Немного грации (для меня и тебя)

– «Апрель – жесточайший месяц», – драматично цитирует Джим, поднимая голову от стопки домашних заданий по инженерии, в тридцатиградусную жару пятницы в конце апреля. – И Т.С. Элиот был расистом, – говорит он, нахмурившись. – Пойдём поплаваем, Спок.       Вулканец размышляет над предложением Джима, осторожно не позволяя себе смотреть в окно, ведь он по опыту знает, что Кирк примет это за признак готовности потворствовать его желаниям.       Кроме безусловно памятного случая на Пасху – когда Джим подошёл к Споку, держа в руках нечто, что оказалось крошечной пиньятой размером с яйцо, и разбил её об голову вулканца, осыпая его конфетти, («Это cascarón, профессор Спок. Это традиция», сказал Кирк, будто это естественно и абсолютно оправдывает осыпание маленькими кусочками разноцветной бумаги и блёсток. «К тому же, я подумал, что ты оценишь буквальность», – дополнил он, доставая другую пиньяту в форме яйца из кармана. «Не волнуйся, эта для Боунса», – сказал он, когда Спок резко отошёл назад) – 0.896 месяца, с тех пор, как прошёл Седер, вулканец нечасто видел Джима.       Тот был занят из-за сверхрасширенного расписания занятий и неукоснительного следования темпу весеннего семестра: он долгие часы проводил в библиотеке, а однажды даже уснул в кабинке для учёбы. Джим рассказал об этом Споку вскользь – с побледневшим сильнее обычного лицом и напряжением в жевательной мышце, – и вулканец предположил, что этот случай, вопреки всем попыткам Кирка обличить его в юмор, на самом деле был ужасающим, так как чреват угрозой кошмарного сна в общественном месте.       И Спок спросил кадета об этом, пытаясь максимально косвенно намекнуть на кошмары (на самом деле он сказал: «Я читал, что, когда люди испытывают стресс, связанный с профессиональным или образовательным давлением, их психосоматические реакции увеличиваются в интенсивности, что часто выливается в отклоняющуюся от нормы структуру сна. Согласно одному исследованию, для испытуемых с историей посттравматического расстройства эти изменения были в особенности критичными», а затем многозначительно посмотрел на Джима).       И в этот редкий момент случайной уязвимости Кирк признался, что в последнее время плохо спит. – Я-я же не очень-то помню, что произошло на… ты понял, – сбивчиво сказал Джим. – На Тарсусе. Я не помню, что я делал. Знаю, что что-то плохое, но я даже не помню, как… – он опустил взгляд, безмолвно двигая губами. Возможно, молится, подумал Спок.       Когда Джим вновь заговорил, его голос едва ли можно было услышать: – Я даже не помню, как умерла моя мама. Пайк – это он посадил меня в эвакуационный шаттл, знаешь, – сказал он, бесцеремонно открывая завесу тайны, долго мучащей Спока: откуда Джим с Кристофером знали друг друга. – … он сказал, что её тело так и не нашли. Об этом я разговариваю со своим психотерапевтом. Он говорит, что всё дело в подавлении воспоминаний, вызванном травмой, и что, наверное, когда-нибудь я это вспомню. Думаю, что он прав, но ещё, – произнёс он, вновь поднимая глаза, и создавалось ощущение, что ему чего-то стоил этот взгляд. – Ещё я думаю, что другой я, ну ты понял–       Спок в действительности понял. Он видел это лицо во снах Джима и однажды в его скетчбуке: со страниц на него неземными голубыми глазами смотрел мальчик с длинными светлыми волосами. Мальчик, который был Джимом, и который им не был. – Не знаю, защищает ли он меня от них или украл мои воспоминания, но они у него. Всё, всё плохое, что я, должно быть, делал, – лицо Кирка напряглось от подавленных эмоций, – мне кажется, это делал он.       Если бы Спок не был внутри разума Джима и не видел доказательств его слов, то подумал бы, что они кажутся безумием. – Я знаю, что это кажется безумием, – спустя несколько мгновений сказал Кирк. – Но иногда у меня такое ощущение, что в моей головы живу не только один я, – он нахмурился, пытаясь объясниться. – Есть тот, кого я считаю собой, но есть ещё и другие версии меня – или части меня, – которые иногда борются за власть. И если я позволю им принимать решения, тогда это не я, а кто-то другой это делает… Это имеет смысл?       Спок, который всегда был по крайней мере двумя разными личностями, произнёс: – Да, Джим, имеет.       