чувствовала, что Джиён согласится на мой план, потому что этот человек пропитан мною, моей энергией полностью, словно ядом. Если поначалу я думала, что именно он, Квон Джиён, источник всех моих бед, ядовитый плющ, увивающий мои ноги, руки и тело, то с течением времени поняла: токсичный для всех партнёр — я. Именно я не могла быть счастлива с Минхо из-за того, что мечтала о Джиёне. Именно я не могла быть счастлива с Чонином, потому что любила его недостаточно и боялась идти замуж.       Именно я не могу стать той самой единственной для Джиёна, потому что я изнутри прогнила и мне нет прощения. Я — отвратительный сгусток тёмной энергии, я — яблоко, которое надкусила Ева, я — беда всего человечества. И мне ни капельки не стыдно за то, что происходит.       Мне лишь стыдно, что я не пришла к таким размышлениям раньше.       — Мне нужно через Ахён заманить мать в агентство, а ты — один из директоров, ты можешь организовать если не встречу, то нечто подобное, к тому же можешь дать временный пропуск или что-то такое, — проговорила я, когда делала кофе нам обоим. Джиён меня внимательно слушал и кивал, и я уже ликовала — он был согласен с моей позицией, готов рискнуть и помочь. Моя мать должна быть наказана. Моя сестра должна быть наказана. Я уже понесла наказание, стала козлом отпущения и человеком, которого все ненавидят. Я отмучилась. Пришло время наказать всех причастных к моему падению. — А потом я с мамой поговорю. Припугну её, покажу, до чего она меня довела, и выдохну спокойно.       — Точно сможешь остановиться? — лицо Джиёна озарила улыбка, и я нахмурилась. Он будто бы не верил в то, что я смогу себя обуздать и показать, что я не настолько плохой человек. Может быть.       — Точно смогу.       Это была сделка с дьяволом, но Джиён не заметил подвоха и принял чашку кофе, кивая и сладко улыбаясь. Берегись, мама. Когда случается такое, что тебя так ненавидят, знай — твоё время пришло. Наше время пришло. Совсем скоро жизнь расставит всё на свои места, покажет, сделали ли мы правильные выборы, и не настолько важно, шли мы по праведному пути или грешили. Всех ждёт один исход, один финал — сырая могила, деревянный ящик. Я просто сделаю шаг ближе к смерти, пропитаюсь ею, а потом воскресну.       Я не умру. Я буду жить.       А моя мать умрёт.       Джиён поверил мне, как самому родному в мире человеку, и я успокоилась, поняв, что он — мой соучастник, мы отныне и навсегда повязаны, мы как две капли воды, как две половинки одного целого. Я протянула к нему руку — он схватился за неё, как за верёвку, что опутывает горло висельника, и улыбнулась. Джиён приник ко мне всем телом, целуя, гладя руками поясницу, ягодицы, — он соскучился, но я не хотела до конца нашего общего кошмара давать ему то, что он хочет. Он хотел меня, а я горела желанием убить мать. Он хотел мира и надеялся, что я не зайду за край, я же знала, что за край зайду обязательно. Вся моя жизнь готовила к этому, копились обиды, грусть, ужас, вытаскивались наружу все ужасные эмоции, что только во мне уживались. И спасибо, что этот кошмар не покатил, как шар, дальше, я не принялась уничтожать человечество — наоборот, я стала будто бы спокойнее, будто бы поняла, что одной жертвы мне достаточно.       Но сначала надо выкурить из общежития Ахён, как змею, как вредное насекомое. И у меня уже был план, как это надо делать.       — Я позвоню Ахён и скажу, что ей надо со мной встретиться, — проговорила я и внезапно передумала: — Нет, ты должен позвонить ей и сказать, что она без кастинга утверждена на второстепенную роль в клипе к новому альбому BlackPink. Проект секретный, ей надо никому об этом не говорить. Потом тебе надо будет позвонить моей маме и сказать ту же самую информацию, только попросить её приехать в агентство и подписать некоторые бумаги, — я снова задумалась и ухмыльнулась: — А там мы их обеих тёпленькими и возьмём. Я поговорю и с мамой, и с сестрой. Они больше не будут ко мне лезть.       — Почему нельзя организовать встречу на нейтральной территории? — спросил Джиён. — Ничего же не поменяется ровным счётом.       Они просто не сбегут из моего поля зрения.       — Мне так будет удобнее, — лишь сказала и немного загадочно улыбнулась. — Да и интересно, поверят ли.       — Поверят, — сказал Джиён, и я почувствовала самое главное — он теперь мой соучастник по-настоящему. — Им же буду звонить я, а не ты.       — Представься только именем другого директора, — я кивнула и ухмыльнулась. — Я, конечно, кажется, не говорила им о том, что мы встречаемся, но мне кажется… Лучше действовать наперёд.       — Хорошо, ты права.       Я умела продавливать людей, делать так, чтобы они приняли именно мою сторону. Это был бы полезный навык, если бы я стала политиком и раз за разом выигрывала выборы. Я смогла бы подмять под себя город или же целую страну, сделала так, чтобы мною восхищались, а в конце наворовала бы на безбедную старость. Бродила бы по курортам, пила элитный алкоголь, нанимала самых красивых мальчиков из эскорта себе в сопровождение, летала на частных самолётах и ни в чём себе не отказывала. Я была бы самой счастливой бабушкой на земле. А потом бы меня подстрелили снайперы, потому что бывших политиков не сажают — их находят мёртвыми в собственных шикарных домах или машинах, инсценировав самоубийство, и меня бы похоронили с почестями и вспоминали каждый раз — в день рождения и в день смерти.       Джиён прямо сказал, что лучше планировать всё на пятницу, потому что у него нет дел, а моя мама сможет подскочить в агентство без оглядки, что завтра на работу. То, что она до сих пор не работает и просто получает пособия и пенсии от государства, а ещё тянет средства из бывшего мужа, я решила тактично умолчать. Пусть думает, что она не настолько жадная и алчная, не настолько плохая мать. Я лишь улыбнулась, кивая мужчине, потянулась к нему за поцелуем и обняла.       Неделя текла медленно, неспешно, как река, имеющая устье в болоте. Пятница наступила не внезапно — в четверг я заснула с мыслями, что завтра свершится правосудие, и встала в шесть утра, принявшись сразу приводить себя в порядок. Пока Джиён занимался йогой, я успела вымыть волосы, привести лицо в порядок и даже приодеться, хотя Квон сразу вздохнул и сказал, что это выглядит лишним. Я не уверена, но, кажется, если идёшь вершить справедливость, главное выглядеть на все сто процентов, чтобы в первую очередь задавить красотой и стилем. На самом деле, самое лучшее оружие — то, которое не видно, вот и говорят, что словами можно не только ранить, но и убить. Я не знала, смогу ли так говорить с мамой, преодолевая ком в горле, но надеялась, что мне поможет устойчивость и её растерянность.       С человеком говорить намного проще, когда он в замешательстве — он готов принять любую позицию, которую ты сам озвучишь, и не станет сопротивляться.       — Позвони Ахён, — сказала я, давая мужчине один из телефонов с одноразовой сим-картой. Ахён не сможет использовать этот номер повторно — не позвонит и никак не выяснит, что ей звонил сам Квон Джиён, а ему не составит труда немного поменять голос, чтобы он звучал по-другому. — Потом маме. Помнишь?       — На громкую связь ставить? — улыбнулся он.       — Нет, но говоришь без тени улыбки, чтобы она ничего не заподозрила. Просто вежливость, просто констатация факта. Она не станет никому говорить об этом, если ты скажешь, что проект секретный и требует неразглашения информации. А она знает, что за это положен штраф, — я хитро улыбнулась. — Звони и всё ей скажи. Чтобы она радовалась, не зная, что на самом деле это морально ей навредит.       