Немного грации (для меня и тебя)

      За окном наступил медленный закат Сан-Франциско. После ужина Джим берёт тарелку Спока и внимательно её разглядывает. Спок, видя это, поднимает бровь. – Рад, что ты не транжиришь еду, – пожимая плечами, отвечает Джим на невысказанный вопрос вулканца. – Моя abuela всегда говорит, что пищу, которую ты оставил на тарелке, тебе придётся доедать в аду.       Джим относит тарелки в раковину и начинает перекладывать остатки menudo в контейнер. Подойдя к раковине с целью помыть посуду, Спок замечает, что Кирк вновь напрягся, так что профессор умышленно замедляет свои движения, совершая их более чётко и осторожно, как поступил бы при раздражительном животном.       Завершив свои дела, Джим направляется в спальню и выходит оттуда спустя несколько минут, одетый теперь в слаксы и рубашку без бейсболки. Он резво и целенаправленно приближается к двери. – Куда ты идёшь? – спрашивает Спок, считая своей обязанностью проследить за странным гостем. – На мессу, – говорит, прищурившись, Джим и касается дверной ручки. – Хочешь взять мой велосипед? – на вопрос Спока глаза Кирка раскрываются на 1.8 секунды. Вулканец безусловно замечает перемены в выражении лица Джима, но не может постигнуть его значения. Человек окидывает Спока взглядом с ног до головы и фыркает. – У тебя рост какой, сантиметров сто восемьдесят? – Сто восемьдесят восемь целых и семь десятых, но велосипед можно отрегулировать, – отвечает Спок. От его слов уголок рта Джима поддёргивается вверх, и тот закатывает глаза. – Ладно, показывай дорогу, профессор Спок.       Они спускаются в подвальный гараж здания, где вулканец снимает замок с велосипеда и несёт его по лестнице до асфальта на улице. Джим идёт следом. Воздух до сих пор шелестит остатками жары, несмотря на гравюрные штрихи светлых теней, превративших улицу в бледно-сиреневую.              Спок с Джимом быстро разбираются с велосипедом. Профессор даёт Кирку код от квартиры, и Джим, включив фары и надев шлем, проносится вниз по улице ещё одной тенью.              Спок возвращается к себе на кухню и ставит воду кипятиться. Он ждёт закипания чайника, протянув руки к нему настолько близко, что они впитывают выделяющееся тепло. Спок делает себе чашку чая и садится за стол дочитывать статью о кардассийских экстремофилах, пытаясь обрести состояние душевного равновесия сегодняшнего утра.              За окном темнеет, и вулканцу приходится включить настольную лампу. В 2030 Спок закрывает ПАДД и идёт в ванную. Он разворачивает коврик для медитации и поджигает благовония. Постепенно комнату заполняет аромат смолы, так что Спок закрывает глаза и делает вдох, представляя сильный поток ветра, сдувающий в пыль события и эмоции сегодняшнего дня.              Спустя какое-то время профессор слышит бряканье и открывает глаза во тьме. Как только его глаза привыкают ко мраку, он видит, что Джим тихо идёт в ванную. Спок сворачивает коврик для медитации и ставит его в угол к уже догоревшему благовонию. Он стелет коврик для сна и достаёт из шкафа пижаму. Без лишних движений вулканец снимает одежду и надевает комплект из рубашки и штанов. Они сделаны из одного и того же материала – мягкой светлой голубой ткани, которую выбрала его мать, когда он покинул родной дом ради Земли.              Спок стучит по двери ванной и слышит пробубнённое изнутри «заходи».              Джим одет в футболку и шорты, он чистит зубы и стоит в обманчиво непринуждённой позе, облокотившись спиной к стене. Его взгляд, не покидающий Спока ни на секунду, напоминает вулканцу о мамином dzharel* в тот раз, когда Ай-Чайя сбежал и очутился в лошадином вольере.              Лейтенант помнит то, как взгляд dzharel тоже не покинул огромного сехлата ни на секунду и что её копыта неподвижно стояли на песке, а мышцы напряглись и были готовы к побегу.       Вскользь оценив территориальную обстановку, Спок вновь замедляет движения, берёт свою щётку и осторожно облокачивается к противоположной стене, давая Джиму возможность беспрепятственно подойти к раковине. – Милая пижамка, – говорит Кирк после того, как сплюнул в раковину, напрягшись в ограниченном пространстве всем телом, но с блеском в глазах, что может указывать на юмор.       Вместо ответа ртом, полным зубной пасты, Спок достойно поднимает бровь, отчего Джим смеётся и боком выходит из ванной.       