День рождения медсестры

Разговор на кухне

– Так, всё, хватит алкоголя, это депрессант, – вспомнила Маша после того, как они, дзынькнув стаканами друг о друга, выпили. – Не хватало мне ещё, чтобы ты ушла в запой. Ставь чайник.       Марина сидела и смотрела вниз усталыми глазами. Это ощущалось даже в темноте кухни, освещаемой слабым светом города из окна. Знаменитые русские разговоры на кухне – вот что это было. Возможно, и даже наверняка, тысячи людей в том же городе сидели на почти таких же кухнях на разных этажах – и тоже грустили и пили вино, пытались быть психологами и философами. Возможно, тем же самым занимались прямо сейчас их соседи. Но Марине и Маше это было неведомо и помочь в любом случае ничем не могло – как и их потенциальным соседям не могли помочь они. Тысячи одинаковых одиночеств, живущих бок о бок и всё равно застрявших в одиночестве, из которого никогда, кажется, не получится выйти. Никто не может полностью понять другого человека и помочь ему, и все слова вечно бьют мимо цели.       Но много-много людей сидит на кухнях и балконах в одиночестве, курит и вместо одиночества ощущает покой. Потом наступает утро, и все идут туда, куда попали на работу. Заводы. Больницы. Поезда. Магазины. Школы. – А может… А может, я бы хотела уйти в запой. И может, даже ты бы хотела. Валяться дома и пить, никаких пациентов, начальства, никого.       Маша уже готовилась разразиться гневной тирадой в ответ, как Марина продолжила: – И тебя бы тоже не было, и мне не надо было бы оправдываться и пытаться что-то объяснить. Никто бы мне не помог, но никто бы и не обругал.       Ну что тут скажешь? Что иногда ругаешь и любимых детей, чтоб вырастить их человеками? Только что равнодушно отвергнутая подруга сама налила и поставила на плиту чайник. «Гори оно всё синим пламенем, – безнадёжно подумала она. – Не хочешь, чтобы я здесь была – буду молчать. Всё равно всё, что я говорю, ты не принимаешь». – Вот ты говоришь: запой. Завтра утром мне всё равно будет хреново. Почему? Потому что я отравила своё тело или мозг алкоголем. – …Ты не представляешь, как меня порой тошнит от этого тела, – продолжила она. – Может быть, лучше бы его не было. Меня уже достало «человеческое тело». Насмотрелась. Ты врач, а я медсестра. Ты мать, а я нет. Но у тебя один маленький пациент. А у меня они бесконечные. – Ты… Ты ведь могла, и всё ещё можешь, стать врачом. Не медсестрой. – Пытаясь скрывать злость, ответила Маша. – Ну да. А стала медсестрой. Все профессии важны… Так сложилось, что ты врач, а я медсестра. Может быть, по-другому просто не выйдет. – Но ты можешь сменить отделение, чёрт возьми! И потом, никто не готовил нас к пандемии! К тому, что реанимация будет постоянно вдвое-втрое переполнена и что пациенты будут у нас, в больнице, заражаться! Она когда-нибудь закончится! – отчаянно прокричала Маша. – Всем плохо, всем, чёрт возьми! Тебе, мне, мальчишкам, девчонкам нашим, реаниматологам, хирургам, фельдшерам на скорой, пациентам, их родственникам, которых