Повышение квалификации

      — Акцио, — прошептал Филиус Флитвик, и работы учеников, словно послушные птицы, взмыли в воздух, плавно опускаясь на его стол и складываясь в аккуратную, почти идеальную стопку. — На сегодня всё. Свободны.       Дверь за спинами студентов закрылась с тихим щелчком, но этого было мало. Профессор взмахнул палочкой — и вдоль косяка вспыхнули три защитных руны, за ними — заглушающие чары, плотные, как бархатная тьма. Теперь никто не услышит. Никто не увидит.       Только тогда Флитвик позволил себе рухнуть в кресло, будто последние силы покинули его маленькое, крепкое тело. Глаза закрылись. Воздух в кабинете был тяжёлым — от усталости, от пота, от подавленного желания, которое копилось весь день, пока он терпеливо объяснял первокурсникам разницу между Вингардиум Левиоса и Левикорпус. Но мысли его витали далеко — не в учебниках, не в оценках… а в том, как его пальцы обхватывали тёплый, гладкий фаллос, только что парящий перед ним по его же приказу.       Он отложил игрушку на край стола — не спеша, почти с благоговением. Пальцы дрожали, когда он расстегивал пуговицы рубашки, а затем — ремень. Штаны сползли вниз, открывая плоть, ещё вялую, но уже напряжённую предвкушением. Он провёл ладонью по члену, медленно, снизу вверх, будто проверяя — жив ли. Жив. И голоден.       Откинувшись в кресле, он широко расставил ноги, обнажая всё — и пах, и яички, и ту самую тугую складку между ягодицами, которая пульсировала в такт сердцу. В голове мелькали образы — запретные, грязные, восхитительные. Он представлял, как кто-то стоял за ним, сильный, жестокий, хватал его за волосы и заставлял молчать. Или, наоборот, как он сам приказывал, а перед ним на коленях… Неважно. Всё это — фантазии. А реальность — это он, один, в своём кабинете, с пером и фаллосом.       Он схватил перо — не просто инструмент для письма, а старинное гусиное, с острым, почти злым очином. Провёл им по стволу своего члена — сначала легко, почти ласково, потом — жёстче, с нажимом, будто чертя на коже невидимые руны. Головка откликнулась мгновенно: набухла, потемнела, стала влажной. Он слегка оттянул крайнюю плоть и провёл пером по самой чувствительной точке — и тело содрогнулось, будто от удара током. Сжав зубы, он втянул воздух сквозь них — резко, с шипением.       Не раздумывая, он открыл верхний ящик стола. Там, за пачкой пергамента и запасными перьями, пряталась маленькая баночка с прозрачной, маслянистой смазкой. Он окунул кончик пера в неё — глубоко, до самого очина — и, не отрывая взгляда от своего паха, направил остриё к уретре.       Отверстие дрожало. Он знал: это больно. Но именно это и возбуждало его больше всего — грань между наслаждением и мукой, где тело не знает, плакать или стонать.       Перо вошло медленно. Осторожно. Но всё равно — резко. Оно пронзило плоть, как игла проходит сквозь шёлк, и Флитвик выгнулся дугой, выдавив из груди глухой, животный стон. Слёзы выступили на глазах — не от слабости, а от внезапного, почти магического напряжения, которое пронзило всё тело. Кровь, тонкая и алмазно-красная, потекла по стволу, смешиваясь со смазкой и предэякулятом.       Он вынул перо. Оно блестело — от крови, от чего-то личного, сокровенного. Положил его обратно на стол, будто священный артефакт после ритуала.       Но остановиться он не мог.       Схватив фаллос — тёплый, увесистый, с реалистичной текстурой кожи — он щедро облил его смазкой, пока та не потекла струйками по основанию. Затем, не вставая с кресла, развернулся к спинке, опустился на колени и расставил ноги так широко, что мышцы бёдер заныли. Анус пульсировал — жадный, нетерпеливый, готовый принять всё, что даст ему хозяин.       Без подготовки. Без милосердия.       Он насадил себя на фаллос одним резким движением — до упора. Воздух вырвался из лёгких. Глаза закатились. Тело дрожало, будто на грани разрыва. Но он не остановился. Начал двигаться — вверх и вниз, жёстко, почти яростно. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в голове, в паху. Одной рукой он дрочил себе — быстро, грубо, без нежности. Пальцы скользили по разгорячённой плоти, перемешивая кровь, смазку и собственный сок.       Разрядка настигла его внезапно — как удар молнии. Он кончил с хриплым рыком, брызги горячей спермы ударили ему в грудь, на подбородок, на кресло. Тело содрогалось в конвульсиях, а фаллос всё ещё глубоко находился внутри, будто прирос к нему.       Он упал лицом на спинку кресла, тяжело дыша. Пот лил с висков. Руки дрожали, но он всё ещё хотел большего.       Поднёс к губам ладонь — испачканную в сперме. Язык прошёлся по коже осторожно, почти робко, но потом — жадно, страстно. Он облизывал каждый палец, смакуя вкус — солёный, горький, сладковатый. Свой. Только свой. И в этом была своя извращённая чистота.       — Акцио, — прохрипел он.       Салфетки прилетели, мягкие и прохладные. Он вытер лицо, шею, пах. Поднял штаны, застегнул рубашку. Привёл себя в порядок — как будто ничего не было.       Но внутри всё ещё горело.       Он откинулся в кресле, закрыв глаза.       — В следующий раз… — прошептал он себе. — Буду осторожнее.       Хотя оба они — и профессор, и его тень — знали: в следующий раз будет ещё жестче.       Ведь ему ещё учиться. И учиться.       И учиться.