Когда Джиён разговаривал с Ахён, я слышала только детский визг, постоянное повторение слова «правда?» и хлопанье в ладоши. Даже закатила глаза, потому что поведение Ахён было недостойным будущего айдола. Не просто так её же одногруппницы над ней смеялись, пытались выставить так, что она единственная дура в команде, которая за неё не держится. Мы, конечно, до дебюта тоже плели интриги, буквально выгнали Джинни, сказав, что она единственная из нас нарушила правила, а сами тихо спрятали запах перегара за мятой. Но мы в итоге всё равно были косяком, держались друг за друга, никак не новенькие айдолы, которые не выглядят рядом даже подругами. По ним всем видно, кто любимчик агентства, а кого взяли на подтанцовку, лишь бы сделать видимость большой группы. Взять тех же IVE, которые дебютировали чуть позже, чем я исчезла как личность: Вонён была несравненным центром, на который делали все ставки, забивая на других участниц, которые не так давно в индустрии. Они все боролись за место под солнцем.       А мы, третье поколение, действовали совершенно по-другому.       — Госпожа Ким? Добрый день, вас беспокоит один из директоров YG Entertainment. Я звоню вам по поводу вашей дочери, Чон Ахён, — всё время, что Джиён говорил, он неотрывно смотрел на меня. Я в это время собирала сумку и не хотела хоть как-то мешать диалогу. Всё же мы с ним оговорили, как будем работать, как он заманит мою мать в агентство, как он её встретит и отведёт ко мне. — Талант вашей дочери был отмечен давно, а на совете было принято решение, что она отлично подходит для эпизодической роли в новом клипе группы BlackPink. Конечно, везде есть свои нюансы, и так как ваша дочь является несовершеннолетней, вам надо сегодня приехать в агентство и подписать нужные нам бумаги, чтобы потом у вас не было никаких вопросов. Гонорар? Конечно, он будет перечислен на счёт девушки, а если отрывки из клипа с её участием станут популярными в интернете, то это чуть сильнее продвинет её в дебют. Да, думаю, вы понимаете что-то в маркетинге, действительно, госпожа Ким. В любом случае, приезжайте сегодня до семи. Мы будем вас ждать. Спасибо большое.       Десять минут Джиён молчал, переваривал разговор с матерью, которая старалась его перебить, радостно смеялась, а на фоне, оказывается, были слышны обычные звуки ресторана. Потом плюнул, отбросил телефон и прикрыл глаза. Кажется, он понял, в чём дело. Понял, почему я так относилась к матери, почему я старалась про неё ничего не говорить, даже не звонила никогда. Да, он видел — возможно, я хотела даже с ней общаться, стать для неё нормальной дочерью, как все, но у меня никогда не получится стать такой же, как Ахён. Став популярной, я пожертвовала многим — даже семьёй, о которой забыла на долгие годы. Да, мы пытались много раз наладить отношения, часто ловились папарацци, которые не стеснялись и фотографировали нас не в лучшем положении и позе. Всё разбивалось на осколки, как сердце отвергнутой девушки.       — Я не понимаю, как у такой скверной женщины появилась ты, — сказал Квон, обнимая меня со спины. На минуту я потонула в его тепле и расслабилась. — Как так получилось? Ошибка реальности.       — Нет, просто везение, — сказала я и коротко поцеловала его в щёку, оставив отпечаток красной помады. Я хотела выглядеть хорошо, идеально, потому постаралась накраситься так, чтобы соответствовать собственным ожиданиям. — Так что тебе повезло, что ты не встретил такую же женщину, как моя мама.       Встретил.       Но это будет нашим маленьким грязным секретом.       