День рождения медсестры

      

Аня

      

День рождения медсестры

Ночь после дня рождения

       – Маш, пожалей меня, а, я так устала. Сил моих больше нет.        – Иди сюда. – Мягкий голос ответил с кровати в тёмной комнате, освещаемой жёлтым светом настольной лампы. Маша просто лежала на ней, неразложенной, после мытья посуды. Марина бесцельно сидела за небольшим письменным столом. Она с шумным вдохом встала, медленно выдохнула, доплелась до кровати и легла рядом с подругой.        – Вот всегда так, да? – немного помолчав, произнесла та. – Праздник может быть ярким, весёлым, но потом неизменно приходится всё убирать, мыть.        – Ага. У всего две стороны. Хотя знаешь, мне не было особо весело, всё как-то… Ровно… Никак… Что был он, что не было…        – Ну. А я? Я же пришла. Вон даже упросила мать с Лёшкой посидеть по такому поводу.        – Эх, извини. Конечно, я тебе рада. Вроде видимся постоянно, а всё равно.        – Ну а ты думала, что уже всё переговорили? А как тогда люди всю жизнь вместе рядом проводят?        – Не знаю, Маш, даже не представляю. Мне кажется, они в конце концов, вернее, даже где-то в середине, или даже раньше, становятся равнодушны друг к другу, а потом друг друга возненави… возненавидевают… тьфу…        – Эх ты. Говорила я тебе, очень вредно без отпуска два года работать.        – Да чего, я просто дура, и всё. По-русски даже говорить нормально не могу.        – Ничего ты не дура, я вот тоже не знаю, как правильно сказать одним словом. Тем более с этими кавказцами весь русский забудешь.        – Ай, да ну их, надоели, уже даже внимания не обращаю. Наверное, уже их язык наполовину выучила. Хотя они всё только «бррат» да «ссугии» повторяют. А что они там между собой балакают, ни слова так и не понимаю.        – Да и пёс с ними. Латынь помнишь ещё?        – А то.        – Ну вот.        – Что ну вот? Они небось лучше меня её знают, я уж отучилась, а они доучиваются только. Забыла уж всё.        – Всё тебе не так, Марин.        – Ай! Чего щипаешься?        – А вот захотелось.        – Захотелось ей блин…       Диалог сам собой остановился, и наступила спокойная тишина. Маша встала, выключила лампу и вернулась на место.        – Спать хочешь?        – Ага. Но я так, не поэтому. Просто хочу в темноте полежать.        – А-а.       В голове Марины начали прокручиваться картинки моментов прошедшего дня. Несколько друзей, почти все тоже по части медицины, улыбки, шум, торт, выпивка. Торт и правда вкусный, вино как обычно невкусное, но хоть подействовало, хотя Марина прекрасно знала, что либо утром настанет похмелье, либо она просто протрезвеет и вернётся в реальность. Собственно, она и была уже почти трезвая, просто привычно для последнего времени –над временными рамками «последнего» думать ей было лень – заебавшейся от работы и вертевшихся в голове вопросов.       Эта квартира, телевизор, одиночество. Как же всё это заебало.        – Понимаю.        – А… Вслух сказала…        – Давай просто улетим?        – Что?..       Маша приподнялась на руках и коленях, и вот уже её лицо оказалось над лицом Марины. Она пыталась разглядеть её глаза в темноте, пока та недоумевающе смотрела в её потерявшее границы лицо. Нос улавливал неопределённую смесь запахов. Марина медленно шумно вздохнула, выдохнула, закрыла глаза, отключила и приподняла голову и ткнулась губами в рот своей коллеги. По мере поцелуя та задрала ей футболку и положила руки на грудь. Долгий поцелуй двух уставших невесёлых взрослых женщин – это даже не эротика, есть что-то грустное в медленном соприкосновении губ, разъединении лиц и вновь их соединении в новом неспешном поцелуе.       