К тому времени, как вулканец заканчивает гигиенические процедуры, Кирк уже постелил коврик для сна поближе к двери и сел на него спиной к стене, взглядом очерчивая Спока, который лёг на спину на свой коврик и смотрит в потолок.       Спустя несколько минут он слышит, что землянин тоже лёг, но не слышит, чтобы тот стал дышать согласно модели респирации спящего человека.       Спок закрывает глаза. Он решает усмирить свой разум и позволяет телу клониться ко сну.       Вулканец просыпается ранним утром воскресенья, пятого дня терранского месяца июня, звёздная дата 2251.155. В 0505 небо за окном до сих пор цвета ночи, и Спок предаётся медитации – своему обычному утреннему занятию прошедших 3.202 солнечных лет с момента прибытия на Землю.       Однако в этот раз в 0600 часов он выходит из состояния медитации, натыкаясь взглядом на мальчика, наконец уснувшего в углу спальни. Спок тихо тушит благовония, сворачивает коврик и выходит в пустую гостиную. Он входит в первую позицию Suus Mahna, состояние равновесия Akraana – богини войны, с которой начинается танец.       В 0639, когда солнце висит под углом в 27°, Спок слышит шорох из спальни. Несколькими минутами позже оттуда выходит Джим в кроссовках. Он безмолвно наблюдает за Споком 7.41 секунды, а потом берёт из кухни банан и выходит из квартиры.       В 0747 повседневный завтрак вулканца прерывает открывающаяся дверь, из которой выходит потный Джим, вытирающий лицо рукавом. – У вас какие-то безумные улицы, профессор Спок, – говорит Джим, расшнуровывая и снимая кроссовки. – Они слишком escarpado. Клянусь, на одной из этих pinches calles был наклон в 80°. – Да, это Двадцать вторая улица. Её максимальный наклон соответствует 77.46°, – отвечает Спок из-за стола. – Откуда ты знаешь? – поражённо смотрит Джим. – Вулканцы обладают большим количеством нейронов в областях височной коры и теменной доли, что обеспечивает уровень ориентирования в пространстве и внешнего восприятия выше, чем у людей. – ¿Verdad? – спрашивает Джим, поднимая брови. – Это значит, что вы всегда знаете вещи наподобие атмосферной температуры и среднего времени по Гринвичу? – Да, – произносит Спок, несколько захваченный врасплох энтузиазмом Кирка, существенно отличающимся от напряжённой бдительности парня прошлой ночью. – Да ты же идеальный учёный, всё твоё тело – инструмент. Ты наверняка никогда не сможешь заблудиться, – говорит Джим, наклонив голову. – Насколько точны твои измерения? – В зависимости от многообразия факторов обычно они точны до третьего десятичного знака, а иногда и до пятого. – Huevo, потрясающе, – говорит Кирк.       Последнее замечание оборачивается нелогично тёплым ощущением в животе Спока. Джим снимает свои носки и встаёт, с любопытством следя за тем, как профессор подбирает лесные орехи палочками. – Вулканцы не едят руками? – спрашивает он.       Оказывается, Джим любит задавать много вопросов. – Нет, – ёмко отвечает Спок. Он не привык, что его приёмы пищи прерывают разговорами. – Почему? – Это считается вульгарным, – говорит Спок, пытаясь не сжать челюсть и целенаправленно выделяя расплывчатое понятие, так как Джим, сам не зная того, просит информацию деликатного характера. – Вы поэтому, – здесь Джим делает ta’al, – вместо того, чтобы пожать руки? Руки считаются супермерзкими или что? – По противоположной причине, – сдавшись говорит Спок. – Считается, что руки имеют определённую культурную ценность из-за роли, которую они играют в irak-nahan, то, что люди называют телепатией. В досураковские времена они даже считались самой священной частью тела по той же самой причине, – на этом вулканец останавливается.       Он мог бы рассказать, как в древние времена аристократия ничего не делала руками кроме как вступала в kash-novh, слияние разумов, или о святых мудрецах, бродивших по пустынях и несущих обет вечной тишины, вступая в мелдинг лишь с животными.              Однако Спок ничего не говорит из этого.              Он никогда не может понять, сколько именно нужно рассказывать людям, он никогда не может понять, когда им наскучивает слушать, а эти знания… бесценны для него, так что он молчит.              Это слишком нелогично, думает Спок, слыша, как течёт вода в душе, а голос Джима тихо напевает по-испански что-то, звучащее как «labamba».

