Забытые небом

— Что? — переспрашиваю я, ошеломлённо глядя на Феликса. — Убить?.. К такому последние несколько дней меня не подготовили. Я ожидала многого, но не этого. — Я тоже сперва удивился. Но потом подумал, почему нет… Пусть попробует, — он легко усмехается, а я не верю собственным ушам. «Почему нет»? «Пусть попробует»? — И ты так спокойно об этом говоришь?! Она не сможет! — По лицу Феликса пробегает тень: кажется, он не ожидал настолько бурного негодования. Конечно, орать — не выход, но как ещё можно реагировать на такую беспечность? — И почему я узнаю обо всём только теперь? — Потому что я сам узнал только утром? — не без ехидства осведомляется он, и я заставляю себя выдохнуть: это поворот не туда. Не очень-то благоразумно обвинять Феликса в том, что мне не хватает внимания — по крайней мере сейчас. У нас есть проблема гораздо серьёзнее. — Она как-то это объяснила? — уточняю я, впрочем, без особой надежды. Не в характере нашей повелительницы давать какие-то объяснения, даже Феликсу, которому она доверяет куда больше, чем мне. Но что же пошло не так? Она решила, что Кира чересчур слаба и не нужна ей даже в качестве способа досадить мне? Где я допустила промах? Ещё сильнее теряюсь, когда слышу ответ: — Думаю, Агнесса хочет сделать из неё карателя. — И ты в это веришь? — Я в недоумении смотрю на Феликса, который как будто в самом деле не видит никаких проблем. — Это ловушка! Ей просто нужен повод избавиться от Киры. — Агнессе. Агнессе нужен повод, чтобы от кого-то избавиться, — задумчиво произносит он и качает головой. — Марго, ты серьёзно? Я снова начинаю злиться: как бы абсурдно ни звучало сказанное мной, идея, что наша новая подопечная может стать карателем, абсурднее в тысячу раз. Перед глазами проносятся воспоминания — Кира, робко улыбающаяся моему отражению в зеркале; Кира, с ужасом взирающая на невинную перебранку; Кира, вежливо смеющаяся в ответ на комментарий, что научиться придётся не просто «мучить и убивать людей», а получать от этого удовольствие. Она решила, что я так шучу! И это было только позавчера. Слишком рано, слишком. — Она не сможет, — повторяю я, тщетно пытаясь оттолкнуть от себя мысль, что всё это моя вина. А чья же ещё? Расслабилась, вообразив себя великой актрисой… Агнесса или разгадала мою игру, или не придала ей того значения, на какое я рассчитывала — так или иначе, с девчонкой можно попрощаться. Забавно, что при этом она сама ни о чём не подозревает, а моему напарнику, по-видимому, всё равно. Очень, очень забавно. Уже чувствую подступающий к горлу нездоровый смех, когда Феликс решает поинтересоваться: — Почему ты так думаешь? Я недоверчиво наблюдаю, как он присаживается на скамейку и устремляет на меня спокойный взгляд. Похоже, вопрос задан без сарказма, и это ставит меня в тупик. Наши мнения иногда расходятся, но я не думала, что придётся объяснять Феликсу такие простые вещи. — Прикончить смертного — не такая уж сложная задачка, — продолжает он свою мысль. — Вполне годится для начала. — И несколько дней вместо нескольких месяцев тебя совсем не смущают? Никого не посвящали так скоро. — Всё когда-то меняется, Марго, — Феликс пожимает плечами, игнорируя мой язвительный тон. — Не ищи подвох там, где его нет. У тебя всё получилось, теперь её выход. В конце концов, разве мы не этого хотели? — Чтобы она стала карателем? — Я нервно улыбаюсь и мотаю головой. — Феликс, ты её вообще видел? Какая из неё убийца? Даже роль искусителя подошла бы ей больше. — Тебе так кажется? — бесстрастно спрашивает он. Невольно задумываюсь над вопросом — и совершаю ошибку, потому что в памяти тотчас оживают воспоминания о собственных ранних годах на службе зла. Я сказала глупость. Это определённо не то, ради чего Кире стоило оставаться в живых. Когда ушёл Ян, я искренне думала, что ничего худшего со мной произойти не может — но очень скоро мне предстояло