Кирк в ответ натянуто улыбнулся: – Всё равно так, нахуй, странно, что один из других меня – pinche gringo, – сказал он, сильнее расплываясь в улыбке. – Без обид, Blanco, – на этих словах он попытался ткнуть Спока в бок.       Спок, умудрённый опытом, искусно обошёл атаку.       Не считая двух этих прерывистых встреч, вулканец встречался с Джимом реже, чем он привык, так что, когда Кирк предлагает пойти поплавать, Спок отрывается от ПАДДа и говорит: – Я не умею плавать, тем не менее…       … но не успевает закончить предложение, потому что глаза Джима расширяются, и он взволнованно начинает тараторить на испанском. Споку, пытающемуся в свободное время подучить язык, получается распознать в потоке речи только нечто похожее на «ты безумное ёбаное яйцо».       Исходя из этих слов, вулканец глубокомысленно подводит тоги: Кирк злится.       Хоть вспышки гнева у Джима случаются и не часто, они обычно связаны с вопросами пищи и выживания и располагают взрывным действием, если не утихомирить его приступы. – Ладно, ладно, ничего, я тебя научу, – наконец-то переходит на Стандарт Кирк, щипая себя за переносицу. Его речь полна странной фирменной решимости. – Я не… – начинает снова Спока. – Нет, я не желаю это слышать. Ты не можешь прожить всю жизнь, не умея плавать, одной безопасности ради – как вообще Звёздный флот дал этому сойти тебе с рук? – но что самое важное, – говорит Джим, драматично выставив вперёд палец и произнося следующие слова, будто отдаёт приказ: – плавать – здорово.       Должно быть, что-то в аргументах Кирка или их подаче убедило Спока, потому что спустя полчаса они едут на велосипеде навстречу обжигающей жаре пляжа.       Багажник вулканца занят корзиной, которой он пользуется для транспортировки материалов с и на работу, так что Джим садится на руль, надев шлем – он достал это средство защиты из рюкзака, таким образом доказывая, что рассчитывал на такой исход событий задолго до постановки вопроса, кажущегося экспромтом.       Жара, укрывающая город, со временем спадает – при въезде на велосипедную дорожку, пролегающую под прохладной тенью деревьев парка Пресидио. Спустя какое-то время, а именно 32.6 минуты, Спок с Джимом добираются до пляжа Маршалл – широкого участка песка между утёсами аквамаринового цвета, покрытых дюжей калифорнийской растительностью.       Вулканец находит, куда припарковать велосипед в пределах пляжа, а затем следует примеру Кирка, снимая обувь, носки и рубашку. Перейдя к звезднофлотским брюкам, он медлит, но, оглянувшись вокруг, замечает, что существа всех рас из разношёрстных компаний, раскинутых по всему побережью, так же раздеты. Джим оставляет на себе только боксеры, но Спок решает ограничиться ещё и чёрной нижней рубашкой вопреки дневному теплу. – Ты такой miedica богатенький ребёнок, – говорит Кирк, тем не менее, нежно улыбнувшись, когда вулканец вновь медлит, теперь уже с пересечением границы песка и воды.       Температура океанской воды – суровые 12 градусов по Цельсию (примерно – внутренний датчик Спока теряет точность при холодных температурах), но вулканец идёт по пятам за Джимом, пока тому вода не оказывается по шею, а Споку – по грудь.       С этого расстояния посетители пляжа кажутся пятнами в цветах Тибетского флага. – Я сначала всё сделаю, чтобы ты понял, что тебе нужно делать, – говорит Джим. – Итак, это самое базовое движение, к которому ты всегда можешь прибегнуть, если заплыл слишком далеко и устал. Подержи мою голову, чтобы мне вода в нос не попала, – Кирк переворачивается на спину, раскрывая руки и ноги как морская звезда. – Это называется «морская звезда», – говорит он.       Спок подчиняется предыдущему приказу Джима подержать его голову, и на какое-то время так они и замирают: вулканец стоит на дне океана, водоросли обвивают его за ноги, пока плещутся волны, а Кирк лежит на поверхности воды, которая благодаря солнечным лучам приобретает глубокий цвет между голубым и зелёным.       Джим смотрит на Спока, обнажив горло, поднимая вверх подбородок, и неожиданно последний понимает, что это должно значить для Кирка – агрессивного подозрительного мальчика, который не мог уснуть в доме незнакомца, который в прищуре наблюдал за вулканцем и который до сих пор при возможности прислоняется спиной к стене. Их взгляды встречаются, и Спок ощущает, что что-то внутри него ёкает.