Маша тронула губами сосок Марины и слегка куснула. Для неё это были очень редкие ощущения. Свою грудь не очень-то и укусишь, так только, пальцами помять. А тут – нет, Маша не думала о груди Матери, ей просто было приятно посмаковать такую редкую возможность, ощутить, как тело подруги послушно возбуждается от её движений. Муж бросил её, и с момента развода в ней сидела какая-то злость на весь мир, от которой сейчас прорвался кусочек. Почему бы тогда не протянуть руку сразу к чужой промежности и не надавить там пальцами на штаны так, чтобы потереть трусами между половых губ? Ага, вот уже небольшая звуковая реакция. Почему бы тогда не стащить одежду с неё и с себя и не облепить ей клитор губами, не потянуть его из стороны в сторону? Почему бы не развести в стороны половые губы и не ввести туда медленно палец? А потом назад, а потом снова вперёд, туда, в неё.        – Маш, подожди. Стой говорю. Давай теперь я тебе. Я что-то не хочу. Не получается.        – Но ты же реагируешь…        – Нет. Это не то. Это просто тело. …Да ну нахуй, Маш, это бессмысленно. – Марина села на кровати и подтянула к себе ноги.        – Прости… Я что-то немного потеряла контроль, и что-то пошло не так.        – Да всё так, Маш. Ты знаешь, сколько у меня секса не было? Я сама уже не знаю. Может, от этого и хреново, а от этой мысли ещё хреновей. И от того, что вот оно – а я ничего толком не чувствую. И сама когда, тоже лежишь возишься, а нихера не получается.        – Слушай, тебе к психологу надо, хотя бы к нашему. Это же симптом.        – Знаешь что? Это моя зарплата… – вскинулась было Марина и тут же осеклась, а потом глухо сказала: – Прости. Ты права, мне и правда надо к кому-нибудь. На самом деле не в зарплате дело. Зарплата как зарплата.        – А в чём тогда?        – Во мне. В… мире.        – Как интересно. – Маша опёрлась на локоть и изобразила заинтересованного слушателя. – И что там с тобой и миром? Давай, колись.        – Вот и уколюсь. Надоело мне всё. Вся жизнь, страна, люди        – И я?        – Нет        – Значит, не «всё»        – Всё. Ну… Ты… Ты ко мне добра… А мир, ему всё равно, понимаешь, ему абсолютно всё равно, и другим всё равно. А если не всё равно, то они только о своей выгоде думают. Да и мне разве есть большое дело до них? Я тебя наверное так задолбала да, эгоистичная и тупая, всё Маш, Маш, Маш       – Нет («Да», – мысленно согласилась с последним Маша, ненавидевшая частый повтор краткой формы своего имени. Ей казалось, что какие-то немцы зовут свою собаку или просто ругаются. Маш! Маш! Маш! Да и если совсем честно, то сама она тоже порядком заебалась от своей жизни и от всего остального. Но раз подругу прорвало, надо выслушать.)        – Врёшь ты всё. Наверное, вспомнила бессонные ночи с ребёнком, которых у меня не было.        – Да. Вспомнила. Давай не будем ссориться. Не надо пока обо мне.        – Прости! – Марина вдруг оказалась на грани слёз и судорожно потянулась обниматься. – Мне просто плохо и всё! Не понимаю ничего!        – Ш-ш, ш-ш, – немного испуганно повторяла Маша, гладя Марину по волосам и понимая, что легко могла бы быть на её месте, хотя минуту назад ей самой казалось, что в её жизни всё вполне хорошо.        – Эти пациенты! Эти тупые новенькие! Мне тридцать пять, а у меня спина разваливается, с сердцем проблемы и разве что руки ещё не трясутся! Ты понимаешь, какой подстилкой я себя чувствую каждый день, когда вытираю им от говна их жопы и мою письки? Какой нахуй секс, если мне если и захочется из-за толпы этих голых мужиков, то потом сразу же тошнит от мысли, что вот такой вот беспомощный, которому я катетер выдираю из крохотного члена, на мне будет или хоть бы и я на нём? Какие мне дети, если мне каждому второму лежачему хочется руки-ноги повыдёргивать и рты их мычащие позатыкать? Я их ненавижу, понимаешь, ненавижу! А