***

      По воскресеньям Спок добровольцем приходит в заповедник дикой природы, преобразованный из места, которое прежде было известно под названием парка Голден Гейт.       Изначально, решив, что логично посвятить часть своего свободного времени на благо общества, он выбрал этот заповедник потому, что посчитал, что тот будет похож на вулканские, где одомашненным сехлатам позволялось свободно разгуливать среди своих диких сородичей.       Тем не менее, увидев этот заповедник, Спок разочаровался, что гигантским терранским медведям не разрешено радостно резвиться по территории городского парка.       Несмотря на первоначальное разочарование, Спок научился приветствовать странность терранской растительности лиственных регионов; эвкалипт шаровидный (eucalyptus globulus) с острым кислым запахом, сосну лучистую с жёлтыми иголками (pinus radiata) и возвышающиеся местные траволистные калифорнийские дубы (quercus agrifolia), чьи жёлуди служили источником пищи коренных североамериканцев сотни лет назад (землю, на которой находился заповедник, полностью передали во владение плёмен олони и прибрежных мивоков* пятьдесят лет назад).       Спока также увлекало пастбище бизонов – медленных остистых копытных, способных развлекать его часами.       Особенно красивыми были бабочки – вид, не существовавший на Вулкане, монархи, мохнатки-голубянки и ежевичные мотыльки, ласточкины хвосты и исключительно привлекательные ванессы анабеллы, каждую из которых Спок находил очаровательной.       Спок также научился ценить более старых обитателей заповедника, тех, что стояли на грани городских и диких видов: белок, енотов и койота, которого заметил одной поздней ночью, желтоглазого и трепещущего.       Немного неохотно Спок спрашивает, хочет ли Джим пойти вместе с ним. – А чем мы будем заниматься? – Джим вновь прищуривает глаза. – Обычно работа включает в себя уход за территорией в виде устранения инвазивных видов*, пересадку коренной флоры, расчистка дорожек или документирование какого-либо вида и его распространённости в ключевых областях леса. – Хорошо, – говорит Джим, надевая бейсболку и направляясь к выходу из квартиры.       Заповедник располагается слишком далеко, чтобы доехать до него на автобусе, поэтому Джим со Споком садятся на трамвай – быстрый модернизированный вид общественного городского транспорта. Население города сменяет друг друга примерно каждые десять минут при въезде в разные районы, а перераспределение жителей отражает тенденцию любого общества к межплеменной вражде – возможно, единственную черту, которая объединяет большинство рас несмотря на все различия.       Как только трамвай останавливается у заповедника, Джим и Спок встречаются с другими добровольцами у административного центра парка в сером свете девятичасового неба Сан-Франциско. Вместе они надевают перчатки и пончо – позже утром ожидается небольшой дождь.       В действительности, первые влажные капли начинают падать, когда добровольцы разбредаются по направлению к Стробери-хилл*, неся лопатки и совки с целью избавить лес от дикой редьки, немецкого плюща и цикут, что вытесняли растения, чьим нектаром питались местные бабочки.