КАРТИНКА

      Затем наступает его черёд, и Спок повторяет позицию Джима, чувствуя плещущиеся о его спину волны, пока он держится на поверхности, а уверенные руки Кирка держат его за голову и под коленками. Вулканец закрывает глаза, ощущая, как его лицо золотят тёплые солнечные лучи. – Всегда нужно иметь два кармана, – говорила ему мать в детстве. – Возьми два листа бумаги. На одном напиши «ради меня был создан этот мир», а на другом – «я лишь пыль и прах», – сказала одна. – И никогда не уходи из дома без них.       Спок всегда интуитивно понимал и принимал вторую аксиому. Она в действительности буквальна в научной истине: всё во вселенной составлено из пыли водорода и гелия, связанных друг с другом ядерным синтезом и неминуемыми законами физики.       «Bishvili nivra ha-olam. Я лишь пыль и прах.»       Когда голову Спока держат руки Джима, а тело плавает в холодных солёных волнах, вулканец впервые в жизни понимает первую аксиому. Он чувствует… что он важен настолько, что целая вселенная была создана ради этого момента, и это бы того стоило.       «V'anokhi afar v'efer. Ради меня был создан этот мир.»       После этого Джим показывает, как двигать руками и ногами. Спок всегда схватывал всё на лету, и он повторяет за наставлениями Кирка, и в скором времени у него получается продвигаться сквозь воду; спустя несколько минут работы над оптимизацией своих движений, вулканец способен обогнать плавные рывки кадета. – Да пошёл ты нахуй, Спок, – говорит Джим, но, промчавшись вперёд, вулканец оборачивается и видит, что тот расплылся в улыбке. – Генетически, чистокровные вулканцы не могут плавать, – ведает Спок, слегка подёрнув уголки губ.       Глаза Джима расширяются от значения этого выражения, и он снова ухмыляется. – Тогда ты не будешь против, что я сделаю так! – восклицает Кирк и начинает плескаться.       Спустя 21.9 минуты, они возвращаются на пляж, насквозь промокшие и продрогшие, а Джим бормочет что-то о повышенной силе и положенном пацифизме, пока Спок пытается высушить волосы рукавом рубашки. – Дай мне помочь, – говорит Джим, поднимая руку к волосам вулканца.       Споку приятно от ощущения пальцев Кирка, так что он слегка двигает головой вперёд. – Ну вот, наконец-то я что-то могу сделать с этой отвратительной стрижкой под горшок, – говорит Джим. Признак любви, думает Спок. – Наверное, я понимаю твои намерения, – задумчиво произносит Джим, работая над волосами вулканца. – Если у тебя такая же стрижка, как и у всех, значит, недоразумений не произойдёт. Когда я был маленьким, у меня были длинные волосы, и люди всегда принимали меня за девочку – и поверь, Спок, девочкам приходится со стольким дерьмом в жизни справляться. Спустя 1.01 минуты Джим отходит назад, и вулканец поднимает голову. Тень Спока падает на лицо Кирка, и его зрачки слегка расширяются в относительной темноте. – Dios mio, ты, наверное, впервые в жизни выглядишь классно. Добавлю-ка я это в список того, за что я буду брать у тебя деньги, как только ты сможешь себе это позволить, – говорит Джим, ухмыляясь. Не необоснованная жестокость, думает Спок. – Хотя будучи офицером по науке вряд ли ты когда-нибудь…       Где-то вдали пляжа начинает играть песня, и Джим замирает, а выражение его лица меняется с самодовольного на удивлённо счастливое. – Обожаю эту песню! – восклицает он, и призрачные испанские слова расплываются по всему пляжу, пока улыбка Кирка растёт по мере произнесения им части текста песни. «…Y al mirarterecordé Que yatodo lo encontré. Tumano, en mi mano…» [1]       Песня смешивается со смехом Джима, и Спок несколько мгновений наблюдает за этим, пока Кирк возвращается к велосипеду.