избавиться от подобных иллюзий. Первые шаги в качестве искусительницы разрушали меня саму ещё стремительнее, чем соблазняемых мною мужчин. Мой рассудок находился на грани, подобно крошечному огоньку под порывами ветра, готовому угаснуть в любую минуту. Именно тогда я начала разбираться во всевозможных средствах, затуманивающих и изменяющих сознание. И, конечно, в ядах. Всё лелеяла надежду, что какое-нибудь очередное особенно хитрое сочетание сможет избавить меня от того, во что я превратила свою жизнь. Но самым страшным оказалось не то, что было возможно увидеть глазами. Не чужие руки на моём теле, не изощрённые издевательства Агнессы и не то, что больше мне не удавалось заснуть без помощи той дряни, которой я щедро пичкала и жертв, и себя. Нет. Самым страшным было то, как ничтожно мало времени мне понадобилось, чтобы найти ответ на главный вопрос: могла ли я избежать всего этого. Ответ, который не принёс мне счастья. Могла ли я просто дождаться, пока Ян вновь даст о себе знать? Не думаю; тогда я была слишком ранена и обижена, чтобы думать о его мотивах и возможном возращении. Слишком сильна была боль. Могла ли не ставить на себе крест как на ангеле? Вряд ли: у меня не получилось бы принять и в одиночку преодолеть такое сокрушительное поражение. В те времена мне было проще разом всё перечеркнуть, чем иметь дело с последствиями своего неосторожного счастья. Но… могла ли я не поддаваться на уговоры Агнессы? Думать головой, а не слушать её сладкие речи? Да. Да, я могла. От меня отвернулись и Ян, и свет, но мне не было необходимости следовать их примеру. Я должна была быть стойкой и пережить то, что со мной произошло. Вместо этого я позволила случиться тому, чего нельзя допускать никогда, ни на секунду, ни на мгновение — перестала быть собой. А когда опомнилась и обернулась, дороги, по которой я шла, уже не существовало, и той меня больше не было. Теперь, спустя годы, я понимаю многое из того, чего не понимала раньше. Понимаю, что нельзя отдаваться кому-то полностью, не оставляя ни крупицы себе. Что боль — кривое зеркало и плохой советчик. Но это теперь, а тогда, несмотря на пятьдесят прожитых лет и тысячи спасённых душ, я почти ничего не знала о жизни. Я привыкла к теплу и мгновенного холода не вынесла; так бывает со многими, кто любит. Вероятно, моя судьба могла сложиться по-другому, и мне совсем не обязательно было становиться такой, как сейчас. Вот только этого я уже не узнаю. Ни мне, ни кому угодно из живущих не дано знать, какой могла быть реальность, если бы когда-то мы сделали иной выбор. Поспешили или, наоборот, задержались бы. Промолчали или сказали всё. Есть лишь один шанс — первый и последний. И нет пути обратно. Даже теперь, спустя столько времени, у меня нет сомнений в том, что это самый страшный урок из всех, какие способна преподать жизнь. На самом деле я и сегодня отдала бы немало, чтобы возвратиться в прошлое и послать Агнессу куда подальше. А ещё лучше заманить в Межмирье и своими руками отправить в ад — не во имя света, а ради всех будущих девочек с разбитым сердцем, ещё не догадывающихся, насколько они сильные. И то, что этого никогда не произойдёт, не мешает подобным мыслям атаковать меня снова и снова. Мне остаётся всякий раз напоминать себе очевидное. От воспоминаний нет никакого толку. Прежняя Марго мертва. Её не оживить. Именно так я делаю и сейчас, усилием воли выдёргивая себя из ямы прошлого. Сглатываю болезненный ком в горле, несколько раз моргаю, чтобы вернуть миру чёткость, и как ни в чём не бывало интересуюсь: — Ты в курсе, что у нашей будущей карательницы был котёнок? Понятное дело, нет: его Кира ещё побаивается и вряд ли стала бы утомлять своими бесконечными историями. Мне приходится отдуваться за двоих. — Правда? — Если Феликса и озадачивает такой поворот беседы, то он ничем этого не выказывает. — И как его звали? — Её, — спокойно