Привет, я очень буду ждать

«Да не, он же нормальный, — думал Лёша не про себя, про себя-то он всегда знал, с детства, про Квашонкина Алексея, хорошего человека и среднего гражданина, не про себя, а про Сашу. — Нормальный, у него жена есть». И девушка. И бля, в какой из миллиарда непересекающихся параллельных вселенных иметь и жену, и девушку, и быть Саней Долгополовым выходило нормальным таким, обыденным явлением из глубин далекого и неизведанного космоса? Лёша подозревал, что выиграл джек-пот на ту самую единственную — вселенную, конечно, и Санечкину параллельную жизнь (перпендикулярную, на самом деле, потому что она перпендикулярно и под прямым углом разъебала хорошего человека и среднего гражданина, перечеркнув путь человека от Кузьминок до Нового Арбата зигзагообразным нелепым образом). Алексей Квашонкин сначала старался про это не думать и не думал. Про «нормальный или нет», например, или про то, зачем чужие волосы электризовались от кожаной куртки — Лешиной кожаной куртки, и кожа была, конечно, искусственная, потому что денег на настоящую было не рационально, нерационально «не было», а ещё кто-то попробовал поджечь ее зажигалкой, чтобы оценить кожаность и настоящесть, и поджег, хорошо, что незаметно, у подкладки. Но Лёша все равно ругался, пусть из искусственной — ну вот и зачем, и нахуя зажигалкой-то сразу лезть, это же наоборот — Гринпис. Искусственный Интеллект, зелёные, зеленоглазое такси, Саня, пожалуйста, закрой рот и отлепи свои волосы от моей новой куртки. — Я девушка байкера, — сказал Саня и засмеялся, сильно-сильно и далеко запрокидывая затылок, и тогда Алексей-нормальный-мужик-Квашонкин первый раз, кажется, испугался, что у него вот сейчас возьмёт и переломится шея, прямо по выступающему кадыку, и что тогда придётся говорить жене, девушке, межгалактическому сообществу фриков: как объяснять инцидент? — Я девушка байкера, то есть байкер-девушка, то есть байка. И не убрал. От его волос — непонятного цвета, в голове у Леши крутилось «мышиного», но на мышь Саня Долгополов похож не был, скорее на кошку, кота, без кота и жизнь не та, ага — от его волос непонятного цвета Лёша потом ходил и стрелял во всех электрическими разрядами. А от «девушки-байки» ему просто долго было неуютно между рёбрами: там будто ворочалось что-то громоздкое и корявенькое, из острых углов, вопросов «ты пацан или пидор?», девчачьих розовых блёсток, из чего же, из чего же, из чего же сделаны наши мальчишки, а вот хуй знает — из чего, если все равно потом вырастают и думают: «Да не, он же нормальный». Без должной уверенности. Алексей Квашонкин ничего плохого не делал. Не сделал. Не вообще, конечно, не в жизни — всякое бывало от Кузьминок до Нового Арбата, но это все здесь причём, разве запускают законы ебучей буддийской кармы ещё при жизни, то есть, ну, если ты ещё не умер и не возродился жуком-навозником? Он ничего плохого Сане Долгополову не делал. То есть чтобы специально или намеренно, или намеренно-специально, или как в детстве: берёшь жука и в коробок, спички гремят невесело, а он живой и светится, а Саня тоже светился — странно. Не так, как надо. Не усиками как у жука и не фонариком в непроглядной, тоскливой, словно бы и не-московской хмари, а блесткой на щеке: девчачьей и розовой. И, наверное, это была жена. Жены. Или девушки — ну, блестка, или ещё из «свободных отношений» кого-то и разве это должно было ехать-волновать Алексея Квашонкина, серьезного человека и комика? Который по-серьезному не мог претендовать ни на щеку, ни на свет, ни на волосы девушки-байки (и по-комичному тоже, и по-комическому), и вовсе не хотел претендовать, потому что Санечка Долгополов не был ни женой, ни даже девушкой, не говоря уже о байке про Лешину