Забытые небом

День её смерти оказался совсем не таким, как я ожидала. Как и большинство дней моей жизни, этот начался в темноте. За окном ещё не светало, когда я распахнула глаза и резко села на постели, желая поскорее стряхнуть с себя остатки тягостного сна. Там, во сне, меня окружала всё та же беспросветная тьма, но, вопреки обыкновению, мне совсем не было страшно. Воздух казался плотным и упругим, как вода, и я точно знала, что должна делать. Нужно просто плыть, плыть вперёд, не меняя направления — и рано или поздно тьма расступится, отпустит, останется позади. Я верила: у меня получится. Тело прекрасно слушалось, позволяя беспрепятственно удаляться от первоначальной точки, дышать было легко, а тишина не казалась давящей. Постаравшись, в ней даже можно было различить звуки волн и слабый, едва уловимый шёпот. Я разбирала отдельные слова, в которые не стремилась вслушиваться, но чем дальше я плыла, тем отчётливее они звучали — будто кто-то шептал их прямо мне в ухо. И мне не было страшно. До тех самых пор, пока каждое из слов не заняло своё место, превращая тихий бессвязный лепет во фразу, чей смысл угрожал вновь утянуть меня на дно. Будь ты проклята, Агнесса, зло подумала я, однако что-то подсказывало мне, что это совсем не её голос. Я пыталась плыть быстрее, не теряя ни секунды, но начинала безнадёжно проигрывать боли, которую порождало всё чаще и громче повторяющееся… — Нет, нет, нет, — забормотала я, бессмысленно прижимая руки к ушам, — это неправда, это не так, это не так… «Все, кого ты любишь, умирают». Это и в самом деле не так, но тёмным, тревожным утром, когда всё внутри меня скручивалось узлом от ужаса, мне необходимы были доказательства. Любые. Учитывая, что должно было произойти совсем скоро, я не планировала рисковать своим душевным равновесием, встречаясь с ним — только вот среди тех, кого я любила, осталось не так много живых. Я нашла его там, где он практически всегда встречал это время суток, и невольно поёжилась от шума волн, так похожего на тот, что я слышала во сне. Ян казался немыслимо усталым, даже печальным, и мне вдруг захотелось дать ему знать, что я пришла не ради очередной ссоры. Я едва не произнесла это вслух, но, когда он поднялся на ноги и обернулся, на его лице было написано всё то же холодное безразличие, с которым за долгие годы мне так и не удалось смириться. Мягкость мгновенно улетучилась, уступив место тоске. Наш разговор обещал быть похожим на тысячи предыдущих и неизвестно сколько ещё не случившихся. — И что ты скажешь мне теперь, Ян, — спокойно проговорила я, медленно обходя его и направляясь к самому краю утёса. Меньше всего мне хотелось приближаться к воде, однако потакать своим страхам — не лучшее решение. — В том, что пала Кира, виновата я? Я не удивилась бы, если бы он просто ушёл — или, оставшись, подобрал бы слова, не позволяющие усомниться в том, что именно я повинна в каждой слезе, пролитой кем бы то ни было за последние полтора века. Но, возможно, Ян и сам не горел желанием ссориться. Обвинительные нотки в его голосе в этот раз не предназначались мне. — Кира слишком часто делала неправильный выбор, — с суровой сдержанностью произнёс он из-за моей спины. — Это была уже не первая ошибка. Её наставник… Я резко развернулась и неожиданно для себя самой прижала палец к губам, чтобы остановить его речь. Ян, вероятно, не меньше меня удивлённый таким жестом, в самом деле замолчал. — Ошибка, — повторила я медленно, почти по слогам, позволяя себе ощутить всю горечь этого короткого слова. — Ошибка — повод оставить… отречься… забыть. Я ценю твою откровенность, Ян, правда. В кои-то веки ты не отрицаешь очевидное. Какое-то время я смотрела ему в глаза, потом он без слов отвёл взгляд. Нам больше нечего было сказать друг другу. Ян исчез, растворившись в воздухе, а мне стало ещё хуже, чем до этой встречи. Вернувшись домой, я застала её в гостиной — бледную, настороженную и молчаливую. Несмотря на свою любовь к предрассветному небу, чаще всего она спала допоздна, и мне не раз приходилось самой поднимать её к завтраку. Но в такой день о спокойном сне не стоило мечтать никому. Мы обе сделали несколько попыток завести беседу и обе не справились с задачей: все темы казались избитыми, а фразы — странно принуждёнными. Молчание угнетало не меньше. Обстановку не спасло даже появление Феликса, который принёс, в общем-то, неплохие вести: Агнесса вновь почтит нас своим присутствием только завтра. Самое важное она поручила ему. Сообщив эту новость, в других обстоятельствах показавшуюся бы исключительной удачей, он отправился наверх, чтобы привести себя в нормальный вид после ночного задания, а мы с Кирой продолжили гипнотизировать взглядами предметы мебели и развешанные на стенах средневековые картины. Время будто застыло, и я ужаснулась мысли, что именно так нам предстоит провести ближайшие полтора десятка часов. — Может, хочешь чего-нибудь? — спросила я после очередной затянувшейся паузы. Спросила и тут же пожалела: мне всего лишь хотелось придумать для нас занятие, но прозвучало это так, будто я предлагаю исполнить последнее желание умирающего. Кира подняла на меня непривычно тусклые глаза и пожала плечами. — Хочу, чтобы поскорее наступила полночь. — Могу усыпить тебя на несколько часов, — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. Уж лучше бы продолжала молчать. Предложить ей провести оставшееся время в беспамятстве! Кира отвела взгляд в сторону, медленно моргая и, казалось, всерьёз обдумывая услышанное. Что, если она согласится? Неужели мне придётся и вправду это сделать? Но пока я лихорадочно соображала, как её отвлечь, она вышла из оцепенения и решительно мотнула головой: — Нет. Не надо. — Кира расправила плечи и каким-то не своим, чересчур задорным голосом добавила: — Давай лучше выпьем! — Она нервно потянулась к вину, и в следующее мгновение опрокинутая бутылка уже катилась по краю стола, а её ароматное содержимое выливалось на ковёр. — Чтоб тебя… Мои губы дрогнули, руки непроизвольно взметнулись к лицу, и я совсем не была уверена, что собираюсь рассмеяться. Совсем, совсем не была. Мне повезло, что у второй половины дорогих моему сердцу бессмертных очень хороший слух. И невообразимо острое чутьё на все неприятности, в которые я попадаю или только собираюсь попасть. — Кира, что же ты наделала. Это была последняя бутылка бордо. — Его голос звучал совершенно бесстрастно, словно подчёркивая всю серьёзность проступка. Я представила, как он мученически возводит глаза к потолку. — Не волнуйся, ma jolie, я раздобуду ещё. Феликс легонько сжал моё плечо, и я убрала ладони от лица, подавив внезапное желание уцепиться за его руку. Кира глядела на нас двоих с печальной задумчивостью, как иногда смотрят вслед уходящему без тебя поезду. Её было уже не так легко провести. Ждать обещанного пришлось недолго: не прошло и пяти минут, как перед нами красовались целых две бутылки с красным вином, которое Феликс во избежание происшествий разливал сам. Мы с Кирой одинаково воодушевлённо приступили к пиршеству, и она, к нашему общему удивлению, опустошила почти три бокала, прежде чем как следует опьянеть. После того, как вино закончилось — а случилось это довольно скоро — я совершила набег на шкафчик с запасами крепких напитков, откуда выгребла бережно хранимые Феликсом коньяк, бренди и даже бутылку рома, который никогда не пила. В какой-то момент время словно ослабило хватку: минуты потекли свободнее и быстрее, солнце незаметно преодолело привычный дневной путь, и не успела я опомниться, как последние его лучи растаяли за горизонтом, покинув нас до утра. — Давно так не веселилась, — доверительно сообщила мне Кира заплетающимся языком, и я, быть может, поверила бы в это, если бы не знала, что после такой попойки смертного будет веселить даже то, что у бутылки узкое горлышко. Нам с Феликсом повезло меньше. Мне эта невообразимая смесь жидкостей не принесла ничего, кроме ощущения, что меня от души приложили головой о стену, а он, вероятно, желая сохранять полную ясность мыслей, почти ничего не пил. Смертного. Смертная. Смерть. Да, мне так и не стало весело. И до самого конца я не могла отделаться от ощущения, что мы провели время как-то не так. Потратили его не совсем на то, на что следовало бы. Как будто мы что-то упустили. Пусть даже мне никогда не удалось бы объяснить, что.