Мы сели в машину с полностью тонированными стёклами, для верности надев маски и солнцезащитные очки. Я не смотрела в телефон всё время поездки, сжимала ручку сумки, в которой буквально находились улики преступления, и ждала назначенного времени. Ждала, что сама сдамся, что попрошу Джиёна повернуть назад, но нет — я ехала только вперёд и с каждым метром только сильнее убеждалась в своей правоте. Как только мы припарковались, я устремилась в агентство, уже направляясь на встречу с Ахён, которая будет наблюдать за тем, как я поговорю с мамой. Её надо обезвредить первой, чтобы она не посмела помочь матери, вмешаться в разговор и возможное рукоприкладство. Мама ведь и позвонить младшей дочке может — тогда не вырвусь, тогда не смогу закончить начатое.       Ахён сидела на диване и отреагировала на открытие двери резко — вскочила на ноги, засунула телефон в карман штанов, посмотрела на меня… и поняла, что попала в ловушку. Поняла это по моим глазам, в которых явно плескалось безразличие, по моим закованным в перчатки ладоням, по моему спокойствию, которое не выливалось за пределы тела. Но Ахён не была дурой и чувствовала опасность — достала телефон, а я в два счёта оказалась около неё, выбила мобильник из руки, пиная его под диван, и на подушки толкнула маленькую дуру. Являлась бы я мужчиной, в этом можно было бы разглядеть сексуальный подтекст, но Ахён лишь испугалась из-за того, что я могла её придушить. Не изнасиловать, а просто убить.       — Я не понимаю, что ты хочешь сделать, — сглотнула младшая сестрёнка. — Я не понимаю, почему ты так ко мне относишься.       — О, действительно, — ядовито сказала я. — Кто разлил молоко прямо на мою форму? Кто привык мамочке жаловаться на всё? Думаю, пора тебе понять раз и навсегда: когда-нибудь мамочки рядом не будет, придётся решать свои проблемы самой. А не звонить ей каждый раз, будто бы ей есть до тебя дело. Ничего, полежишь немного связанной, подумаешь о своём поведении, и нам обеим будет хорошо.       Джиён, вошедший только сейчас, удержал ладони Ахён и заткнул её рот, налепив на лицо скотч. Она плакала, давилась, но я понимала, что от нервов она даже не станет блевать. Не умрёт точно. Просто послушает, как мы в соседней комнате немного поговорим с мамой. Ни здесь, ни там не было камер. В коридоре никто и не подумает проверять записи, что заходят сюда три человека, а выходят только два. Выходят — и здание полыхает.       Мама подъехала вовремя — пунктуальность, чтоб её. Джиён встретил её сам, не прикрываясь никем, и провёл ко мне. А я ждала её при полном параде: в перчатках, чтобы не оставлять следов, с неизменной сумкой и, конечно же, глубокой уверенностью в том, что мать не станет на меня нападать. Я пригрожу — она вздрогнет, убежит, заплачет, но не поднимет на меня руку. И кажется, Джиён правильно сделал, что закрыл за мамой дверь и оставил нас тет-а-тет. Именно в тот момент, кажется, мы впервые и взглянули друг другу в глаза.       — Мерзкая тварь.       — От твари слышу, — сказала я предельно спокойно и улыбнулась, подходя к матери. Мы не были с ней похожи, у неё были чересчур поджатые губы и морщины у глаз, но чувствовалось, насколько мы всё же друг друга ненавидим. Я покрылась иголками и решила, что у неё не получится сломать мою броню, а она же ступила вперёд, держа в руках секатор с твёрдым намерением сделать так, чтобы я сдалась. Но я не сдамся — ни сегодня, ни завтра. Просто немного помогу нашим отношениям выйти на новый уровень.       — Как ты с матерью разговариваешь?       — А ты — с дочерью?       