непогрешимую гетеросексуальность с оттенком арийского превосходства, не бывает дыма без огня, а блёсток на неровных щеках (ямочки, скулы, морщинки, шрамы от прыщей) — без жены или без девушки, или без того, чтобы Лёша не полез и пальцем не снял. — У тебя, — сказал он глупым и почему-то тихим замогильным шепотом, — здесь... это. — Глиттер, — кивнул Саня понимающе и долго-долго посмотрел на Лешин палец, длинно, у него были ресницы — у Сани Долгополова, то есть у всех людей были, и у Леши тоже, это не подлежало обсуждению для внесения в итоги плохо-хорошей недели, но у Сани они получались ненормальными, то есть длинными, то есть что? — Гитлер, — сказал Лёша громко, чтобы никто не подумал про Саню плохо... неправильно, потому что Гитлер это безопасная территория, в отличие от намазанных на мужика (ладно — на Александра Долгополова) блёсток. — Клитор. «Клитор» тоже ничего. Может, не так безопасно и подальше, чем Аргентина, но гетеросексуально. Наверное. Жена там, девушка, клитор, Саня, просто, пожалуйста, замолчи и не спрашивай, это сет-ап, а панчлайн в том, что я не пидор, и в рифму, главное, и нормальному пацану из Кузьминок каждое лыко в строку, в строчку некролога: «родился, учился, женился, взял ипотеку, немного потерпел, родил, посадил, построил и умер». — Экспедитор, — Саня покачал головой и острожно снял свою блестку у Леши с пальца. Холодным и костлявым, цепким обхватил ладонь, всеми десятью пальцами и ещё этим, тем что ниже, с линиями жизни и судьбы поверх, а блестку он взял и сдул, как будто загадал желание или отправил божью блядскую коровку в экспедицию за небесным хлебом. — Я не из этих, — забирать палец и руку себе обратно было неудобно. И почему-то стыдно, вот это все с «конфеткой у младенца-переростка», пальцы у Сани были холодные, а без них оказалось ещё холоднее, как будто Лёша успел привыкнуть к экстремально низким температурам за пределами атмосферного слоя. — Не из экспедиторов. Нормально, Лёха, нормально. Вы же не сосались на весь Новый Арбат, правильно, да и блестка всего одна, кто бы её вообще заметил, а ты заметил — ты на него смотрел. На Санечку Долгополова, некрасивого, худого, смешного, то есть комика, то есть это не так работает, то есть у него — жена и девушка, а не он — девушка, потом жена, потом ребёнок в ипотеку и дача недалеко от Кузьминок, блядь, ты запутался, все не так. Ненормально. Пришлось сказать, что ненормально. Что ненормальный. Саня Долгополов, Александр, женщина-загадка, ну не Лёха же. Не Алексей Квашонкин, нормальный, средний такой гражданин и человек не то чтобы самый поганый, да? — Расстались, да? Саня серьезно делает ресницами — вверх и вниз, а носом шмыгает идиотски, разбивая все сочувственное (по-мужски так, по-пацански, поддержать братана) у Леши, приготовленное и подготовленное, с языка ресницами своими блядскими сметает, или это Лёша сметает в совок стекло от пивной бутылки, чтобы Саня на него не наступил: все время кажется, что этот инопланетянин херов не почувствует, если больно вот так: стеклом в пятку или кулаком в морду, а не словами, не Лешиными словами. — Теперь ты что, — спрашивает Саня, которому пришлось сказать это слово, которое про себя у Леши было («ненормальный»), то есть это Лёша сказал, а Саня потом спросил, через месяц или два, — ты теперь сделаешь что-нибудь? Или спросишь? Дурной какой. Сам же вот — мужик. Человек с хуем. — У тебя тоже хуй есть, — говорит Саня возмущённо, — так почему все претензии только к моему? Алексей Квашонкин не очень себе хороший человек и средней степени хуевости гражданин, можно снимать со стен плакаты и закрашивать арийскую голубизну (глаз, глаз, а не этого самого), но его волнует хуй другого человека, то есть человека с хуем, то