поправляю я. — Снежинка. Феликс страдальчески морщится: — Ужас какой. Ты же не хочешь сказать, что она была… — Да. Белоснежная. — Мои губы слабо дёргаются в подобии улыбки. — Вся, до кончика хвоста. — Что ж, это не её вина, — великодушно признаёт он. — И что случилось с бедняжкой? — Почему с ней должно было что-то… — начинаю я невозмутимым тоном, но, поймав выразительный взгляд собеседника, сдаюсь и пожимаю плечами. Мы оба знаем ответ: потому что это Кира. — Убежала, когда они гуляли в лесу. Феликс заливается хохотом, даже не дав мне закончить фразу, и я снисходительно качаю головой. О, в мире есть вещи куда более забавные, чем преследующие Киру мелкие неприятности и белая кошка, потерянная среди моря зелени. Например, Ян говорил, что не сможет без меня жить… Однако сейчас пустая болтовня подействовала так, как я и надеялась: тугой узел в груди ослаб достаточно, чтобы вернуться к мыслям о том, над чем действительно имеет смысл думать. Стоит признать, Феликс прав: убить человека не так уж сложно. Быть может, он прав и в остальном? Я общаюсь с Кирой гораздо больше — трудно не делать этого, когда почти всё свободное время кто-то таскается за тобой как привязанный, — но и у него была возможность составить своё мнение. Если бы девчонка казалась Феликсу безнадёжной, он просто сказал бы об этом, как уже неоднократно делал в прошлом. До появления Кристины я старалась не слишком сближаться с падшими, но по не совсем понятным мне самой причинам каждый раз боролась до последнего. Феликс вёл себя иначе. Наступал момент, когда он словно отгораживался от происходящего, а в ответ на мой немой вопрос лишь качал головой. «Она долго не протянет». И, как бы я ни злилась на его манеру хоронить их раньше времени, это самое время вновь и вновь подтверждало его слова. — До ужина? — спрашиваю я, когда Феликс поднимается с явным намерением уйти. Удивительно, что ему вообще удалось вырваться посреди дня: сейчас Агнесса делает всё, чтобы не оставлять его, меня и Киру втроём. Так ей удобнее держать нас под контролем, пока мы окончательно друг друга не возненавидим. В общем, подход разумный, если бы она не опоздала с ним примерно на сто двадцать три года. — Не думаю, что вернусь сегодня. — Феликс с хмурым видом качает головой, но через пару секунд расплывается в улыбке. — Шутка, я пошутил. Видела бы ты своё лицо! — Исчезни, — беззлобно огрызаюсь я, и, когда шутник, смеясь, следует моему совету, занимаю опустевшую скамейку. Мне хочется поразмыслить над всем, о чём мы говорили, а размышлять о Кире гораздо проще, пока рядом её нет. Может, в этом и состоит проблема… Она вечно вертится у меня перед носом, и такое близкое общение мешает мне оценивать её трезво. Но я не могу не согласиться с тем, что от дрожащей, как листок на ветру, плачущей девчонки в ней не осталось практически ничего. Да и кто может знать, что выражали те её слёзы — жалость к себе и страх, как мне показалось сначала, или обиду, которую я увидела потом. Обиду, способную перерасти в жажду мести. Кира непоследовательна: может выйти из себя из-за мелочи, а может сохранять спокойствие, говоря о совершенно чудовищных для вчерашнего ангела вещах. Надоедает, даже бесит, но одновременно чем-то неуловимо притягивает. За несколько дней ей естественным образом удалось добиться того, что Феликс считает её перспективной, Агнесса присмотрела для неё место в нашем кругу, а я… сказать по правде, я очень не хочу, чтобы она провалилась. Всё это так или иначе свидетельствует в её пользу. В любом случае причитания по поводу скоропалительности уже принятого решения ничего не изменят. Если я хотя бы намекну Агнессе, что стоит подождать, уверена — она тут же швырнёт девчонку на амбразуру. Куда разумнее будет опередить повелительницу и сделать то, что мне всегда удавалось прекрасно. Найти жертву. Я должна найти того, кого сможет убить Кира.