Я почувствовала удовлетворение — физическое, эмоциональное, когда нагрубила ей в ответ, не побоялась вспышки ярости. Если она сейчас начнёт орать, то это сработает лишь как искра, после которой появится пламя. Я хотела, чтобы она чувствовала во мне ровню, может, даже кого-то выше себя, и поняла, что так оно и произошло — мама не привыкла видеть в детях равных, неподчинение и скандалы. Ей хотелось, чтобы дочки были покладистыми, хотелось, чтобы она ими управляла, как куколками-марионетками. Она знала, что я давно взбунтовалась, знала, но пыталась отрицать, понимая, что у неё не выйдет повернуть время вспять. Я выросла. Она состарилась. Два факта, два следствия, два предложения, описывающие суть. Мать перестала быть для меня авторитетом. А я не была для неё любовью всей её жизни.       — И что, думала, подговоришь своего ёбаря — и вот я уже перестану воспринимать тебя как зажравшуюся овцу? — слова матери хлестанули по щеке, но даже не обагрили кожу. — И что? Думаешь, таким образом, поговорив со мной, ты завоюешь доверие Ахён?       — Ты говоришь какой-то бред, — сказала я на выдохе, понимая, что мать колотит. Спазм прошёлся по мышцам, зацепил шею, перешёл на лицо. Челюсти перекосило. — Я лишь хочу, чтобы ты поняла, как была неправа, когда решила натравить на меня Ахён. Да что уж там! Ты была неправа с самого начала, когда рожала меня или же занималась сексом с моим папой, явно мечтая, чтобы у тебя появилась я. Но зачем я тебе нужна, мама?       — Потому что ты…       — Не говори ничего! — остановила её я, выставив руку. — Я тебе слова не давала. Зачем тебе нужна была я, если ты каждый раз меня отталкивала? То отправляла далеко от себя, то держала в тайне беременность, не приходила, когда я звала тебя, а потом и вовсе, когда я стала знаменитой, отвернулась… Мама, что тобою двигало? В какой момент всё настолько изменилось, что я перестала быть твоей дочерью?       Я действительно хотела ответов на свои вопросы. Хотела, чтобы мы сели и поговорили, несмотря на то, что в сумке у меня был мини-набор убийцы. Я хотела, чтобы она говорила со мной без обвинений, крика, без эмоций, просто по факту. Я искренне этого желала.       Но мать считала, что с неё достаточно пафоса и ярких сцен.       Она дала мне пощёчину, до того обидную, до того неожиданную, что я ахнула и поджала губы, а потом посмотрела на неё со вселенской обидой в глазах. Она говорила на двух языках — на родном, корейском, и на языке насилия, на том, что был будто приятнее и милее сердцу. Я чувствовала, как наливается синяк, чувствовала, как лопнула кожа на губе, и рука незамедлительно замахнулась для удара. Вся ярость, вся боль, что была во мне сосредоточена, вылилась в новый удар, от которого мать взвыла. Она не привыкла, что её бьют. Не привыкла, что ей отвечают. Лишь она может «воспитывать», отвечать насилием, зная, что никто не даст сдачи. Для неё это было предательством, ужасом, что я замахнулась и ударила.       После этого и началась наша драка. Драка, которая стоила жизни. Не моей.       Материнской.       Я вцепилась в её волосы, потянула наверх, так, что она вскрикнула, и постаралась сделать ей настолько больно, чтобы она понимала — я тоже не промах, я тоже могу ответить агрессией на агрессию, я не стану мелочиться и перережу ей глотку, если она подумает напасть на меня со спины. Она вцепилась в мои волосы в ответ, взвыла, как раненая волчица, в то время как за стеной плакала от осознания того, что к ней никто не придёт, Ахён. Я почувствовала, как у корней всё натягивается, и на секунду испугалась, потому что не хотела, чтобы мать испортила мне причёску, но потом мне стало не до внешнего вида.       