00:36

Время… Я снова потеряла ему счёт. Всем тем секундам и минутам, что пролетели с момента, как Феликс уселся на землю рядом со мной. Потираю плечи: несмотря на шаль, кожа покрылась мурашками от холода. Пальцев я вообще почти не чувствую. Сколько уже прошло? — Слишком долго. Мой глухой, напряжённый голос прерывает тишину и сразу же тонет в ней, как камень, брошенный в воду. Феликс молча качает головой: не слишком, ты не права. Кажется вполне уверенным. Только откуда ему знать? Мы оба делаем это первый раз. Я опускаю голову на руки и почти сразу выпрямляюсь снова: никак не могу найти удобное положение. Думаю встать, чтобы немного размяться, но отказываюсь от этой идеи. Хождение кругами взбудоражит меня ещё больше. А когда мне приходит в голову зажмуриться, я будто попадаю на карусель, с которой вот-вот сорвусь прямиком в бешено вращающийся мир. Со злостью открываю глаза и, невольно качнувшись в сторону, опираюсь ладонью о землю. Ненавижу, ненавижу себя в таком состоянии. По правде говоря, пол чайной ложки одного особенно редкого и ценного средства с лёгкостью решили бы эту проблему, и сейчас мне было бы… лучше. Намного. Но тогда могла появиться другая проблема — Феликс. Ему бывает достаточно одного взгляда, чтобы понять, что я приняла что-то из своего арсенала, и по каким-то совершенно необъяснимым причинам он очень не одобряет подобных способов бегства от действительности. Меня всегда это возмущало: его-то никто не заставляет пить «эту мерзость» вместе со мной! Как будто так легко целыми днями пребывать в здравом уме. Но ругаться с ним сегодня, из-за такой ерунды… Стоило ли оно того? Я решила, что нет. В последний момент с тяжким вздохом убрала склянку обратно в тайник, закрыла шкаф, развернулась и вышла из комнаты. А теперь у меня сдают нервы. Как, интересно знать, мы поймём, если ничего не выйдет? Сколько времени должно пройти, прежде чем станет ясно, что ждать дальше не имеет смысла? Или, может, Феликс уже о чём-то догадывается и просто не говорит мне? — Феликс, — начинаю я; голос слегка дрожит. — Если… — Марго. Я прерываюсь и мрачно смотрю на напарника: этот сухой отстранённый тон слишком явно выдаёт, что именно мне пытаются сказать. Успокойся и помолчи. Спасибо, дорогой. Надо было влить в себя весь пузырёк, и пусть бы наслаждался своей благословенной тишиной сколько душе угодно. Уже набираю в грудь воздух, чтобы высказать всё, что думаю, однако в последнюю секунду что-то удерживает меня от резкого ответа. И заставляет внимательнее приглядеться к Феликсу. Он сидит развалившись, небрежно закатав рукава того, что ещё днём было безукоризненно выглаженной рубашкой, а сейчас больше похоже на тряпку, и выглядит таким измотанным, словно кровь, насквозь пропитавшая белую ткань — его собственная. Мне становится не по себе, когда я вдруг осознаю: никакое это не притворство, а вполне закономерный результат всего происходящего. Конечно, с его силами нет ничего сложного в том, чтобы выкопать яму и уложить туда девушку, которая за месяц умудрилась стать ещё худее, чем при нашей первой встрече. Конечно, всадить нож ей в спину — совсем простая задача для того, на чьём счету десятки куда более изощрённых убийств. И конечно, воплотись моё недосказанное «если» в жизнь, Феликса это не сломает. Но из песни слова не выкинешь: Агнесса привела Киру к нам в дом, я захотела, чтобы она осталась, а вся ответственность за возможную неудачу ложится именно на его плечи. В который раз? Феликс никогда не вменял это мне в вину, но мы оба знаем, что в иных ситуациях от меня гораздо больше проблем, чем пользы. Я в любой момент могу разлететься на мелкие осколки, и никто, кроме него, не подумает их собирать. Однажды так уже было. Пять лет, два месяца и одиннадцать дней назад, когда от меня практически ничего не осталось. Я сделала это совершенно неосознанно — схватила с изголовья подушку и крепко прижала к залитому слезами лицу. Если бы у меня в голове оставалась хоть одна мысль, скорее всего я не стала бы заглушать рвущийся из груди истошный вопль — назло Феликсу, Агнессе, всему чёртовому миру, который в одночасье снова стал мне врагом. Но мыслей не было. Была лишь боль — острая, разрывающая, невыносимая, и её, в отличие от моих рыданий, заглушить было невозможно. Впрочем, рыдания довольно быстро прекратились — наверное потому, что в глубине души я осознавала всю бесполезность своих слёз. Они не могли повернуть время вспять, не могли исправить того, что уже случилось. Чему я позволила случиться. Мокрая подушка полетела в дальний угол, а я вытерла лицо рукавом и неуклюже, практически не чувствуя тела, поднялась на ноги. Кажется, Феликс говорил что-то про необходимость спуститься вниз… да, что-то в этом роде. Трудно было вспомнить, о чём именно он разглагольствовал, прежде чем заявить, что моим чувствам грош цена. Я попыталась разозлиться на эти слова, как в первое мгновение, но вместо этого вдруг поняла, что мне абсолютно нечего им противопоставить. Защищать свои чувства имело бы смысл, будь я способна уберечь того, кого люблю. А я не сумела. В чём же он неправ? Эта мысль внесла в мой рассудок некоторую ясность — по крайней мере стало ясно, для чего мне непременно следует спуститься в гостиную. Я безразлично оглядела себя и уже собралась идти прямо так, в мятом, знавшем гораздо лучшие времена платье, но дверцы шкафа почему-то были распахнуты, и мой взгляд невольно остановился на его содержимом. Посреди светлых оттенков, чередующихся с яркими, броскими цветами, единственный чёрный наряд казался чужим, по ошибке заглянувшим на праздник жизни. Я надевала его в те редкие дни, когда очередная миссия по уничтожению людских душ требовала облачиться в траур, изображая фальшивую скорбь. Чуть правее висело, вероятно, самое дорогое из всех моих платьев: итальянский бархат ярко-алого цвета, чистейшие рубины и длинный шлейф, растекающийся за спиной огромным кровавым озером. В этом я собиралась праздновать триумф, которым должен был завершиться вчерашний день. Конечно, могло выйти и по-другому. Мы могли не справиться с заданием, и тогда Феликс ломал бы голову над тем, как нам всё переиграть и объясниться с Агнессой, я бы рвала и метала из-за ошибки, а Кристина полушутя принялась бы жаловаться, что ангелам гораздо легче переносить их неудачи. «Только подумайте: перейдя на сторону зла, мы полностью лишили себя права сесть, схватиться за голову и кричать, как всё это несправедливо!» Если бы мы просто провалили дело… Но мы его не провалили, и ничто из того, что так живо рисовало моё воображение, больше уже не могло воплотиться в