не пускают к их умирающим близким, пытаясь защитить от заражения, а на самом деле только обманывая этим самих себя, этой иллюзией контроля! У нас постоянно кто-то умирает, в дерьме, в крови, в проводах! Ты это знала! Ты сама выбрала! Тебя к этому готовили! – Нет. Меня не готовили, – звенящим голосом ответила Марина, – все только думали, что готовили, и я, и другие, но меня не подготовили. Я не справляюсь, Я НЕ СПРАВЛЯЮСЬ, но как только я пытаюсь об этом сказать, в меня сразу же прилетает, что всем плохо и я сама во всём виновата. Да идите вы все нахуй! – вскочила она со стула. – Всем плохо: как замечательно! Просто прекрасно! Ты понимаешь хоть, что это нам всем нужна помощь, нам, что это мы – пациенты?! А?! – А хули ты за ней не обращаешься, ёб твою мать за ногу, Марин?! У нас же под боком психотерапевты!!! – Да не хочу я, чтобы про меня за спиной шептались, что я сумасшедшая, что не вытягиваю! Вы все герои, спасаете людей, одна я как блять не знаю кто! – СУКА, ЛУЧШЕ В ЗАПОЙ, ХОДИТЬ КАК В ВОДУ ОПУЩЕННОЙ И ПОВЕСИТЬСЯ, ЧЕМ ЧТОБЫ О ТЕБЕ КАКИЕ-ТО ИДИОТЫ ШЕПТАЛИСЬ? ТЫ ЧТО, СОВСЕМ ДУРА?!       Когда Маша перестала орать и вновь обрела здравомыслие и трезвый взгляд, готовясь услышать неправильный ответ Марины и снова заорать, она осознала, что чайник свистит и что та стоит перед ней прямо, руки по швам, нагнув голову, шмыгает носом и плачет, пытаясь делать это тихо, сжав губы, без громких рыданий и простых воплей «Ааааа!» Скатывающиеся с носа слёзы, падая на пол, на миг отражали в себе огни домов за окном и сверкали как метеоры. Маша впала в ступор, хотя где-то в голове ещё вертелось «Ну конечно, чуть что, сразу в слёзы, слова тебе не скажи». Она понимала, что что-то глубочайше неправильно в том, что она не может понять и принять женщину перед ней, которая понадеялась на это, а в ответ не получила разве что оплеуху. «В кого же я превратилась», пронеслось у неё в голове. Тем временем Марина плакала как солдат, безуспешно пытаясь сдержать катящиеся из закрытых глаз слёзы и подставив незащищённую голову своему палачу. Бесконечное пространство отделяло её от Маши, которую моментально раздавило чувство вины и заблокировало ей доступ к плачущей. Вот они стоят, в метре друг от друга или меньше, одна плачет, другая молчит и не может протянуть к ней руки. Вот они, две безымянные будничные героини, одни из тысяч или миллионов. – Прости меня, – сдавленно произнесла после бесконечных секунд, минут или часов Маша. – Я знаю, что это невозможно, но, пожалуйста, прости. Наверное, мне лучше просто уйти. Ради бога, не делай с собой ничего непоправимого.       И, не глядя на Марину, Маша пошла мимо неё к выходу.       Но Марина поймала её за руку и опустила вместе с собой на пол около стены, прижала к ней спиной Машу и уткнулась ей лицом в грудь, обвив руками вокруг живота и спины. Маша несмело приобняла её одной рукой, посмотрела в окно и сморгнула закипавшие в уголках глаз слезинки, потом закрыла глаза и наклонила голову к волосам Марины.