КАРТИНКА 1

      Они разделились на разные группы, так что только в 1300 часов Спок замечает пончо Джима цвета красной хурмы, пробирающееся сквозь деревья. Вулканец, на коленях стоящий на земле, смотрит вверх, и Джим с надменным выражением лица протягивает ему сэндвич. – Откуда он взялся? – спрашивает Спок. – Я загадал желание, и вдруг он появился из ниоткуда, – саркастично говорит Джим. – А ты как думаешь, Спок? Ты же ходишь сюда каждую неделю, как можно забыть взять с собой перекус? – вулканец не мог понять, выражает Кирк раздражение или шутит, так как слова и лицо, кажется, противоречили друг другу. – Спасибо, – произносит Спок, не зная, как ответить иначе. – Huevón, – бормочет землянин, но садится на расстоянии нескольких метров, прислонившись к расщепленному стволу дуба, и принимается за свой сэндвич. – Я не владею ховеркаром, – заявляет Спок несколькими минутами позже. – Ладно? – вопросительно протягивает Джим. – Я доезжаю до кампуса на велосипеде, – объясняет вулканец. – Тебе придётся дойти пешком или доехать на трамвае до здания научного отдела завтра.       Джим раздумывает примерно 3.2 секунды. – У тебя на велике есть багажник. Я могу сесть на него.       Слова Кирка отзываются в разуме Спока мысленной картинкой, и он быстро оценивает её содержание. – Я не считаю, что подобное положение обеспечит достаточную безопасность. – Не будь таким fresa, профессор Спок. Это абсолютно безопасно. Мы с другом однажды так проехались с самого Риверсайда до места слияния рек Инглиш и Айова в общей сложности десять миль, и всё было прекрасно, никто не умер и тому подобное. – Ты из Айовы? – спрашивает Спок. – Вот как мы поступим, – говорит Джим, игнорируя вопрос и вставая, что, по предположению Спока, должно выглядеть угрожающе. – Я вчера проверил клапан на твоём велике, и подшипники нужно смазать. Я ими займусь, а взамен ты будешь меня возить. Согласен? – вулканец вглядывается в задумчивое лицо парня, и слова матери «будь любезным» снова проносятся эхом в его голове. – Это приемлемо, – отвечает Спок, думая, насколько серьёзно в будущем будет следовать совету Аманды. – Прелестно, gracias, – произносит Джим, хватая лопатку, и идёт по направлению к установленным за ним участком холма.       В 1730 они едут на трамвае домой в пологом свете раннего вечера. К этому моменту солнце напрочь выжгло ранние утренние облака, и свет сиропом заливает транспорт, привлекая внимание к призрачному дождю, что до сих пор идёт на улице. Джим сидя повернулся и прислонился лицом к стеклу, впервые, по всей видимости, забыв о своей вечной бдительности.       Когда трамвай поворачивает к улице, на которой здания препятствуют попаданию света в транспорт, вновь окуная его в тень, создаётся впечатление, что Джим тоже это замечает. Спок делает вид, что отвернулся, боковым зрением наблюдая за тем, как всё тело Кирка напрягается, взгляд пробегает сначала по вулканцу, а потом по остальным пассажирам, ни один из которых не обращал на них никакого внимания. Профессор наблюдает, как Джим медленно поворачивается обратно так, чтобы прислониться спиной к стене трамвая, а глаза время от времени смотрят на Спока на протяжении оставшейся поездки домой.       Спок не совсем понимает поведение Джима. Его упорная бдительность – явный знак (настолько явный, что даже сбитый эмоциональный радар вулканца может это засечь) того, что Кирк ожидает, что случится что-то… плохое.       Что именно должно случиться или почему Джим ожидает этого, Спок не знает.       Он помнит, что Пайк назвал его «идеально подходящим на эту роль» и что вулканец сам сказал, что это совершенно точно не соответствует действительности. Кристофер также сказал, что у Джима были проблемы с авторитетом – он это имел в виду? Если да, то что ещё знал Пайк?       Хоть эти вопросы и занимали Спока, он не мог в данный момент на них ответить, раз Джим даже не мог сказать, жил ли он в Айове. Лейтенант сомневался, что тот поделится информацией более личного характера.       Вернувшись в квартиру Спока, они по очереди идут в ванную, быстро принимая душ, чтобы смыть грязь и относительный холод сегодняшнего дня.       