реальность. И я особенно остро ощутила это, когда перевела взгляд с красного бархатного шедевра на платье, висевшее по соседству. Жемчужно-серое, скромное и вместе с тем изящное. Платье, которое безумно нравилось Кристине… Время от времени я предпринимала попытки подарить его ей, но она каждый раз мягко улыбалась и качала головой. «Ты в нём просто необыкновенная. Мне оно нравится именно на тебе, понимаешь?» Я шагнула к шкафу и протянула руку, кончиками пальцев касаясь прохладного шёлка. Всё верно. Меньшее, чего я заслуживала теперь — чтобы, когда Агнесса будет наказывать меня, заставляя кричать от нестерпимой боли, на мне было именно это платье. В том, что меня ожидает наказание, сомневаться не приходилось. Да, задание было выполнено, но клан понёс потерю, и на сей раз мнение Агнессы не могло не совпасть с моим. Я виновна. Виновна и должна ответить — вот что в конечном итоге побудило меня оторвать себя от кровати. Переодеваясь, я очень кстати вспомнила, как накануне Феликс рассказывал нам — ещё нам! — о новом задании, которому собирался посвятить это утро. Тем лучше. Чем дальше от дома он находился, тем больше у меня было шансов испытать на себе весь гнев повелительницы, поэтому я надеялась, что дело займёт его надолго. По правде говоря, меня саму не покидало желание отхлестать себя по щекам и втоптать в землю, но я знала, что Агнесса справится с этим гораздо лучше. Особенно если ей покажется дерзкой полубезумная улыбка, застывшая на моём лице. Но, когда я наконец вышла из комнаты и спустилась вниз, меня постигло немалое разочарование. Агнесса лишь бросила в мою сторону холодный бесстрастный взгляд, а Феликс, которого там вообще не должно было быть, вскочил как ужаленный, всем своим видом показывая, насколько утомился ждать. Оказалось, он убедил нашу маленькую хозяйку, что я непременно должна идти на задание с ним, потому как соблазнить достопочтенного отца графского семейства ему самому при всём желании не удастся. По-видимому, мой рассудок окончательно помутился, потому что всего пару минут назад я чувствовала себя опустошённой и неспособной ни на какие эмоции, однако, когда до меня дошёл смысл слов Феликса, я испытала невыразимую смесь обиды и ярости. Мне захотелось вцепиться ему в лицо прямо на глазах у Агнессы, но уже через секунду вспышка гнева сменилась мрачным равнодушием. Плевать, подумала я, с презрением оглядев напарника, который упорно избегал встречаться со мной взглядом. К чёрту. Если Феликсу показалось хорошей идеей привлечь меня к делу, тогда он сам себе враг. Разумеется, никого соблазнять я не собиралась — впрочем, как и высказывать возражения. Пусть оставит меня наедине с жертвой, и я без лишних слов сверну тому шею. Наплевать мне на задание и последствия, и на этого подлого предателя наплевать. Но Феликс — я вспомнила бы об этом, если бы не пелена беспросветной тоски — не мог быть настолько прост. Место, куда он переместил нас, едва мы ступили за порог, было не слишком похоже на графскую резиденцию: это я поняла уже после того, как с отвращением вырвала свою руку и сделала шаг в сторону. Нет, в таких местах не строят дома. Не на опушке леса, безлюдной и безмолвной, где все звуки исходят исключительно от природы. — Мне понадобится часа три, не больше, — раздалось позади меня, пока я тупо разглядывала ухабистую дорогу, ведущую к незнакомому берегу. — Я решил, что тебе не помешает побыть одной. Я обернулась к Феликсу, чей голос не выражал ровным счётом ничего, и набрала в грудь воздух, чтобы прояснить, что думаю о нём и о его манере решать что-то относительно меня, но он лишь коротко качнул головой, как делала я сама, давая понять, что не собираюсь спорить. — Три часа, — повторил он внятно и чётко, удерживая мой взгляд, будто разговаривал со слабоумной. — Будь здесь. И растаял в воздухе, кажется, ещё раньше, чем я успела нахмурить брови. Интересно, как он смекнул, что я испорчу всё дело… Хотя догадаться, пожалуй, было несложно. Тогда почему просто не оставить меня дома? Агнесса даже не выглядела разгневанной. Конечно, мне не составило бы труда вызвать у неё желание смешать меня с землёй, да и сейчас ничто не мешает вернуться и претворить свою идею в жизнь. Может, Феликс этого и хотел — чтобы я шла обратно? «Три часа»… Какой-то бред. Я прислонилась спиной к ближайшему дереву, наивно решив, что это поможет прояснить мысли, однако мой разум напоминал разрозненные кусочки мозаики, не желающие собираться в единую картину. Смысл происходящего ускользал всё дальше. Что я здесь делаю? Я повернула голову и посмотрела на блестящую вдалеке реку, которая странным образом манила к себе. Почему он привёл меня именно сюда? Чтобы напомнить, что я даже утопиться не могу? Тропинка была узкой и неровной, совсем не предназначенной для моих выходных туфель, но ноги будто сами несли меня к берегу, и только когда щиколотки сковало холодом, а платье, соприкоснувшись с водой, потяжелело, мне удалось остановиться. Немного постояв без движения, я закрыла глаза и представила, как течение подхватывает меня и уносит далеко-далеко, куда-нибудь, где абсолютно каждому дарован шанс перестать дышать. Должно же где-то существовать такое место. Пусть даже я меньше чем кто-либо заслужила покоя. Я представила это всего на секунду, и на ту же секунду ощутила нечто вроде слабого отголоска надежды. Не на свою смерть, а на призрачную возможность, что когда-то снова получится жить без страшной боли в сердце. К горлу подкатил ком, предвещающий то, что в этот раз, кажется, могло принести хоть какое-то избавление. И… Я опустила глаза. Совсем неумышленно я посмотрела туда, прямо вниз, на воду, и сердце настороженно замерло, сразу после забившись с утроенной силой. Это не могла быть она. Моё состояние ещё позволяло отличать реальность от видений, но разочарование всё равно оказалось настолько острым, что я прижала руку к груди, едва не сгибаясь от боли. Понадобилось время, чтобы вспомнить, как делаются выдох и вдох, хотя никаких причин вспоминать это у меня не было. Конечно, это не могла быть она. Но на одно необъяснимое мгновение мне показалось, что я и вправду вижу Кристину. У неё были светло-серые глаза и более тонкие черты лица, но волосы почти такие же тёмные, как у меня. Изредка мы позволяли себе сделать одинаковые причёски, и с утра я невольно повторила одну из них. Но это была совсем не та, кого я так хотела видеть, а моё собственное отражение. И это вдруг показалось мне странным, невероятным. Совершенно неправильным. Как такое возможно? Спустя столько лет, столько ошибок, боли, непростительных грехов и