…

      Успокоившись и умывшись, улыбнувшись при этом в зеркало своим лицам, самим себе, друг дружке, Марина с Машей вернулись на кухню, налили горячую воду в чашки, заварили чай и сели за стол рядом друг с другом. Маша положила руки на лежащие на столе руки притихшей подруги и легонько гладила большим пальцем её ладони. – Знаешь, – начала Марина, – я хотела сказать, не будь у нас тел, мы бы не болели. Мы бы не умирали. Проблема в том, что ни один психолог не изменит тот факт, что мы заперты в своих телах и однажды умрём. – Да, но этот психолог тоже умрёт, и он наверняка хорошо справляется с этим фактом и сможет тебе объяснить, что делать. – Ну а ты? Как ты справляешься? – Я? Да не знаю, меня просто это не очень волнует. Пока-то я жива, да и вдруг всё-таки есть что-то после смерти. А если нет, то мне уже будет всё равно. Я бы только не хотела умирать медленно и мучительно и среди здоровых, остающихся здесь. Ну… Двум смертям не бывать, одной не миновать, как говорится… Не знаю, меня это просто не очень волнует. Это уже будут не мои заботы, а живых. А мёртвые – они уже не живые, просто тело. Как вот в магазинах мясо. Это же были коровы, свиньи, рыбы. А лежит мясо, ходят вокруг дети, всем похер. – На самом деле это, наверное, ужасно. Там могла бы лежать грудинка или ещё что от человека, по которой было бы непонятно, что она человеческая. Ну… Меня волнует то, что с людьми. Ещё с тех самых пор, как в меде нас водили в морг на вскрытие. Ещё несколько так же отреагировали, как я. Они выглядели так, словно сами умерли, пока стояли там. Другие шутили. А я не смогла. Сейчас я иногда грубо шучу о сиськах-письках, но о мёртвых не могу. В реанимации шутят, везде шутят. В морге наверное тоже шутят. А я не могу. И не плачу тоже. Где-то внутри это всё застряло. Наверное, я просто сделала неправильный выбор, надо было тогда менять профессию, пока не поздно. Не подхожу. – Мне кажется, это как с пауками. Тебе надо их как бы подержать на руках. – Да я им и так руки на груди складываю и связываю иногда. Может быть, стоило бы с мальчишками отвозить в морг, я не знаю даже. У страха глаза велики, пока не видишь, как всё на самом деле, рисуешь себе… Но я видела, понимаешь, и это ужасно, вот ты человек, а вот тебя уже нарезают как свинью, потрошат как рыбу… И почти наверняка на столе однажды будем и ты, и я… – Может, будем, может, не будем. Какая разница… Наверное, у меня внутри какая-то защита и я не осознаю это по-настоящему. Живи себе да радуйся, пока можешь. Как раз нам это должно быть очевидно, что жизнь не вечна и нечего её по-дурацки проводить. – И всё-таки мы её так и проводим, Маш. Эти пациенты, да лучше бы они дома лежали. Я вообще порой не понимаю, чего ради мы стараемся спасать стариков, которым и так немного осталось. Они же при выписке многие как овощи, то ноги не ходят, то не говорят и слюни изо рта текут. Ну а другие от нас в морг едут – без родственников. Умирают в одиночестве в какой-нибудь паршивой палате с ещё несколькими телами. – Кто-то должен делать эту работу, Марин, – серьёзно проговорила Маша. – Я не знаю, как работать в медицине, если не верить в это. Кстати, тут я и могу тебе сказать, что мне, возможно, больнее твоего, ты-то за ними только ухаживаешь, а я пытаюсь лечить, каждого персонально, а они, видишь, не лечатся, умирают, слюни пускают. – Да… Может, ты и права. Я и говорю, уходить мне пора. Тебе ещё хуже, но ты справляешься, а я нет. Вообще ни на что не гожусь. Я же теперь и в душу не верю. Человек – просто мясо, я мясо, ты мясо, мясо, кости, хрящи, жидкости. Трупы ходячие.       