***

      Они едут по расписанным граффити улицам, обгоняя солнце на краснеющем небе, и приезжают в квартиру Спока, как только оно начинает садиться за горизонт.       Квартира согрета духотой, и Спок чувствует, что у него на затылке скапливается пот – ещё одно «преимущество» человеческого наследия, – так как отсутствуют движения воздуха, необходимые для его испарения.       Благодаря ветру Джим почти полностью высох, но его одежда вся покрыта песком и солью, так что он начинает раздеваться, только зайдя в гостиную вулканца, рассыпая песок из ботинок на чистый пол. – Сделай это на улице, Джим, – убеждает Спок. – Ты хочешь, чтобы я сделал это на улице? – спрашивает Кирк, снимая рубашку. – Джим, – говорит вулканец тоном, которого Кирк обычно слушается.       Но в этот раз он не слушается. – Заставь меня, – вместо этого говорит Джим, поблёскивая глазами, и кидает рубашку на голову Спока. Тот инстинктивно реагирует и ловит предмет одежды, пока он не ударил его по лицу.       К сожалению, из-за этих манипуляций Спок остаётся открытым ко второму нападению Джима, которое происходит 0.21 секунды позже в виде локтя кадета, грозящего ударить по рёбрам. Вулканец мечется в сторону, чтобы избежать большей части сила удара, и берёт Кирка за плечи с целью обездвижить. Джим с удовольствием смеётся, разворачиваясь и используя импульс движения Спока, чтобы выдернуть его в сторону и потерять равновесие. Кадет ногой цепляется за ногу вулканца, толкаясь об колено Спока, чтобы тот упал.       Вулканцу приходится отпустить плечи Джима, чтобы остановить падение, но они всё равно приземляются на пол – Кирк сверху него, и у Спока перехватывает дыхание.       Его кровь переполнена адреналином, а Джим пытается пригвоздить его к полу, надавливая предплечьем на запястья Спока, чтобы они не поднимались, и пытается использовать другое предплечье с целью лёгкого удушения. В этот момент многолетний опыт боевой подготовки Спока даёт о себе знать, и он оборачивает большую массу в свою пользу и блокирует попытки Кирка. Спина Джима сталкивается с полом, и вулканец берёт его за запястья, одной рукой удерживая их за головой. Другой рукой он давит ему на грудь, локтем задевая живот. Кирк пытается поймать ртом воздух и качается из стороны в сторону, пытаясь освободиться. Он рывком поднимает ногу, пытаясь дать Споку в пах коленом, но Споку удаётся пригвоздить его бедром. Джим дёргается в попытках откинуть вулканца, но как только их тела соприкасаются, ухмылка Кирка растворяется, а глаза, встречаясь взглядом со Споком, расширяются.       Вулканец замечает, что его собственные зрачки расширяются, а тепло кожи Джима внезапно ощущается сквозь многочисленные места касания. Спок пытается сконцентрироваться, но ему это не удаётся, его разум расплывается, и он меняет хватку на запястьях Кирка и теряет одно из них, поднимающееся вверх и ударяющее его в грудь в попытке перевернуться.       Что–?       Глаза Джима шокированно расширяются, когда его бедро, замкнутое между ног Спока, касается–       И вулканец резко подрывается. – Спок… – начинает Джим, садясь, преисполненный паникой, но Спок уже захлопнул за собой дверь и убегает по лестнице вниз и на улицу, где небо застлано вечером – эфирным компаньоном Т.С. Элиота.       Т.С. Элиот был расистом, беспорядочно думает он.       Когда Спок приходит в себя, на улице уже совершенно темно, и он не понимает, где находится.       Ему парадоксально и жарко, и холодно одновременно, кожа кричит от беспокойной энергии, а разум изнурён стыдом.       Спок всё идёт под ужасным небом, сквозь утомительное бормотание улиц, опуская руки в карманы и скрючивая плечи всякий раз, когда его пронизывает холодный ветер, воющий как дикое животное, залезающее под кожу. Джиму восемнадцать. Восемнадцать и–       Нога двигается между–       Нет. Думает он, выбрасывая эту мысль прочь.       О быть бы мне парой кривых клешней [2], бессмысленно думает он. В стране Ксанад благословенной дворец построил Кубла Хан… [3]       Касаясь его, никто не касается его, грудь и живот под его–       Ноздри Спока раздуваются, а штаны сдавливают, как только его снова покоряет мысль – ещё один демон пантомимы, настолько осязаемый, что он практически чувствует–       Нет нет нет нет нет.       Мгновенье на сомненья – и мгновенье решимости на мнимую решимость [2].       Слева от себя он видит огромную светящуюся голорекламу, горизонтально огибающую здание: едва ли одетая женщина, её глаза прикрыты, а рот открыт, словно–       Шрам на животе покалывает, и Тир-аль-теп начинает шептать на ухо.       Нет нет нет нет нет нет нет.