невосполнимых потерь в воде всё так же отражалось моё лицо. — Ненавижу тебя, — выдохнула я незнакомым низким голосом, вглядываясь в эти размытые очертания. Ненависть охватила меня целиком, от болезненно колотящегося сердца до кончиков дрожащих пальцев. — Ненавижу… Ты забрала всё, ВСЁ, что я любила! Не ангелы. Не Агнесса. ТЫ! Я неловко шагнула назад, потом ещё раз и ещё, и едва не упала, путаясь в юбках, которые не удосужилась приподнять. Тело била крупная дрожь, но нужно было идти, нужно было бежать как можно дальше от того мерзкого существа, глядевшего на меня из воды, поэтому я торопливо делала шаг за шагом, недоумевая, почему река никак не желает сменяться берегом. А когда это всё-таки произошло, когда ноги наконец коснулись почвы, я неожиданно оступилась и, не успев ничего понять, рухнула спиной на каменистую отмель. Хриплый смех вырвался у меня из груди, потому что это действительно было смешно. Как, ну как можно быть настолько никчёмной? И чего стоит мир сам по себе, если такие, как моя верная, не по летам мудрая, бесконечно любящая подруга, исчезают, а такие, как я, продолжают существовать… Впрочем, разве я не знала этого давным-давно? Мир пуст и ничтожен, он не достоин сострадания, так что мы, слуги зла, не делаем ничего, о чём стоило бы жалеть. Я ни в чём не раскаиваюсь, абсолютно ни в чём. Кроме… Перед глазами вновь предстала она. Чуть нахмуренные брови, внимательный взгляд, выискивающий меня в толпе, лёгкая улыбка — нашла, губы, произносящие моё имя… И сразу после — взрыв. Пустота. Нет. Всё не могло так закончиться… Я яростно замотала головой, отказываясь принимать подобное. Невозможно, чтобы вот так, в одну секунду, невозможно, чтобы совсем ничего нельзя было сделать, я должна что-то предпринять, что-то придумать, я ведь всегда могла что-то придумать, всегда, мне всегда удавалось найти ту самую лазейку, о которой никто не подозревал; неважно, что прошли почти сутки, неважно, что я своими глазами видела кровь и пепел, я столько всего видела, и далеко не всё из этого — правда, такое не может быть правдой, Агнесса не упустила бы возможности поиздеваться, Феликс бы и близко не подошёл к реке, он ненавидит водоёмы, это всё сон, и как я сразу не догадалась, просто дурацкий сон, я проснусь и никому об этом не расскажу, никому, я даже не вспомню об этом, просто заставить себя проснуться, это ведь так легко… Вот зачем я взяла тот, самый первый камень: я хотела проснуться. Он был небольшим, но довольно увесистым и, как мне тогда казалось, идеально подходил для того, чтобы вернуть меня в реальный мир. Я тяжело перекатилась на бок и задержала дыхание от волнения: один удар — и я очнусь в своей постели, пусть в холодном поту, в ужасе и отчаянии, зато сразу пойду к ней, даже не обязательно будить её, если она спит, просто побыть рядом, просто быть рядом всегда, как мы того и хотели, и неважно, где, главное — вместе… Кошмар слишком затянулся, нужна была достаточно сильная боль, поэтому я занесла правую руку над землёй и, покрепче сжав камень, с размаху обрушила его на собственные пальцы. И вернулась в реальный мир. Туда, откуда так сильно желала сбежать. Туда, где вырвавшийся из горла дикий крик не имел никакого отношения к раздробленным костям, которые успели принять обычный вид ещё до того, как я захрипела и закашлялась, хватая ртом воздух. Проклятый кусок породы был бесполезен, даже проломи я им себе голову. Я медленно поднялась на колени, дрожа от разочарования и злости, размахнулась и со всей силы швырнула камень подальше в реку. Он тут же исчез, взметнув облако брызг, а по вспоротой водной глади ещё несколько секунд расходились тревожные большие круги. Потом всё стихло. И моя рука зачем-то нащупала следующий. Камней на берегу хватало, но вскоре я уже не могла добраться до них, просто потянувшись, и тогда мне пришлось встать на ноги, что получилось неожиданно легко. Внутри клокотала жгучая ярость, камни становились больше и тяжелее, ломали мне ногти, царапали острыми гранями руки, но я не останавливалась, продолжая один за другим отправлять их в воду, пока очередной из них, слишком тяжёлый даже для меня, не отказался отрываться от земли. Иллюзорные силы моментально покинули тело, колени подогнулись, и я осела рядом, уже плохо соображая, кто я есть и почему мне так невыносимо больно. Примерно в таком состоянии меня и нашёл Феликс. До сих пор не уверена, что сыграло роль: я ли так надолго выпала из действительности или он справился с заданием куда быстрее, чем планировал, но, по моим ощущениям, прошло никак не три часа, а всего минут двадцать. Увидев его, я не обрадовалась и не расстроилась — я испугалась. Не самого Феликса, нет, но того, что подразумевало его появление. Если он вернулся, значит, реальность никуда не делась, значит, всё было правдой, значит, нужно вставать и идти домой, а я не хотела домой. Не хотела вставать. Я вообще больше ничего не хотела. Поэтому, завидев, как он торопливо шагает в мою сторону, я ещё сильнее вжалась спиной в камень и сказала, что домой не пойду. Или прокричала, или провыла, а может, и прошептала — трудно сказать, сама я себя не слышала. Но, видимо, каким-то образом мне удалось донести свою мысль, потому что следующее, что осталось в памяти — Феликс, как заведённый повторяющий один и тот же набор слов, «всё, всё, Марго, мы не идём домой, ты слышишь, всё, мы никуда не идём», и непривычное выражение, промелькнувшее в его взгляде, когда он опустился рядом со мной, а я резко отшатнулась, всё ещё холодея при мысли о доме. Однако хватать меня и перемещать куда-то против воли никто не спешил, и мало-помалу ко мне вернулась прежняя отстранённость. Я разглядывала свои руки, на которых затягивались последние царапины, и слушала тишину, пока её вновь не прервал голос Феликса. — Думаешь, я так хочу домой, — устало произнёс он, явно не нуждаясь в ответе. — Не пойдём мы туда. Будем сидеть здесь. Сколько нужно, столько и будем сидеть. Я рассеянно глянула на напарника, отряхивающего свой костюм от воды, и задумалась о том, что значит это «сколько нужно». Сколько мне нужно? Пока Кристина не воскреснет, пока не заберёт меня с собой? Столько мне никто дать не сможет. — А как же Агнесса? Она потребует объяснений, — заметила я, слегка удивляясь тому, что, кажется, стараюсь подпустить в безжизненный голос яду. Как будто это Феликс виноват в том, что Агнесса — наша повелительница. Между тем, мои мысли прояснились уже в достаточной мере, чтобы понимать, что это не так. — Да ну… Задание выполнено с блеском, я тебе всё расскажу. А дальше — какое ей дело? Может, мы остались