Маше было жутко видеть уставившуюся в какой-то другой мир подругу, слышать её и понимать, что возразить толком ей нечего. – Нет, я не согласна. То есть ты, конечно, права, у нас есть тела, и они такие, как ты описала. Но именно наличие души нас и отличает от мёртвых. А у них уже её нет. – Да ладно тебе. Нету её. Ты ведь сама это понимаешь. Что всё, что у нас есть, это мозг и сердце, да нервная система. Всё. И если только в мозге что-то разрушится, всё, ты исчезаешь. Остаётся животное тело с остаточными первобытными инстинктами и рефлексами. Кормить через трубку в носу, убирать говно, привязывать руки, я перестала понимать, зачем это всё. Помочь можно только лёгким пациентам или средней тяжести, но они и без нас выкарабкиваются, а тяжёлые очень редко возвращаются оттуда, где оказалась их «душа». Сознание путается, принимают тебя за других, находятся в другом времени и пространстве. Ты же знаешь, что при лоботомии например человек остаётся овощем. Всё в мозге, нет никакой души, не улетает она ни в какой рай или ад. Может и к лучшему, мы же все грешники, никакие не святые, нам после смерти только бесконечные страдания светят, а их и здесь хватает. – Я… Не могу с тобой согласиться, Марин, – ответила после тяжёлого молчания Маша. – Я просто не смогу так жить, даже если это самая правдивая правда. Любовь, красота, самопожертвование, сочувствие – я стараюсь смотреть на такие вещи. Скажи, почему ты ничем не занимаешься, кроме работы? Ты потом приходишь сюда и отдаёшь себя на растерзание этим невозможным мыслям и картинам. Зачем ты это с собой делаешь, Марин? Зачем? Ты не сможешь ответить на все эти вопросы, эти мысли, и я тебе не смогу, тебе нужно к священникам или философам тогда, раз не хочешь к психологу… – Священнику? Кстати, как давно ты последний раз видела, чтобы у нас кто-то умирал в присутствии священника? Их даже здесь нет. Они ленивые обманщики, которые вместо настоящей работы выбрали увёртки и обман. Не верю я в бога, нечего мне к священникам этим масленым ходить, ненавижу их вообще. Мы тут себя гробим, а они заставляют людей думать, что людей спасает Бог. А мы? Ну конечно, мы ничего не делаем. Даже если делаем, всё равно последнее слово за Богом. Сколько ни старайся, всё равно никакого контроля над смертью не добьёшься. Я думаю, что всё решает случай, или, может быть, судьба, если она есть, я ещё не полностью в ней разуверилась, но не Бог или Дьявол. Слишком много людей то ли не нужны Богу здесь, то ли нужны там, то ли он совсем бессилен перед Дьяволом, который почему-то бессилен убивать вообще всех, а так, некоторых убивает, некоторых нет. Священники могут как угодно выкручиваться, но ошибка в самой основе, это всё сказки, нет этого ничего. Люди убивают друг друга во имя Бога, спорят, какой Бог истинный, у одних Иисус, у других Аллах, у других вообще куча богов, а мы тут за каждым как за своим ребёнком бегаем, зачем, Маш? Какой во всём этом смысл, скажи мне. – Не знаю. Никакого. Я просто делаю свою работу, и всё. Мне за это платят, я этому училась, я это делаю. А будешь вопросы себе задавать – себе же хуже сделаешь. Я и не задаю. – Завидую я тебе ужасно, просто ужасно. Я вот уверена, что даже если сменю работу на самую лёгкую и радующую обычных людей, всё равно никогда не забуду всё это. Даже если будет казаться, что забыла, будет сниться. Напьюсь или просто в темноте и тишине останусь – и тоже буду вспоминать. А может быть, я даже буду чувствовать, что предала других медсестёр и смоталась куда полегче. Тут уж либо всем уходить, либо никому. – Ты себя загнала в сумасшедшее состояние, всё ужасно и сделать ничего не можешь. Не завидую я тебе ужасно, просто ужасно, – вяло попробовала пошутить Маша. Марина слабо улыбнулась ей на секунду, вновь опустила взгляд куда-то на руки и вернулась к своей безысходности. – Ты вот спрашивала, почему я кроме работы ничего не делаю. Сил просто нет. И подруг кроме тебя по сути нет. Ни по магазинам сходить, ни в театр, ни в кафе. – Мужа бы тебе да детей, и вечно бы занята была. – Мойкой тех же жоп да ещё носков, трусов и посуды? Муж бы приходил с работы уставший и