Забытые небом

Мы все делаем это первый раз. А если точнее — мы с Феликсом первые в мире, кто проводит подобный ритуал, а Кира первая, кто через него проходит. «Хоть где-то первая», — не преминула усмехнуться она, выслушав наш короткий рассказ о том, как всё будет. Как именно она сможет получить то, чего так и не дождалась в своей уже прошлой жизни. Светлое бессмертие обретают иначе. Ты служишь добру, каждый день и час доказывая, что достоин своего пути, и в какой-то момент, когда небеса наконец тоже готовы это признать, дар вневременности нисходит на тебя сам, коронуя невидимым нимбом. Цена немалая, но дары не забирают обратно. Предпочесть тьму после этого — всё равно что уйти из кондитерской, не расплатившись за очередное пирожное. Просто потому, что тебе больше не сладко. Или ты разлюбил сладкое. Или ищешь свободы, не думая о том, что из одной клетки перелетаешь прямиком в другую… Как бы там ни было, исход один. Даже расколотая пополам, вечность остаётся вечностью. Для меня и для Феликса всё так. Но Кира — особый случай, когда раскалываться было нечему. Её вечность начнётся здесь. Прежде чем различить в окружающей тишине первый отчётливый звук, я не позволяла себе надеяться, что снова увижу её живой. Она умерла на моих глазах, сердце перестало биться, точка. Я должна была быть готовой к тому, что это конец. Быть готовой поднять голову, расправить плечи, вместе с Феликсом придумать, как отвести от нас гнев Агнессы, и без промедлений вернуться к привычной жизни, какой она была до встречи с Кирой. После того как чуть больше четырёх лет назад посланница, чьего имени я не помню, покончила с собой, в свете наступило что-то вроде затишья: чистые души стали большой редкостью, а те из них, что не умирали во младенчестве и не рождались где-нибудь за океаном, оказывались чересчур слабыми, чтобы противостоять злу. Кира с её упрямым, своенравным характером тоже не подавала светлым больших надежд, однако именно ей удалось продержаться дольше своих предшественниц, погибавших в самом начале пути. Несмотря на изрядную долю безрассудства, она вела себя достаточно осторожно, чтобы первое время не попадаться нам на глаза. Конечно, случались и ошибки. Кира не пыталась приукрасить действительность, рассказывая мне о собственных промахах, а я не настолько симпатизировала ей, чтобы искать им оправдания, но и для беспристрастного наблюдателя в них не было ничего фатального. Обыкновенные просчёты новичка. Будь ангелы в состоянии признать, что Кира ошибается не из-за того, что слаба и никчёмна, а потому что от неё, юной и неопытной, слишком многого ждут, ей не пришлось бы выбирать между спасением жертвы и своей жизнью. Но они намеренно тянули с её бессмертием, требуя лучших результатов, а в решающий момент просто бросили на поле боя. Как по-ангельски — сперва разбить, а потом, глядя на уродливые осколки, заключить, что ты изначально была с изъяном. После этого уже невозможно смотреть на себя по-прежнему. Я не смогла. И для Киры случившееся не прошло бесследно: какая-то её часть действительно допускает, что всё дело в ней. Вдруг это она оказалась недостаточно хороша? И кто-то другой справился бы лучше? Я вижу, какое смятение отражается в её глазах, когда что-нибудь идёт не по плану. Замечаю, как совсем незначительная ошибка заставляет её усомниться в своих действиях. Даже в этом «хоть где-то первая» сквозит неуверенность, которой отравил нашу подопечную милосердный свет. Но теперь-то у нас будет достаточно времени, чтобы выбить из её головы эту дурь… И тут я наконец понимаю. Понимаю, почему сейчас, когда я вот-вот её увижу, моё напряжение и не думает никуда исчезать. Я знаю Киру. Ту Киру, которая провела с нами последний месяц — ту, что засыпает с книгой в руках, роняет всё, до чего дотрагивается, стреляет лучше, чем я и так и не научилась играть в «дурацкие шахматы». Но будет ли девушка, восставшая из мёртвых, той самой Кирой? Возможно ли остаться собой после того, как тебя в буквальном смысле закопали в землю? Этого знать я не могу, зато прекрасно осознаю другое: доверять подарочкам тьмы не менее наивно, чем уповать на милость света. Взамен всегда просят больше. Какой же окажется плата за её вечную жизнь? За то, что я перестану вздрагивать всякий раз, когда у неё в руках появляется оружие? Я даже не знаю, будут ли прежними её глаза. Давным-давно, ещё до падения Феликса Агнесса пробовала стирать новым падшим память — чтобы выполняли приказы, не отвлекаясь на постороннее. Способ не оправдал себя и вскоре канул в небытие, но пустые взгляды существ, лишённых собственного прошлого, до сих пор снятся мне в кошмарах. Что, если и Кира… Вот чего именно я боюсь. Что она забудет. Ты придумываешь больше проблем, чем я в состоянии осмыслить, наверняка