так довольны собой, что решили развлечься, — Феликс сделал витиеватый жест рукой, — скажем, предаться страсти. Я равнодушно кивнула. Старая сказочка. — Тогда не забудь упомянуть, что я была не на высоте. — Марго, — правдоподобно ужаснулся он. — Побойся Бога, она ведь ребёнок. Что-то внутри меня, какая-то крохотная частица, которая ещё не забыла, что такое веселье, едва уловимо дрогнула. Только Феликс способен уместить столько абсурда в одну-единственную фразу. И это даже не мои слова. — Она считала тебя очень умным, знаешь, — само собой слетело у меня с губ. Сердце сжалось от осознания, что я сказала о ней в прошедшем времени, но ещё хуже было не говорить совсем ничего. Мне вдруг стало очень важно, что ответит Феликс. Со вчерашнего дня в доме ни разу не прозвучало её имя, как если бы я была законченной сумасшедшей, а Кристина — лишь моей фантазией. — Я её тоже. Иногда мне казалось, что она даже умнее меня. Я запрокинула голову, ощутив в глазах знакомое жжение. Вообще-то я знала, что он относится к Кристине по-особенному. Иначе и быть не могло. Феликс всегда был самолюбив, а она, несмотря на юный возраст и совсем другой темперамент, имела с ним много сходства. Он был первым ангелом, покинувшим свет без прямого вмешательства тьмы, а потом более века ничего подобного не повторялось. Кристина стала второй. Они действительно были самыми умными из всех, кого я встречала в своей жизни. Оба на удивление хорошо разбирались в людях. И во мне… Боль снова пронзила сердце ледяными иглами. Никто не знал меня, как они. Да, тёплые нотки в его голосе не должны были меня удивить. Но воспоминания о совместном прошлом, общих историях и привычках, обо всех тех моментах, что связывали нас троих… Я не была к этому готова. Ещё нет. — Не очень-то обольщайся, — проворчала я, с трудом поборов закипавшие слёзы. — Меня она вообще называла победителем. — М-да… — задумчиво протянул Феликс. — Это, конечно, уже спорно… Я привычно дёрнула локтем, но вместо Феликса толкнула воздух рядом с собой. Ну да, я ведь сама отсела подальше, когда билась в истерике… На мгновение стало неловко, что он видел меня в столь жалком состоянии, а потом я поморщилась при мысли, что свидетелем подобной сцены вполне могла оказаться и Агнесса. Нет уж, этой твари такой радости не видать. — Посидим до заката? — Я повернула голову, встретившись взглядом с Феликсом. Мне было необходимо как можно дальше отодвинуть момент возврата в привычный мир, но я больше не хотела оставаться одна. Он согласно кивнул, и я облокотилась на камень, невольно вздрагивая от холода: тело совсем некстати решило напомнить о том, что я сижу у реки в тонком, местами сильно намокшем платье. Это всё равно не заставило бы меня встать, однако лишало шанса расслабиться хотя бы физически. Я обессиленно закрыла глаза, а через пару секунд почувствовала, как мои плечи укутывают во что-то тёплое и приятное на ощупь, без сомнения, только что снятое с себя Феликсом. Мне нужно было найти ответ на какой-то зародившийся в сознании вопрос, но мысли начинали путаться и в конце концов затихли, побеждённые усталостью. А потом было уже не до пространных размышлений. На это у меня имелась целая вечность, но, когда я снова открыла глаза, солнце давно село, и если мы с Феликсом действительно не хотели давать повод для подозрений, то нам стоило поспешить. Я не противилась, потому что, впервые проснувшись без возможности увидеть подругу, осознала: место не имеет значения. Дело не в доме, в котором больше не будет Кристины. Отныне весь мир был миром без неё. И, хотя я поднялась с земли и позволила отвести себя домой, у меня не было уверенности, что я смогу существовать в этом изменившемся мире. Первое время — то есть довольно долго — мне даже пробовать не хотелось. Однако мир меньше всего нуждался в моём согласии. Я была связана бессмертием, а ещё совершенно напрасно рассчитывала, что после нашего обоюдного решения не привлекать внимания Агнессы Феликс оставит меня в покое. Даже если бы мне удалось придумать план, включающий кого-то из тех немногих, кто был способен забрать мою жизнь, я не успела бы сделать и первого шага к его исполнению, потому что напарник в буквальном смысле не спускал с меня глаз. Стоило мне хотя бы взглянуть в сторону двери, у него внезапно просыпалось желание прогуляться, а отправляясь на задание, он всякий раз находил причину, по которой там необходимо и моё присутствие. То, что из опытной напарницы я превратилась в безучастную ко всему тень, Феликса не останавливало. Он справлялся своими силами и сочинял для Агнессы очередную ложь, в то время как мне не было никакого дела до этих игр. Я вовсе не витала в облаках. Я прекрасно видела и слышала всё, что происходит вокруг, просто не могла воспринимать это как раньше. Тоска по Кристине стала моим вечным спутником. Не имело значения, что я делала — сидела перед раскрытой книгой, с каменным лицом выслушивала Агнессу, улыбалась очередному смертному или лежала, глядя в стену — я всегда думала о ней. О том, как благодаря ей почувствовала себя по-настоящему нужной, любимой, навеки свободной от одиночества. О том, как счастливы мы были, несмотря на тьму, что нас окружала. Как счастливы и как беспечны. За два с половиной года я привыкла к тому, что дела идут хорошо. Ждала её двадцатилетия как чего-то, что случится непременно, в любом случае, и даже не задумывалась о другом исходе. Она тоже станет бессмертной, и вместе мы сможем всё. Теперь, стоя посреди черепков нашего не наступившего будущего, я ощущала такую необъятную пустоту, с какой не сталкивалась даже в самые худшие времена. Феликс не просто так напомнил о том, что в прошлом мне уже доводилось терять смысл жизни, но разница между двумя ситуациями была слишком велика, чтобы провести параллель. Когда много лет назад Ян бросил меня одну, я чувствовала себя не только опустошённой, но и униженной. Преданной. Использованной. Моя уверенность в его чувствах сильно пошатнулась после того как он, не скрывая своего разочарования, подхватил со стола книгу с обугленными страницами и оставил меня захлёбываться слезами. Обида и ненависть, которые я испытывала тогда, разъедали душу, но давали хоть какой-то стимул двигаться вперёд. С Кристиной было иначе. Я никогда не сомневалась в том, что она дорожит мной сильнее, чем всем вместе взятым миром. Даже в редкие размолвки расстояние между нами оставалось прежним: только протяни руку — и её примут, потому что любят и ждут. Как я могла проститься с этим? Как могла отпустить? Я не могла. Снова и снова возвращалась в наш последний день, воспроизводила