потом ненавижу себя за то, что их ненавижу, потому что нельзя, потому что они пациенты! А я больше кажется и не умею ничего, кроме как памперсы менять и анализы брать и записывать всё это! А тут ещё ковид этот ёбаный, словно из воздуха берётся в палатах, этот помер, той плохо, за-е-ба-ло! Я чувствую себя остервенелой чёрствой сукой, ты понимаешь? Мне же похуй, живы или мертвы, я у родителей на похоронах буду так же, как здесь. Знаешь, что меня ещё убивает? Вот мы что-то делаем тут, бегаем с серьёзными лицами, а нахуя, если в конце всё равно раздетой с привязанными руками и биркой на ноге в морг вперёд ногами ехать на вскрытие? Ты и я – ты понимаешь? А мы их перекинем на каталку и смеёмся, и сразу бежим дальше возиться, а жизнь уходит, куда только пролетели эти тридцать пять, я же только что девчонкой была, а потом эти грёбаные девяностые, а потом один и тот же президент, а самое прекрасное в том, что какой бы ни был президент, так и будут эти бесконечные пациенты каждый сука новый день!       Давно уже Маша сходила на кухню за водой и сидела, сначала держа подругу за руку, а потом, когда та начала ими махать в воздухе, просто сидела, слушала и ждала, пока подруга выговорится и ей полегчает.        – Я старею, Маш. Что потом? Вот как они? С обвисшими титьками, расплывшимися жопами, беззубым ртом и вставными зубами?        – Ты… – Маша не знала, бить ли тревогу по поводу чего-то суицидального в настроении подруги или предлагать очевидные опровержения вроде спортзала и того, что тридцать пять – не пятьдесят пять, и что расплываются в основном после родов, каковых у Марины пока не предвидится, да и то не обязательно. А грудь уже и так не как в восемнадцать уже у обеих, хоть и не как в семьдесят, да…        – Ещё пять лет пройдёт, и мне сорок, потом незаметно придут сорок пять. Всё, прошла молодость!        – Так ведь десять лет же, всё-таки не глазом моргнуть. Да и никто не знает, как дальше будет. Уж наверняка хоть президент сменится, а может и, не знаю, конец света случится. Тебе надо не бежать вперёд паровоза и… и… – Сознание Маши застряло где-то в предыдущей фразе, и она потеряла мысль.        – Ага, – с усмешкой тут же ответила Марина, – сама не знаешь. Нет уж, не надо со мной как с пациенткой разговаривать. Я тебе вот что скажу, если я сама вдруг стану лежачей, просто найди способ и убей меня, как угодно, серьёзно.        – Ну… Извини… Но ты уж слишком… Много о себе думаешь… Давай-ка я лягу сейчас, и посмотрим, как ты хоть поцарапаешь меня…        – Прости… Я знаю, что всё это неправильно, всё только жалуюсь, всё только о себе… Я знаю, что всем или почти всем плохо, что много кому хуже… Но это же ужас…        – Марин, да, это ужас, но твоё и моё дело – его делать менее ужасным. А ты хочешь на это плюнуть. Пусть, значит, все инсультники утонут в собственных слюнях и дерьме, пусть не будет детей с их глазами и улыбками, потому что они всё равно умрут. Потому что за ними тоже надо убирать говно, мыть их. Давай стариков убивать, хотя бы тех, что с деменцией, толку от них, только убирай за ними. Давай без домашних животных. Прекрасно, тоже можешь меня убивать, в пизду такой мир. Пусть все попавшие в аварию там и остаются, потому что в реанимации совсем пиздец, пусть хирургов не будет, потому что у них умирают на руках и они спиваются, ты что, слишком суровая профессия, да ну её.        – Маш, – у Марины в глазах стояли слёзы. – Я же не о том. Я не о том… Мне плохо… Если я буду обо всём молчать, ничего никуда не денется…       Маша шумно вздохнула, задержала воздух, выдохнула. И сказала:        – Пойдём-ка ещё напьёмся.        – Угу, – шмыгнула Марина, – пошли. И торт. И потом ещё попробуем в постели. И в отпуск. И к психотерапевту.