Джим разогревает остатки menudo в кастрюле на плите, а Спок кипятит воду для чая. – Ты будешь чай? – спрашивает он Кирка. – Он вкусный? – Я не знаю, как судить вкус чая по человеческим стандартам. – Можно понюхать? – Спок протягивает коробку с фиолетовыми листьями чая ch’aal. Джим нюхает его, прикрыв глаза на две пятых секунды. – Да, давай, – говорит он, возвращая коробку Споку. – Почему у тебя нет машины? – спрашивает Джим, когда они садятся за стол друг напротив друга. – Мне она не нужна, – лаконично отвечает Спок. – И что? – надавливает землянин, и профессор смиряется с необходимостью ответить более полно. – На Вулкане считается нелогичным владеть тем, что не нужно индивиду. Велосипед служит для меня транспортом с меньшими затратами как финансовыми, так и пространственными.       Спок не упоминает, что на его решение также повлияло личное восхищение ролью велосипеда в ранних терранских феминистских, социалистических и экологических движениях.       Тем не менее, Джим, кажется, в достатке обладает навыком, которого очень заметно не хватает Споку: он, судя по всему, чувствует, когда вулканец недоговаривает. – Это единственная причина? – спрашивает Кирк. – Нет, – отвечает Спок. – И какая другая причина? – снова надавливает Джим после того, как 3.9 секунды подождал не последовавшего продолжения ответа.       Спока слегла раздражает второй вопрос, но, так как вулканцы не лгут, он отвечает честно. – Велосипед обеспечивал самостоятельность в ранних терранских феминистских движениях. Также он поспособствовал расширению возможностей независимого передвижения для бедных рабочих классов по всему миру и позже стал активным методом протеста для многих стойких приверженцев защиты окружающей среды. – И ты ездишь на велосипеде, потому что… одобряешь его? – спрашивает Джим, наклоняя голову, что, возможно, обозначает замешательство. – Да, – кивает Спок, не озвучивая, что иногда он нелогично представляет себя одним из ранних адептов велосипеда, крутящим педали так быстро, что становится таким же вольным, как и ветер.       Джим, возможно, интуитивно постигает что-то из этого, пока нахмурившись смотрит на Спока, будто пытается в чём-то разобраться. Вулканец хорошо понимает это выражение лица, так как часто видел его на лицах своих студентов, когда задавал им апории на паре.       Больше Джим ничего не говорит, а лишь откидывается на спинку стула и медленно потягивает чай.       Вместе они убирают со стола, и Джим исчезает в спальне. Несколько часов спустя, когда Спок заходит в свою комнату с целью медитации, он видит, что Кирк сидит на крошечном балкончике, который всего на 1.12 метра выпирает на улицу. Так как квартира Спока находится на пятом этаже, с балкона открывается великолепный вид. Возможно, что Джим придерживается такого же мнения, потому что у него на коленях лежит нечто, похожее на скетчбук.

КАРТИНКА 2

Спок разворачивает коврик для медитации. Комната освещена только красным светом yon, блестящим всплеском последнего огня солнца до заката. Вулканец поджигает arsenoi и садится в позу lesh’riq, при которой ноги сложены под телом.       В этот раз до начала медитации он пытается вспомнить, каково было быть семнадцатилетним, надеясь, что тем самым у него получится вникнуть в поведение Джима.       Эта процедура неприятна. Это был один из худших периодов его жизни, год, в который Спок понял, во что превратит его жизнь поступление в ВАН, но ещё не представил себе Звёздный флот в качестве выхода. Вулканец вспоминает, что это ощущалось так, будто его принудили проходить по сужающемуся тоннелю, в то же время говоря, что скоро он увидит в его конце свет. Даже здесь, в собственной квартире, за годы и тысячи миль, этого воспоминания достаточно, чтобы вызвать у Спока приступ клаустрофобии.       В семнадцать лет он также понял, насколько отличается от остальных представителей своего вида не только генетически, но и физиологически.       Спок сменяет свою позу на ikapirak, закрытую асану, при которой голова наклонена вниз. Вулканец концентрируется на огне и представляет, что пламя медленно поглощает рукопись, на которой он вывел все события сегодняшнего дня и дальнего прошлого, наблюдая, как она постепенно превращается в дым, разносимый ветром прочь.