его по секундам, вспоминала каждую мелкую деталь, пытаясь понять, в какой момент так страшно ошиблась. Мне хотелось найти ту самую роковую точку, где обрывалась ровная линия и начиналась кривая, где сделанный мною выбор оказывался в корне неверным, где следовало поступить совсем по-другому, и тогда Кристина была бы жива. Эти мысли сводили меня с ума, но я продолжала поиски, напрочь забыв усвоенную когда-то жестокую истину. Прошлое — застывшая картина. Сколько его ни исследуй, в нём уже ничего не изменится. Никогда. Известие об очередной посланнице, которая, возможно, не справится со своей миссией, не вызвало у меня никаких эмоций. Рано или поздно это всё равно бы произошло. Однако, когда Агнесса со свойственной ей самоуверенностью прибавила, что скоро нам придётся потесниться, я едва не впала в истерику прямо за обеденным столом; Феликсу пришлось опрокинуть на меня чашку чая, чтобы дать повод покинуть трапезу. Мне хотелось крушить всё вокруг, хотелось уничтожить этот проклятый дом, сравнять его с землёй, превратить в пепел и развеять по ветру. Здесь появится кто-то ещё. Какая-то особа. Нетрудно догадаться, чью комнату ей отдадут. За минувшие несколько месяцев я так и не набралась духу открыть эту дверь. Вставала посреди ночи, бесшумно преодолевала привычный путь, клала ладонь на ручку и… ничего не делала. Казалось, ещё один шаг — и сердце просто разорвётся на части. Но всё, что находилось в её комнате, теперь принадлежало мне. Я не собиралась оставлять другим даже крохотную частичку наших воспоминаний, поэтому в тот день наконец решилась переступить порог. Думая о боли, которая должна была обрушиться на меня, заставив сжаться в комок где-нибудь в углу, я совсем позабыла о том, какой эффект на моё состояние оказывала Кристина и всё, что хоть как-то соприкасалось с ней. Знакомая обстановка, тишина и едва уловимый аромат любимых ею духов принесли то самое ощущение покоя и безопасности, которого я не испытывала больше никогда и ни с кем. Время ничего не изменило. Я присела на кровать и закрыла глаза, мысленно переносясь в счастливое прошлое, где всё ещё звучал её голос. «Мне тоже безразлично, что она сказала, потому что я и так пошла бы с тобой. Марго, прошу, не спорь. Я хочу быть рядом». Рядом… Она хотела быть рядом. Туман, в котором я блуждала так долго, рассеялся, и от внезапного осознания по щекам покатились слёзы. Любую опасность следует встречать вместе, а не по отдельности. Почему Кристина это понимала, а я, со всем своим прошлым — нет?.. Лёгкий скрип заставил меня встрепенуться, но, увидев вошедшего, я даже не стала делать вид, что не плачу. Феликс прикрыл за собой дверь, осмотрелся, словно озадаченный самим существованием этой комнаты, затем взял одно из небольших бархатных кресел и передвинул так, чтобы сесть напротив меня. — Мне нужно было взять её с собой, — прошептала я, вглядываясь в его лицо в поисках понимания и пока ничего подобного там не находя. — Ты слышишь? Мне нужно было просто позволить ей пойти… Я ведь знала расположение мин. Если бы она была в тот момент рядом со мной, ничего не случилось бы… Мы вернулись бы вместе, понимаешь? — Феликс протянул мне платок, но я с досадой отбросила его, как ненужную тряпку. — Почему ты молчишь?! — А тебе интересно, что я думаю? — вдруг переспросил он и, откинувшись на спинку кресла, испытующе посмотрел мне в глаза. Да с каких пор его волнует, хочу ли я знать его мнение? — Хорошо, Марго. Всё это полный бред. Я замерла и пару раз моргнула, не веря своим ушам. Если он хотел таким образом привести меня в чувства, то манёвр, пожалуй, сработал… Однако Феликс на этом не остановился, продолжая говорить вещи, которые я уже совсем не жаждала слышать. — Ты могла взять её с собой, и случилось бы то же самое. Она могла не ходить туда и всё равно попасть в беду, которую тебе не удалось бы предотвратить, потому что никто, чёрт побери, её не предвидел. Можно вечно тасовать карты, пока не попадётся то, во что ты захочешь поверить, только это будет очередная иллюзия. Очнись наконец и прекрати бегать по кругу. — От последней фразы меня обдало холодом; было в этом «бегать по кругу» что-то омерзительно и пугающе точное. — Понятно, — процедила я, сжимая кулаки и думать забыв про слёзы. — Сначала убеждаешь меня, что Агнесса этого не планировала. Теперь выходит, я не могла предвидеть… Никто ни в чём не виноват, да, Феликс? — Его невозмутимый взгляд только умножал мою перелившуюся через край злость. — Кто ты, демон или треклятый миротворец? — Сейчас я просто тот, кто хочет, чтобы ты воспринимала вещи такими, какие они есть, — серьёзно, но без враждебности ответил он. — И — да, никто не виноват. Это была случайность. — Случайность?! — Я в бешенстве выплюнула слово, которое и так ненавидела не меньше, чем истасканную «жалость» Яна. — Как со Стеллой и детьми, верно? Это тоже была случайность? Лицо Феликса окаменело, а взгляд в одно мгновение сделался холодным и непроницаемым. Выкрикнутые слова будто ударились о стену и вернулись обратно, отравив меня же своей бессмысленной горечью. — Да, — без выражения произнёс Феликс, затем встал с кресла и направился к выходу. Я молча смотрела ему в спину, не в силах издать больше ни звука. — Подумай о том, что я сказал, — не оборачиваясь, добавил он. — Ничего не изменится от того, что ты будешь сочинять красивые истории. Феликс не хлопнул дверью, но я всё равно вздрогнула, точно от удара. «Красивые истории»? Так он назвал мои попытки разобраться, как я могла спасти подругу? Хотя и мне бы не помешало попридержать язык: зачем было трогать его сестру… Я сожалела, что вспомнила о Стелле. Не только из-за Феликса, который в очередной раз стал объектом моего стихийного гнева, но и потому, что теперь сама не могла перестать думать о той давней трагедии, отнявшей у него всё. Мне совсем не нравилась мысль, что ему пришлось пережить нечто подобное тому, что переживаю я. Мы с ним совершенно разные. Ему всё и всегда давалось легко — по крайней мере именно так выглядела его жизнь со стороны. Феликс очень редко говорил о себе. В памяти отчего-то всплыл один из наших ранних диалогов, в котором он поделился своими соображениями относительно Агнессы и её ко мне пристального внимания. «Она догадывается, что в тебе есть нечто, чего недостаёт ей, пусть и не понимает, что. А значит, ты представляешь угрозу. Ей совсем не хочется потерять главенство». Я тогда рассмеялась и заметила, что если она и впрямь опасается за свою власть, то ей скорее стоило бы присмотреться к нему. «Польщён, — Феликс улыбнулся, сентиментально склонив голову. — Но я