Мать со всей силы приложила меня лбом о подлокотник кресла так, что в глазах потемнело, а в ушах зазвенело, кожа разошлась, капли крови ударились о пол. Я еле нашла в себе силы вырваться из материнской хватки, схватить её в ответ и повалить прямиком на пол, зафиксировав ноги и стараясь держать руки. Но она стала кусаться: зубы сомкнулись сначала на большом пальце, от чего я вскрикнула, а потом вцепилась в запястье. Она драла, рвала, так, что брызнула кровь, оттолкнула меня от себя, села на талию, придавив коленями запястья, и выдохнула мне прямо в лицо:       — Ты всегда была лишь источником денег. Для меня, для агентства. Не надоело, Дженни? Я думала, ты будешь хорошей дочерью.       — Я и есть хорошая дочь! — в отчаянии выкрикнула, понимая, что раны на запястьях придётся зашивать. — Я всегда ею была: я слушалась тебя, звала везде за собой, хотела, чтобы ты участвовала в моей жизни, но… ты меня отталкивала всегда. Говорила, что я отвратительна. Зачем тогда ты меня рожала, мама? Зачем рожала ребёнка, которого не хотела? Зачем давала ему жизнь?       — Потому что, если бы ты не родилась, меня бы просто убили в тюрьме, — мать дала мне пощёчину, — я думала, что ты потом не будешь для меня помехой, не станешь мешать. Но ты мешала. Но при этом ты же была и средством, чтобы меня вытаскивали раз за разом их психушек. Спасибо тебе за это, конечно. Но возвращаться из Новой Зеландии тебе не стоило.       — Мам, ты меня хоть когда-нибудь любила? — с горечью спросила я.       — Любила в тот момент, когда ты была в моём животе, а потом, как раскрыла рот — разлюбила. Так порой бывает, Дженни. И только ты виновата в том, что я тебя ненавижу.       У матери была послеродовая депрессия. Это странная штука, на самом деле — она есть у многих женщин, но они молчат, думая, что просто немного устали, просто немного не в духе, не в настроении. В то время, когда мама ходила мною беременная, не существовало таких понятий, как послеродовая депрессия, женщину могли обвинить в неряшливости и лени, в неухоженности, когда на обвисшей, полной молока груди висит младенец, просящий есть и спать. О матери никто не заботился, когда она была в декрете, все домашние дела были на ней, она выживала как могла, пыталась тянуть нас и окончательно сорвалась, когда мне исполнилось два года. Именно с того момента я стала мотаться по интернатам, а мама, моя любимая на тот момент мамочка, была наплывающим праздником, который, я надеялась, никогда не закончится.       Сейчас будет праздник, если она меня не убьёт.       — Прости меня, дочка, — внезапно сказала она, смыкая пальцы на моём горле. — Сто раз прости за то, что я позволила тебе родиться. Прости меня, но так будет лучше для всех.       Как только она хотела надавить пальцами сильнее, чтобы перекрыть мне доступ к кислороду, я смогла вырваться из её хватки, сбросить с себя, багровея от прикладываемых усилия. Тренер бы мной гордился — я смогла поднять что-то больше себя в два раза и столкнуть. Руки дрожали, были красными, отнимались, но я смогла найти в себе силы и поступить так, как говорили мне эмоции.       Я наотмашь пнула мать по лицу, направляясь быстро к своей сумке, доставая оттуда верёвку. Быстро связала её руки, привязав к ножке дивана, и посмотрела в её озлобленные на целый мир глаза. Как она могла так со мной поступить? Как она могла вообще с настолько сильной злостью растить ребёнка? Как она могла решиться второй раз стать матерью, если не любила старшую дочь? Как она вообще по ночам спала, не зная, что со мной творится в чужой стране, а потом — в агентстве, в абсолютно ненормальной среде соперничества, где я могла попасть в плохую компанию? Ей было всё равно. Почему? Почему?!       И почему я обязана сохранять ей жизнь, если смогу избавить мир от одного человека, который испортил жизнь многим?       — Я не буду просить прощения, мама, — я натянула на дрожащие окровавленные руки резиновые перчатки, хотя и так порядочно уже наследила, — но у меня просто нет выбора. Нет желания тебя спасать и разговаривать, как будто я твой личный психолог.       — И ты меня убьёшь?       — Конечно, — я улыбнулась, — конечно, я тебя убью.       Мама захотела было закричать, позвать людей на помощь, но я не позволила этого — пнула по губам, видя, как зубы вошли в мягкую плоть, а некоторые и вовсе раскрошились на части. Она скулила, просила себя развязать, простить, но я не дала себя обмануть. С хладнокровием я стала разливать средство для розжига по всей тренировочной комнате, особенно щедро обливая дверь и пол у порога. Может, я и хотела, чтобы вспыхнуло агентство — оно тоже виновато во всём, что со мной случилось, и я без особых эмоций, смотря на плачущую от того, как же ей жалко саму себя, мать, зажгла спичку. Одной не хватило — я разбросала весёлые огоньки по комнате и собралась было уходить, как мать задела меня ногой намеренно, чтобы я повалилась лицом прямо в разгорающийся костёр.       Боль была адской — она накрыла облаком, выжгла носовые пазухи, а мать, которая как-то смогла перевернуться, держала меня ногами из последних сил, лишь бы я прочувствовала всю боль, всё унижение, что ощутила и она. Она отпустила меня только тогда, когда пламя вылизало моё лицо, избавив его от волос, оставив отвратительные ожоги на губах, веках и щеках, руки, которые покрылись пузырями, и я смогла только в приступе ярости засунуть бутылку из-под средства для розжига в её горло и закрыть нос, чтобы ни одна капля кислорода больше не насыщала её больной мозг.       И не попала ведь.       Мать умерла у меня на руках, когда я уже будто ослепла от боли, а кругом бушевал пожар, орала сирена, но было поздно. Джиён спас Ахён и только после этого пришёл за мной. Держащий маску на лице, он увидел меня такой — новой, обезображенной, с кровью на руках и мёртвым телом матери у ног. Он обнял меня, схватил в охапку и вынес сначала из горящей студии, а потом — из агентства, сразу же укутывая в одеяло, которое вынесли пожарные.       — Есть ли там кто-то ещё? — Джиён посмотрел на меня, когда прозвучал вопрос, и понял, что надо врать. Надо врать, юлить, говорить неправду, потому что из жертвы я превращусь в убийцу. Мне и так досталось, матери досталось, Джиёну тоже. Мы теперь по кругу повязаны мёртвым телом в одной из тренировочных комнат, в которой начался пожар, и он не убежит от ответственности, если я решу доложить куда следует, что он — мой соучастник.       — Там больше никого нет — ни живого, ни мёртвого.       — А это кто? — спросил пожарный, уже приготовивший ручку и планшет.       — Дженни Ким. Спала в одной из тренировочных комнат.       «Боже, она выглядит так, будто разожгла под собой костёр». «Она уродлива». «Шрамы с ней останутся навечно». А я будто не знаю. Я будто не боялась первое время собственного отражения, потому что пластическая хирургия не смогла вернуть и части той красоты, что была дана мне при рождении. Меня лишь сейчас волновало то, чтобы никто ни о чём не узнал. Джиён прислонил указательный палец к своим губам. Я лишь попыталась улыбнуться.       Мы — хранители одной тайны на двоих.       Пошло разбирательство, что случилось, как произошло, что будут делать дальше. Я не знаю, выяснили ли они, что это был намеренный поджог, была ли в этом замешана я, но мне никто не предъявлял обвинений. Либо Джиён за меня поговорил, либо же отмазал, кто знает. Одно я знала точно — девочки меня ни в чём не обвиняли.       