***

Я набираю в грудь побольше свежего воздуха, пытаясь представить, как постепенно расширяются мои лёгкие, затем делаю такой же неторопливый выдох — но добиваюсь лишь приступа головокружения. Сердце и не думает замедлять бег. Проклятый смертный, научивший меня этому способу успокаивать нервы, был полным кретином. Ненавижу и его, и тех двух болванов с оружием, ради которых мы здесь, а ещё ненавижу эту идиотскую идею Феликса. Изысканно одетым барышням нечего делать посреди поля, они могут привлечь к себе ненужное внимание, зато никто не задержит взор на двух юных крестьянках. О чём я только думала, соглашаясь на этот маскарад? Кира с её скромным платьем и длинной светлой косой действительно похожа на миловидную простую девушку, я же в таком виде чувствую себя нелепо разряженной куклой. А причёска? Я пыталась заплести волосы и себе, но, едва взглянув в зеркало, бросила эту затею и беспомощно уронила голову на руки. Последнего, конечно, делать не стоило: в ту же секунду ко мне подпорхнула Кира со своим премилым «давай я попробую». Не вздумай трогать, мрачно подумала я, но не успела и рта раскрыть — её изящные пальцы уже начали расплетать остатки моей работы. Видимо, от напряжения она совсем потеряла разум, раз осмелилась на то, за что в другое время ей бы сильно не поздоровилось. Но сегодня… У меня не было ни сил, ни желания затевать разборки. Мягкие, осторожные прикосновения к волосам оказались даже приятными, и я опустила веки, сперва стараясь по ощущениям понять, что именно со мной делают, потом просто позволив себе расслабиться. Что бы там Кира ни сотворила, всё равно придётся исправлять. Однако через пару минут, открыв глаза, я с удивлением обнаружила, что вышло, в общем, неплохо. По крайней мере вид у меня был уже не такой дурацкий. Прежде чем заплести обыкновенную косу, она собрала волосы вместе, закрепив их бледно-голубой лентой, и спереди это смотрелось гораздо лучше. Так я подумала про себя, а Кире, заинтересованно ожидающей моей реакции, бросила только сухое «ладно», сославшись на то, что у нас мало времени. Времени было предостаточно, но не благодарить же мне её, в самом деле? — Я думала, на дуэли всегда есть секунданты, — замечает Кира сейчас, как и я, устремив взор на пару остолопов, обменивающихся друг с другом последними любезностями. Её голос звучит легко и непринуждённо, словно мы сидим за чашкой кофе в гостиной, а не собираемся в самое ближайшее время прервать человеческую жизнь. Совсем не тот странный тон, какой она использовала недавно, обращаясь к провожавшему нас Феликсу… С момента, как я спустилась по лестнице в новом образе, ему крайне плохо удавалось сохранять серьёзный вид: по-моему, несчастный находился в опасной близости от обморока из-за попыток сдерживать смех. Может, поэтому его «прекрасно выглядишь» прозвучало не слишком убедительно. Я не знаю, что именно спровоцировало Киру — эти пропитанные иронией слова в мой адрес или то, что её Феликс и вовсе не замечал, но она, в отличие от меня, не ограничилась одним мрачным взглядом. Неискушённому наблюдателю её взгляд в тот момент мог бы показаться кротким, даже нежным, однако в нашем доме всем известен истинный смысл подобного выражения в глазах. Так смотрят на заклятого врага за секунду до того, как его переедет поезд. «Марго очень красивая. — Кира выдержала паузу и добавила, отчётливо расставляя ударения: — Она всегда выглядит прекрасно». В самих словах сложно усмотреть вызов, но холодные, почти надменные нотки в её голосе заставили нас с Феликсом удивлённо переглянуться. Маловероятно, что Кира всерьёз могла перепутать обычную шутку с оскорблением, а меня — с кем-то, кто не способен самостоятельно дать отпор. Это была скорее… реплика. Осознанно или нет, она уже делает то же, что и мы. Играет. — Не в том случае, когда собираешься убить своего единственного друга, — говорю я, стараясь не отключаться от сознания