для неё — открытая книга. Ей просто незачем знать, что она всегда открыта на одной и той же странице». Безусловно, он играет свою роль убедительнее меня, но от этого роль не перестаёт быть ролью… Так ли велика разница между нами, как я привыкла думать? Что, если единственное отличие заключается в том, что среди целого мира не нашлось никого, кто мог прийти к Феликсу и сказать, что в произошедшем нет его вины? У него даже не было сна или видения. Высшие силы не сподобились дать ему хотя бы маленький шанс что-то сделать. И откуда мне знать, сколько раз он задавал себе те же самые вопросы, что сейчас терзают меня? Я покачала головой, всё больше сомневаясь в прежних суждениях. Вдруг Феликс никогда не говорит о своих чувствах не потому, что не испытывает в этом потребности, а из-за того, что его просто-напросто… некому слушать? Он позволял себе проявлять что-то настоящее исключительно со мной и с Кристиной — когда достаточно её узнал. Но её теперь нет, а я задолго до нашего знакомства привыкла жить, вращаясь на орбите своей собственной боли. Интересно, приходило ли ему в голову, насколько всё было бы иначе сейчас, поменяйся мы с Кристиной местами? Как бы сильно она ни тосковала после моей гибели, я не могла вообразить её безжизненным бесполезным существом, в которое превратилась сама. Нет, Кристи была другой. В её картину мира просто не вписывалось, как можно спасовать и уйти, оставив кого-то биться в одиночку. Поэтому она отказалась служить небесам, когда узнала мою историю. На самом деле каждый из нас троих порвал все связи со светом по одной и той же причине: мной и Феликсом пренебрегли, а Кристина просто не захотела этого дожидаться. Пятьдесят, сто, двести лет — ангелов время будто совсем ничему не учит. А я? Чему научилась я сама? Если окончательно сдамся, успокоив себя мыслью, что Феликс сильнее и легко обойдётся без меня, разве поступлю лучше, чем они? Те, кого я презирала все эти годы. — Нет, — сказала я вслух — пустой комнате, всему миру, самой себе. — Никогда. Решение было принято. Я аккуратно сложила платок и поднялась с кровати, чтобы всё-таки заняться тем, ради чего оказалась здесь. Прошлась по комнате, открывая и закрывая нужные дверцы, осторожно выдвигая ящики и забирая бесценные для нас с подругой вещи. Красивый серебряный подсвечник — возле моей кровати стоял точно такой же (по словам Феликса, он украл их специально для нас). Мягкая шаль, которую я подарила ей на девятнадцатилетие. Медальон её матери и ещё один мой подарок, кольцо, были на Кристине в тот день, потому что она носила их не снимая. В нижнем ящике стола лежало несколько листов бумаги — я улыбнулась, узнав на одном из них стихотворение, которое посвятила ей. Дальше, кажется, придуманная нами игра в вопросы и ответы. Я разгладила бумагу, любуясь следующими друг за другом аккуратными строчками — у нас был на редкость похожий почерк. А потом с губ невольно сорвался возглас удивления: на очередном листе красовался набросок, сделанный моей рукой пару лет назад. Я и думать о нём забыла… Вообще-то я не любила и не умела рисовать, но портрет Яна мне удался недурно — вышло куда достоверней, чем то, что изображали именитые художники, вообразив, будто знают, как выглядят ангелы. Лицо его было серьёзным, но задумчивые глаза смотрели без осуждения и презрения. Может, поэтому я и не порвала рисунок сразу. Но потом бы точно порвала и выбросила, если бы кое-кто не спрятал его от меня. Ах, Кристина… Я вгляделась в черты того, кто когда-то занимал главное место в моём сердце, пытаясь понять, что чувствую. Прошло немало времени с тех пор, как мы с ним виделись — все эти месяцы инициатором наших встреч выступал исключительно он, потому что мне было всё равно. Поначалу Ян пытался узнать, не задумали ли мы чего, ведь единственным объяснением моего отрешённого состояния ему представлялся какой-то хитрый план. Я молчала, не желая тратить силы на бессмысленные слова. (Да, Ян, конечно, мы определённо что-то задумали, мы же демоны, если ты не забыл, впрочем, насчёт себя я уже не уверена, не уверена, что вообще существую, но вот Феликс — он точно демон, он скоро придёт за мной, может, тебе лучше задать свои вопросы ему? Я ничего не знаю. Мне тяжело думать. Я просто хотела побыть одна.) Но беседовать с Феликсом Ян желанием не горел, впрочем, как и Феликс с ним. Хотя один раз они вроде как перебросились парой слов — возможно, напарник посоветовал моему бывшему наставнику не продолжать попытки меня разговорить, потому что Ян и правда перестал. Его визиты стали редкими и молчаливыми, но не прекратились. Я не знала, в чём их смысл. Мне на самом деле было тяжело думать. Сложив листы вместе и бережно собрав всё остальное, я переместилась к себе в комнату. Мне так и не удалось понять, какие чувства вызвал у меня образ Яна, зато мелькнула интересная мысль: учитывая моё поведение в течение нескольких месяцев, он вряд ли видит во мне серьёзную угрозу. Глупо было бы этим не воспользоваться, ведь так? Я тщательно перебрала в памяти всё, что слышала от Феликса и Агнессы за последние дни, и, когда фрагменты сложились в чёткую картину, произошло то, чего не происходило уже очень давно. У меня появилась идея. Но мне нужен был Феликс. Идея включала нас обоих, поэтому на следующий день, собравшись и приготовившись, я с нетерпением расхаживала по комнате, дожидаясь его появления. Он должен прийти. Он непременно должен прийти вовремя, потому что в обратном случае мне придётся идти к нему самой и как-то начинать разговор. Мне пока ещё не по силам такие сложные задачи. Я то и дело смотрела на дверь и мысленно посылала Феликсу сигналы поспешить, потому что именно тем утром мне было очень важно, чтобы всё получилось. И волновалась, потому что если бы именно тем утром он осознал, что с него хватит, я поняла бы причину. Время, казалось, решило отомстить за то, как долго я не обращала на него внимания: минуты тянулись медленно, но каждая из них ложилась на сердце камнем. Мне оставалось только надеть серьги, и, когда я уже потянулась за ними, морально готовя себя к тому, что придётся выйти из комнаты одной, дверь, которую я прожигала взглядом последние четверть часа, наконец открылась. Увидев Феликса, я мысленно выдохнула, едва удержавшись от улыбки. Он смотрел на меня с настороженным удивлением, которое было вполне объяснимо, учитывая то, как начиналось наше обычное утро в последние несколько месяцев. Если очередное задание требовало быть на месте в чётко установленный час, Феликс приходил ко мне заблаговременно — чем раньше, тем лучше. Ни днём, ни ночью мне почти