Наша первая встреча состоялась после того, как мне сделали операцию на лице. Я находилась под бинтами, а они ввалились в палату, надеясь, что я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы контактировать. На самом деле, нет. Я внутренне ощущала себя потерянной, загнанной, непонимающей, зачем вообще всё это совершила. Конечно, я понимала себя, понимала свои мотивы, но невозможность поделиться всем накладывала свой отпечаток. Я даже с Джиёном ничего не обсуждала — он лишь сидел у моей койки, либо же рядом, и смотрел, гладил не опалённый огнём живот, а потом засыпал — глубоко, быстро, чтобы проснуться через десять минут и понять, что совсем скоро ему придётся убегать.       Но девочки не убегут через десять минут.       — Как ты себя чувствуешь? — Чеён тронула мою ногу, провела по ней пальцами, Лиса поцеловала тыльную сторону ладони, а Джису села у изголовья, трогая остатки моих волос. — Нам сказали, что операция была… пятнадцать часов, что ли. Я не знаю, как твой организм это выдержал.       — Я сама не знаю, — мне было трудно говорить, настолько, что девочки половину точно не понимали и просто кивали, вежливо улыбаясь. — На самом деле, я бы лучше умерла, чем существовала такой.       — Ничего, шрамы заживут, и ты с нами будешь снова выступать, — улыбнулась беспечно Лиса. — Всё будет отлично!       — Меня заменят, Лиса, — жёстко ответила я и откашлялась, — и вы даже не заметите, что это не я. А мне придётся исчезнуть.       — Не говори ерунды, — вспыхнула Манобан, — нет такой же Дженни Ким, как и ты. Ты — наша звёздочка, наше солнце, полное энергии и сил. И больше не будет такой, как ты.       К сожалению, такая девушка уже есть.       Выращенная из пробирки практически, идеальная девушка с идеальной репутацией, ангельским личиком, практически не отличимым от моего. Она — мой клон с такими же ужимками, эмоциями и способностями. Только память у неё другая и первое время ей будет трудно общаться со всеми. Но её всему научат. Она же клон — идеальная замена, белый лист, в который просто вложить нечто новое. Я увидела это чудо техники и природы собственными глазами, когда Ян Хён Сок привёл её прямо в палату, говоря: «Наш с тобой контракт официально закончен, так как ты обезображена. Тебя заменит другая Дженни Ким».       Как я и говорила, в нашей индустрии все взаимозаменяемы. Я стала одной из множества, которых заменили из-за проблемности, и у меня хватило только сил ощутить бархат кожи новой Дженни Ким. Только потом я смогла отвернуться, отвести взгляд и больше не смотреть на такие знакомые черты, потому что она на девяносто процентов являлась моим точным клоном. Как это сделали — я была без понятия, но надеялась на одно — что эта девочка не имеет клона-матери и клона-Джиёна, который пройдётся по ней сначала катком, а потом приласкает.       — А Квон Джиён? — спросила я у Яна Хён Сока, когда он уже собирался уходить. — Вы тоже его замените?       — Он нам и не нужен был, потому что его контракт закончился и он сам как артист более не актуален, — ком встал у меня в горле, и я закашлялась. — Он сам ушёл. Сказал — за тобой. Что уж говорить? Прячьтесь от папарацци, потому что будут лишние вопросы. Вообще советую вам уехать из Сеула. Ни тебе, ни ему не надо лишнее внимание. Ты же понимаешь, о чём я, Дженни Ким?       — Конечно! — сказал мой тупой клон, сверкая глазками. Я была такой же позитивной в две тысячи шестнадцатом. Теперь же я ощущала лишь депрессию.       Именно так я здесь и оказалась — в Пусане, в бедности, никому не нужная и пишущая дневник, чтобы дать всем понять: я убийца собственной матери, я отвратительный человек, я не достойна того, что у меня есть сейчас — любви и преданности близкого человека. А Джиён продолжает меня любить.       И ему всё равно, что я убила мать, чуть не удавила младшую сестру, что я некрасива. Видимо, он считает, что я полностью расплатилась за свои грехи. Может, это и неплохо. Я действительно заслужила всё это. Отныне всё — это моё тавро, знак, что я действительно та самая тупая овца, как меня и назвала собственная мать.