дуэлянтов. Мне всегда казалось, что в важной, решающей ситуации любой предпочтёт сосредоточиться и не тратить силы на пустую болтовню. Кира же в такие моменты, напротив, начинает комментировать всё подряд. — И доктора нет… — Он им не понадобится, — раздражённо отрезаю я. Справедливости ради, моя спутница права: это не дуэль, а жалкий фарс. Оба противника считают, что исход предрешён, только первый уверен, что они не смогут стрелять друг в друга, а второй — что уйдёт отсюда один. И лишь мы с Кирой знаем, как будет на самом деле. Если всё пройдёт без сюрпризов. Нет смысла скрывать от самой себя: я волнуюсь. План прост и продуман до мелочей, но убийство остаётся убийством. Сможет ли? По мишеням Кира стреляет превосходно, но то мишени, а это пока ещё живые люди. Накануне я была готова согласиться с тем, что мои тревоги сильно преувеличены, однако прямо сейчас от истерики меня удерживает только осознание, что я здесь старшая. Прекрасный фундамент для победы, ничего не скажешь. Когда соперники решительно разворачиваются спиной друг к другу и начинают отсчитывать положенные шаги, мой организм реагирует так же, как и всегда, находясь перед лицом неизбежности. Всё происходящее кажется бессмыслицей, и мне нет до неё никакого дела. Меня вообще здесь нет. Только мой бесцветный голос, вовремя произносящий контрольные слова. — Приготовься. — Кира кивает и плавно поднимает руку с пистолетом — держит его правильно, как учили. Звучит щелчок взведённого курка. Я перевожу взгляд с неё вдаль, на смертного с говорящим именем Михаил, которому принадлежит первый выстрел. Его мысли и чувства прозрачны: в глубине души он всё ещё видит перед собой не противника, а друга. Лучшего друга, практически брата. Он не намерен стрелять на поражение. Поэтому мы и целимся не в него. Мой взгляд перемещается влево — туда, где второй соперник принимает защитную позу, хотя ни секунды не сомневался в том, что обороняться ему не от кого. Он хорошо знает своего бывшего друга. И планирует его убить. — Пора, — снова слышу собственный голос, когда Михаил берёт на прицел невидимую точку высоко над головой противника. Теперь я смотрю только на Киру: на её напряжённое бледное лицо, вытянутую вперёд руку и тонкие пальцы, один из которых вот-вот надавит на спуск. Рука едва заметно дрожит. Воздух отказывается проникать в мои лёгкие. Время, Кира. Время. Давай! Выстрел гремит за мгновение до того, как я готова выкрикнуть это вслух. Пуля достигает цели быстрее, чем мой взгляд: не ожидавшая ничего подобного жертва отшатывается назад и почти роняет пистолет. Белая рубашка обагряется кровью; даже с такого колоссального расстояния я вижу, что Кира попала ему в печень. Раненому недоумку и в голову не приходит посмотреть туда, куда весьма проницательно устремлён взор его товарища — на нас. Не отрывая левую ладонь от живота, он рывком вскидывает другую руку, и воздух вновь разрезает звук выстрела. Секунда — и соперники падают на землю почти синхронно, словно карточки домино. — Превосходно, — непроизвольно, но совершенно искренне вырывается у меня. Всё получилось гораздо лучше, чем мы предполагали: мне даже не пришлось вмешиваться. Однако Кира, судя по её виду, моих восторгов не разделяет. — Я целилась в голову, — рассеянно бормочет она, не сводя застывшего взгляда с результатов своей работы. Да, это её первое убийство, она справилась и, похоже, не собирается впадать в истерику, но её слова моментально превращают моё облегчение в гнев. В такие моменты, как сейчас, мне кажется, что я сама придушу это юное создание прежде, чем это пожелает сделать кто-то ещё. Она целилась в голову! Если бы пуля попала в голову, смерть была бы мгновенной — минимум мучений и, вероятнее всего, никакого финального выстрела. И ладно бы только это. Не сомневаюсь: находись на моём месте Агнесса или даже Феликс, Кире хватило бы ума промолчать. Но я — совсем другое дело. Когда