есть мужика. То есть Александра Долгополова, то есть ну что значит «волнует». В плохом смысле. В несексуальном. Клитор, Гитлер, из чего же-из чего же-из чего же сделаны наши кожаные куртки и другие оболочки для неправильных и трусливых душ, у Санечки Долгополова ресницы длиннее всех человеческих (дочерей, которых познал простой красивый парень из Кузьминок), а ещё ни жены, ни девушки, ни остальной свободы в отношениях, и поэтому хуем Санечки Долгополова можно пренебречь, а, Лёх? А своим нельзя и вот тем, что стояк не на кого-то там просто с длинными ресницами и тонкими пальцами, а на ёжик волос («теперь не будут липнуть... к куртке») и на то что плоско, когда обнимаешь... Обнимаешься, это по-мужски так, по-дружески, типа: — Сколько лет, сколько зим, сколько автокатастроф? Автокатастрофа у Леши в штанах. Со смертельным исходом, Иисус смотрит на вас и отворачивается со скорбью в продырявленном правом боку, хотя сердце слева и у Иисуса тоже, и его батя как любой батя из Кузьминок совершенно точно не имел в виду «любовь» у хуев к хуям, Адамовых яблок к Адамовым, а не к Евиным, да? Автокатастрофа, а Санечке Долгополову поебать, все равно — он рукой лезет и трогает холодными пальцами Лёшу над ремнём, за живот трогает, как будто ему жить надоело и не жарко, не больно, не стыдно, а нормально: отступником от учения Гитлера и клитора. — Ну хочешь — глаза закрой, — говорит Санечки Долгополов как-то обиженно, но все равно как будто нормально, как будто он нормальный, а не как Лёха — ебанутый и совсем испорченный, — вообще никакой разницы, утверждать, что ротовая полость имеет разное анатомическое строение, выходящее за пределы статистического отклонения... Лёша ничего не закрывает, хотя Иисус точно смотрит. И, возможно, чей-то батя из Кузьминок, который теперь на небесах, пихает его локтем в многострадальный правый бок и говорит: «Не, ну ты глянь, тьфу, пропала Россия, это все из-за алкаша этого, ты Ельцина знаешь, вот из-за него началось вот это, точно тебе говорю». Лёша не закрывает глаза, и рот тоже — так оно само получается, потому что дышать носом делается тяжело, невозможно и трудно. Потому что Санечка Долгополов больно и громко отбивает себе колени, а Лёша так не хочет — чтобы больно. И похуй, что неправильно, Иисус тоже может зря кого-то того обидел, особенно если толпились вокруг него и галдели же наверняка, точно можно что-то упустить и обозвать фарисеем не того, или пидорасом назвать нормального такого парня из Кузьминок, хорошего человека и среднего гражданина. — Я нормальный, — сказал Лёша и потрогал чужой рот — не тем, на что подумал наверняка какой-то дохуя озабоченный чужой личной жизнью отец Иисуса, а пальцами, осторожно и медленно, погладил трещинку на нижней губе и сам тоже встал на колени — глупо, зато так удобнее трогать руками, а хуем можно в другой раз или просто не сейчас, а попозже, никуда не денется хуй, а Саня Долгополов может — у него и жена была, и девушка, и много кто, и вот теперь он здесь и трогает языком шрам на Лешином указательном пальце, — я нормальный. И ты тоже. И нечего закрывать, глаза, в смысле — рано ещё. Успеем. — Целоваться с открытыми глазами неудобно, — возразил Санечка Долгополов (возразил невнятно, потому что во рту у него все ещё был палец: слюняво и странно, но положа руку на сердце, даже не на хуй, Лёша поклялся бы, что это все равно хорошо и блядски правильно), — а вот... Лёша закрыл ему глаза свободной рукой. С необлизанными пальцами и аккуратно, чтобы не уколоться об ресницы. А свободным ртом Лёша поцеловал нормальный такой рот — большой и мокрый, и немножко растянутый Лешиным пальцем, тёплый, нормального такого Сашу поцеловал, нормально, что с хуем, нормально все. Нормально.