что-то ещё требовал, я не верю, что мы бы долго продержались, я бы орала на всех постоянно. Да и не хочу я мужиков, я тебе уже говорила. – А я хочу, Марин. Честно. Ну вот представь, как бы мы вдвоём пацана воспитывали, его бы в школе что спросили про отца, а он бы даже не знал, что отвечать. Родила мамка, а вместо отца рядом ещё одна женщина, которая его не рожала. Две матери? Мать и её жена? Мать и женщина? Мать и её подруга? По ночам бы трахались с тобой, днями целовались, а чему бы он научился от нас, он же не девочка. И я не мальчик. Машины, футбол, строительство там, драки – я же в этом ни шиша. Или ты у нас спец по мужским занятиям? – Ну уж по хозяйствам хотя бы спец. А машина и у тебя самой есть, не прибедняйся. С рождения никто не автомеханик, всему учатся, ты бы тоже смогла, если захотела, а сын твой может и не научиться, если не захочет. А в футболе бегай себе да пинай мяч, правил всяко меньше чем на дороге, а драться вообще незачем. – Всё равно… – Что? Секс? – запальчиво спросила Марина. – Ну да, киску лизать не то что член сосать, да и пальцы не хуй, больно коротки, хотя у некоторых судя по всему не длиннее. Или тебя смущает, что думают остальные? Тогда у тебя не было права на меня орать, что я боюсь идти к психотерапевту. – Нет, я… – Блин, Машка, прости, подруга, честно, я совсем уже с катушек съехавшая. Может, от недотраха, ха. Понятно, что баба с мужиком по самой природе должна быть. Да и я сама не понимаю, как тебе не противно мне отлизывать… – Ну а тебе неужели так противно, ты поэтому это не делаешь? У меня что, воняет оттуда или всё выглядит отвратительно после родов? Вроде не десятерых рожала. Или ты, как девочка, думаешь о том, что это всё только для туалета? Из клитора у тебя моча льётся? Или из вагины? Или мы моемся раз в неделю? А вот то, что у нас слюни во рту и сопли в носу, это тебя тоже смущает? – Да я просто сразу думаю о бесконечных старых пациентках и их пиздёнках и тошнит сразу, вот тебе и весь ответ, а ты тут уже развела демагогию. Кровь у меня из вагины льётся, кровь, ясно? И ощущение, что сколько я ни мойся, от меня всё равно воняет. – Ты.. Эх ты дурочка…       Маша порывисто поцеловала Марину в губы, в глаза, в щёки, в шею. – Мне просто обидно, Мариш. При возбуждении на всё это наплевать, мне по крайней мере, а ты видимо не можешь со мной расслабиться. И… это же и есть любовь, ну… А ты меня, значит… – Люблю, люблю, Маш. А ты? Появится подходящий мужик – и бросишь меня. А то и неподходящий. Ещё обидней. – Да пошли они все в пизду, откуда и вылезли, знаешь я о чём подумала сейчас, давай может попробуем хотя бы как подруги вместе жить, а? Без поцелуев и секса при Лёшке. Первое время. Переезжай ко мне, а? Ты же сгниёшь здесь заживо со своими мыслями. – Ты не шутишь? – Марина положила руки на плечи Маши и внимательно на неё смотрела. – Учти, если шутишь, лучше беги и не возвращайся. – Я не шучу. Вдруг ты ему понравишься? Или он тебя смягчит? – Ну… А твоя мать? – А чего ты заранее сдаёшься? Давай хоть попробуем. – Правда? Ты точно не шутишь? – Да точно, точно. Давай попробуем! Всё равно хуже тебе не будет. – Ну… Давай попробуем… Да…       Марина лучезарно улыбнулась, так, как давно уже не улыбалась. – А… ты так и не сказала, любишь меня или нет. – Я люблю тебя, солнце моё, любовь моя, чудо ты моё бедовое, горе луковое. Мне очень больно от того, что тебе плохо. Мне очень страшно от мысли, что ты вдруг уйдёшь от меня в никуда и оставишь одну в этом мире. Мне иногда тоже очень-очень плохо, я всеми силами стараюсь сохранять свой маленький мирок и делать вид, что всё нормально, но всё рухнет без тебя. Пожалуйста, будь со мной рядом. Меня тоже пугает смерть и одиночество. Пожалуйста, побудь со мной рядом хоть сколько-нибудь лет, по-настоящему рядом, в одной квартире. Мы всё преодолеем, я тебе обещаю. Мы справимся. Вместе.