мы остаёмся вдвоём, она начисто теряет всякую осторожность, и провались я в ад, если понимаю, какого чёрта. Разве я дала хоть один-единственный повод мне доверять?! — Из-за чего они стрелялись? — как ни в чём не бывало спрашивает Кира, пока меня едва не трясёт от негодования. Сама она выглядит утомлённой и безрадостной, но ни капли не озабоченной ни свершившимся кровопролитием, ни моим свирепым взглядом. С таким же успехом я могла бы злиться на кукурузное поле. — Они оба — жалкие ублюдки, — цежу я сквозь зубы, не имея ни малейшего желания поддерживать беседу. — Всё, что нужно знать. — Ты была с ними знакома? — не унимается новоиспечённая убийца, а я вдруг чувствую невыразимую усталость и полное отсутствие сил на какие бы то ни было эмоции. Мне просто хочется домой. — Они мужчины, Кира. Этого достаточно. Я понимаю, что не должна говорить ей это. Ей всего двадцать два. К некоторым выводам нужно приходить своей собственной дорогой — или, если повезёт, не приходить вовсе. Не говоря уже о том, что подобными фразами я только подстёгиваю её любопытство. Вот и сейчас — она слегка хмурится и заглядывает мне в глаза. — Ты мне расскажешь? Я смотрю на Киру, на её спокойное лицо и внимательный взгляд, и мысленно спрашиваю себя, в какой же момент это стало нормой. Когда она перестала без умолку болтать о пустяках и начала задавать мне такие вопросы. А главное, когда и откуда возникло чувство, что какая-то часть меня совсем не против ей открыться? Что мне действительно хочется, чтобы мою историю выслушал ещё кто-то — кто-то, кто не заинтересован искать виновных и выносить вердикты. Чем больше я думаю об этом, тем чаще ловлю себя на мысли, что Кира идеально подходит на эту роль. Почти идеально. Последняя причина, не позволяющая мне менять что-то в наших отношениях, перекрывает все мои желания и нужды. Она слишком серьёзна, чтобы забыть о ней хоть на одну секунду. И секунды бывает достаточно… — Просто делай то, что тебе говорят, — холодно отвечаю я и разворачиваюсь в сторону дороги, зная, что Кире не остаётся ничего другого, кроме как пойти следом. Не хочу, чтобы осознание произошедшего настигло её раньше, чем к нам присоединится Феликс. Кто-то должен сохранять хладнокровие, а мой запас на сегодня исчерпан. Мне необходимо поскорее расплести эту косу, переодеться в нормальное платье, выпить вина и… Понимаю, что не слышу привычных шагов за спиной, лишь в тот момент, когда вместо них раздаётся совсем другой звук, заставляющий замереть на месте. Мелькает мысль, что это никак не может быть выстрелом, но через секунду я вспоминаю, как сама помогла ей спрятать под одеждой ещё один заряженный пистолет — на случай осечки. «С твоим-то везением…» Моё сознание и тело вступают в противоречие: первое требует немедленно обернуться, второе будто приросло к земле. Потом позади меня падает что-то слишком лёгкое, и мышцы оживают сами собой, не давая мне времени передумать. Она лежит на траве в нескольких шагах от меня, безжизненно распластав свои белые крылья. Выстрел был метким — достаточно одного взгляда, чтобы понять: эта голубка больше никогда не взлетит. Сумасшедшая девчонка стоит на том же месте, где я её оставила, и с самодовольной миной разглядывает пистолет, стрелять из которого её никто не просил. Я неверяще качаю головой: какая там истерика, какое осознание… Это моё сердце только что чуть не вылетело из груди. Это я успела вспомнить с десяток ругательств на трёх разных языках. Я, а не Кира, мило улыбающаяся мне в лицо, хотя в её зелёных глазах сверкает нечто далеко не такое милое. У меня немало причин злиться и на это выступление, и на дурацкую птицу, почему-то не догадавшуюся улететь восвояси после первых двух выстрелов, и на Феликса, который — опять! — оказался куда проницательнее, чем я. Но, встретившись взглядом с Кирой, я точно так же улыбаюсь в ответ. Я расскажу ей. Да. Когда она получит бессмертие.