***

      В детстве Спок часто сожалел, что он, в отличие от древнегреческой богини Афины, был рождён не напрямую из чистой мысли (или, в его случае, из сугубо логичной головы Сарека), а из пробирки, в которой изначально соединились его человеческие и вулканские клетки.       История её рождения была ему симпатична, так как позволила бы предотвратить множество будущих проблем.       Вулканцы – как знают все вулканцы, достигшие возраста восьми лет – испытывают сексуальное возбуждение только раз в семь лет после достижения физической зрелости. В течение промежутка между устрашающей потерей контроля, ассоциируемой с пон-фарром, вулканцы живут, не отвлекаясь на мысли о спаривании и сексе. Это логичная сделка: здравый рассудок в обмен на удовольствия от интимности.       Люди бы несомненно отреклись от такой аскетичной жертвы во благо эволюции.       Споку, единственному получеловеку и полувулканцу во вселенной, не давали выбора.       В семнадцать лет он испытал свою первую эрекцию. Он проснулся ранним утром, покрытый потом и ощущая жар. Простыни, перекатывающиеся между его ног, сводили с ума и приносили удовольствие, пока несколько секунд спустя его сознание не прояснилось.       Полный стыда и ужаса, Спок побежал в ванную и принял настолько холодный душ, что после него он чихал, а его зубы стучали.       В школе он не поднимал глаз, не желая смотреть в лица своих одноклассников, нелогично считая, что, если они встретятся взглядами, то сразу поймут, какая отвратительная ситуация произошла с ним утром.       Когда это произошло в следующий раз, Спок был на публичной лекции. Пребывая в абсолютном отвращении от себя, он выбежал из аудитории и нашёл туалет, где его вырвало.       Когда это произошло в следующий раз, Спок взял острый церемониальный нож, закрыл дверь к себе в комнату и попытался себя кастрировать.       Он проснулся в луже зелёной крови – моей крови, ясно понял он, и его мать колола гипо ему в шею, чтобы замедлить кровотечение, как он позже узнал.       Спок наблюдал за тем, как она выбежала из комнаты за дермальным регенератором, снова теряя сознание до её возвращения.       Он очнулся в собственной кровати, теперь уже будучи полностью одетым и ничего не помнящим, от звуков ссоры родителей: мать кричала о нелогичности вулканской логики, а ответы отца были слишком тихими, чтобы их услышать.       Его гнев бессмыслен, подумал он, часто слыша эти слова раньше.       Спустя несколько минут его мать вошла в комнату с вымотанным и напряжённым выражением лица.       Когда он повернулся на неё посмотреть, скверный, свежий шрам, идущий от таза до низа живота, болезненно заныл, и все воспоминания потоком вернулись ко Споку.       Он до сих пор помнит, как было искажено его лицо в попытках удержать слёзы. – Спок, – сказала его мать, обнимая так, как не обнимала с детства, когда он был слишком маленьким, чтобы понять, что человеческая любовь нелогична.       Впоследствии его отправили на занятия с вулканским целителем, который хоть и сказал, что разум Спока непокорный и слишком человеческий, всё же обучил его техникам медитации, которые позволили ему предотвращать и развеивать такие физические реакции.       Только спустя год после этого он понял, что не может оставаться на Вулкане.       Когда приёмная комиссия ВАН подвергла унижению генетический вклад матери Спока в его существование, это всего лишь подтвердило, что его решение присоединиться к Звёздному флоту единственно логичное, если он хочет быть больше, чем Споком с генетическим изъяном, Споком без уз, ублюдком-полукровкой, созданным, как монстр Франкеншейна, из разных компонентов, соединившихся благодаря науке, которую большинство посчитает неестественной.       Он не мог оставаться на планете, на которой чувствовал себя, как грязь внутри дома       Сейчас, спустя 3.83 года после отъезда с Вулкана, Спок добирается до квартиры по холодным улицам, чью темноту нарушает мерцающая реклама, отображающая чувственные контуры волнообразных тел, касающихся друг друга.       Когда он приходит домой, Джима там нет.       Я лишь пыль и прах.