не удавалось заснуть, но при этом вытащить меня из постели в любое время суток было делом весьма нелёгким. Я готова была по-детски умолять об отсрочке, как будто эти лишние несколько минут могли чудодейственным образом облегчить мою боль. И на этом трудности не заканчивались: поднявшись, я начинала собираться не сразу и делала всё так медленно, словно не умею пользоваться не то что силами, а просто собственными руками. Могла на неопределённое время застыть перед шкафом, переводя взгляд с одного платья на другое, хотя мне было абсолютно всё равно, в чём идти. Или бесцельно слонялась по комнате с какой-нибудь лентой, напрочь забыв, за каким чёртом вообще взяла её в руки. Ужасные времена. Сам дьявол давно потерял бы терпение. — Доброе утро. — Ты сегодня рано, — вместе со мной заговорил Феликс. По его тону и выражению лица было видно, что он даже не рассматривал возможности оставить меня одну. Без сомнения, мой выбор был верным. — У нас мало времени. — Я застегнула изящную сапфировую серёжку и взялась за вторую, украдкой поглядывая на озадаченного напарника. — Да нет, время пока… — начал было Феликс, но, встретившись со мной взглядом, замолчал и вопросительно приподнял бровь. Я кивнула и, стараясь придать голосу равнодушие, пояснила: — Я проследила за Яном. И почему это прозвучало так нелепо? Мне пришлось прикусить губу, чтобы подавить неуместный порыв расхохотаться. С моими эмоциями явно творилось что-то странное. Однако сейчас нужно было сосредоточиться на деле. — Они неплохо подготовились. — В глазах Феликса тут же зажёгся азарт, и мои губы сами собой растянулись в жестокой улыбке. Хотя мои слова были правдой, шансов у них теперь точно не было. — Но мы… — продолжила я, уже искренне наслаждаясь моментом, — сделаем им сюрприз. Этот его взгляд, безусловно, стоил того, чтобы встать задолго до восхода солнца. — Я жажду узнать подробности, — предупредил Феликс, прежде чем взять меня под руку. — Узнаешь. — Я усмехнулась и, не поворачивая головы, добавила: — И сделай милость, прекрати так на меня смотреть. — Нет-нет, ну что ты… — он заговорщически понизил голос. — Я просто представил выражение его лица, когда он тебя увидит. Я знала, что это не издёвка: мы с Феликсом и об этом говорили. Несмотря на всё, что ему было известно, он все эти годы придерживался мнения, что без меня Ян несчастлив и никогда не сможет быть счастлив. Я не соглашалась, но и не спорила. В конце концов, мой напарник с лёгкостью убедит любого, что луна серая, даже если в этот самый момент она будет сиять в небе ярко-оранжевым светом. Мне не хотелось рисковать. — Нас, — тихо поправила я. Мы посмотрели друг на друга и обменялись теми редкими непритворными улыбками, которые никогда не увидят наши жертвы. — Нас. И мы вдвоём действительно справились великолепно — результат оценила даже Агнесса, хотя без её довольной ухмылочки я бы охотно обошлась. Эта победа, конечно, не означала, что вечером после торжественного ужина я не лежала на кровати, сжавшись в комок и мечтая исчезнуть. Моя тоска никуда не ушла. Я просто поняла, что мне придётся принять её как часть себя, от которой я не могу отказаться. Так же, как я не отказалась бы от дружбы с Кристиной даже ради того, чтобы никогда её не потерять. Несколькими днями позже за завтраком нам предстояло узнать ещё одну новость о юной посланнице. Она провалила целых два задания подряд, но и Агнесса не успела к ней со своими проповедями: после очередной неудачи та не придумала ничего лучше, чем умереть, бросившись с моста. И это ей удалось. Осознав услышанное, я с тревогой посмотрела на Феликса и встретила его такой же обеспокоенный взгляд. «Покончила с собой». «Утонула». Проклятье, разозлилась я, опуская голову над тарелкой. Мы ведь её даже не знали! — Эх, как же жаль, — протянул Феликс всего секунду спустя. — А у меня были на неё такие планы… По-моему, даже стоявшую на столе сахарницу оскорбил его откровенно развратный тон. — У меня тоже, — мрачно пробубнила Агнесса. Мне пришлось сделать глоток отвратительного остывшего чая, чтобы не разразиться хохотом.

00:55

Оказывается, я хорошо помню многое. Я даже вспомнила, о чём думала в тот первый день после гибели Кристины, когда мы с Феликсом сидели на берегу. Прежде чем впасть в забытьё, я задумалась: сколько же их существует на самом деле — способов потерять нечто для тебя ценное? Мне довелось познать два — предательство и смерть, и оба раза я словно сгорела заживо. Неужели это не предел? Тогда вопрос улетучился сам собой, оставшись для меня загадкой, но теперь, спустя годы, думаю, я знаю ответ. Он печален и прост: их бесконечное множество. Способов потерять нечто ценное гораздо больше, чем шансов это нечто ценное обрести. И, вероятно, принимать того, кто всегда рядом, как должное — один из таких способов. Возможно, худший из них. Я бесшумно опускаю левую ладонь на землю рядом с ладонью Феликса, смотрю на наши руки и мысленно обещаю себе не забывать об этом — чем бы ни закончилась эта ночь. А через секунду тихий, едва заметный звук заставляет меня резко вскинуть голову. — Ты слышал? Феликс оборачивается, и я вижу в его взгляде сначала недоумение, а следом что-то похожее на нежелание меня расстраивать. Он ничего не слышал. Но звук повторяется — в этот раз более отчётливо, и теперь я готова биться об заклад, что мне это не показалось. Снова смотрю на Феликса, и мы энергично киваем друг другу, как умалишённые. Обоим не могло почудиться одно и то же. Он сразу же поднимается и подаёт мне руку, а я даже не удивляюсь тому, каким непослушным вмиг стало моё тело: последние несколько шагов даются труднее, чем всё предшествующее ожидание. Мы останавливаемся почти у самого края. Время пришло. Я опускаю глаза, и что-то подсказывает мне, что Феликс слегка перестарался. Под солидным слоем земли не видно ни малейшего движения — не будь наш слух таким чутким, можно было бы решить, что там ничего не происходит. А ей уже нужен воздух. Очевидно, Феликсу приходит в голову та же мысль: он ищет взглядом лопату и хочет нагнуться за ней, но я мягко кладу руку на его плечо, останавливая. — Не надо. Быть может, это глупо, но я думаю о бабочках. О том, что нельзя просто взять и разломить кокон пальцами — даже с благими намерениями, даже если кажется, что час давно пробил. Бабочка, которой не пришлось самой рушить стены вокруг себя, навсегда останется слабой. Чуть помедлив, Феликс выпрямляется и внимательно заглядывает мне в лицо. — Не надо, — негромко говорю я. И он понимает. Мы стоим на краю и всматриваемся в неподвижное чёрное дно, ожидая того, что должно случиться.