сказал бы на это Феликс. Молодая здоровая деваха, не то что мы с тобой. С чего ей жаловаться на память? Мне бы очень хотелось обсудить свои опасения с ним и услышать, что я бываю слишком изобретательна; однако время кончилось, от нас уже ничего не зависит, а думать смертельно надоело. И я отбрасываю тревожные мысли, позволяя себе просто погреться в воспоминаниях, каждое из которых вызывает невольную улыбку. Мы сидим за столом, Феликс строит гримасы, пародируя отчитывающую нас повелительницу; я не реагирую, а Кира рядом со мной из последних сил пытается замаскировать смех кашлем, пока чай на самом деле не попадает ей не в то горло. Мы втроём в гостиной, Кира оживлённо спорит с Феликсом, настаивая, что Хитклиффу стоило бороться за свою любовь к Кэти, и, хотя это чепуха, наблюдать за ними столь увлекательно, что я успеваю съесть несколько шоколадных конфет, прежде чем вспомнить, что еда уже давно не входит в список моих привычек. Вечер, когда Кира впервые приобщилась к вину: уже через полчаса она засыпает, положив голову мне на плечо, а сидящий напротив нас Феликс издевается как только может. «Марго, тебе удобно так сидеть?» «Рука не затекла ещё, нет?» «А давай потанцуем?» «Милый, давай потанцуешь ты, а мы на это посмотрим?» — сладко улыбаюсь я, не думая сдвигаться ни на дюйм. Пытаться держать Киру на расстоянии оказалось примерно тем же, что просить нашего напарника не шутить на поминках: бесполезно и как-то не особенно хочется… Я всё ещё в гостиной, раздумываю, как бы изловчиться и запустить в названого супруга бутылкой, не потревожив спящих, — поэтому немало удивляюсь, когда вполне реальный Феликс касается моей руки и делает шаг назад. Невольно отступаю вместе с ним, освобождая пространство перед собой, и только в этот момент настоящее полностью завладевает моим вниманием. Она похожа на ангела — видавшего лучшие времена, перепачканного землёй и кровью, дрожащего, кашляющего и жадно хватающего ртом воздух, но всё-таки ангела. Я была против белой сорочки, только кто меня спрашивал? Старые привычки живучи. Хвала преисподней, не только они. Совершенно нормально, что ей требуется время сориентироваться в пространстве, осознать, где она и как здесь оказалась — и я терпеливо жду, когда смогу увидеть её глаза. Она выпрямляется, убирает от лица загораживающие обзор пряди и, оглядев себя, пытается стряхнуть с некогда белоснежной ткани остатки земли. Затем бросает эту, в общем-то, бессмысленную затею и наконец поднимает голову. Замечает нас, даже делает шаг вперёд, но то ли вокруг слишком темно, то ли я недостаточно стараюсь, растолковать выражение в её глазах мне не удаётся. «Кажется, помнит», — только и проносится в голове. Кира медленно переводит пристальный взгляд с меня на Феликса и обратно. Не молчи, мысленно обращаюсь я к напарнику. Ну давай же, пошути, скажи хоть что-нибудь, ну. — Так и что у нас с лицами? — как ни в чём не бывало интересуется бывшая покойница с каплей сарказма в голосе. На мгновение морщит лоб, изображая задумчивость, затем насмешливо закатывает глаза. — Неужели думали так просто от меня избавиться? Порой я совершаю поступки, которых сама от себя не жду, даже в последнюю секунду не предполагая, что собираюсь сделать. Совсем как сейчас, когда, преодолев разделявшие нас пару шагов, едва ли не рывком притягиваю Киру к себе. Она мгновенно обхватывает меня руками в ответ, словно ничего другого не ждала, и стоять так близко, прижимаясь щекой к моим волосам — и есть то, ради чего она выбиралась из добросовестно вырытой для неё могилы. Отстраняться не хочется: её глубокое дыхание и частый стук сердца слишком прекрасны, чтобы перестать их слушать по доброй воле. — Мы едва друг друга терпим, — прикрыв глаза, тихонько напоминаю я. — Сама знаю, — огрызается Кира и ещё крепче сжимает меня в объятиях, отчего я едва не охаю. Сил у неё явно прибавилось. Когда мы нехотя отступаем друг от друга, мои щёки слегка ноют от непривычно долгой улыбки. Нахожу взглядом Феликса и не могу припомнить, когда в последний раз видела его таким… счастливым? Впрочем, радостное выражение лица быстро сменяется самодовольной ухмылкой. — Знаю, знаю, я лучший муж на свете и всё в таком духе… Только давай в этот раз без объятий, ты вся в земле, — он отступает на полшага и шутливо выставляет ладони перед собой, защищаясь от воображаемой угрозы. Кира, для которой это всего лишь очередная его причуда, досадливо цокает языком, а я смеюсь, потому что поняла, на какой случай так бессовестно намекает Феликс. Да, в тот день «без объятий» действительно не обошлось. Я люблю это воспоминание не меньше, чем само место, с которым оно связано. Надо будет рассказать Кире подробнее — теперь уже можно… Стоял холодный май позапрошлого года; мы с Феликсом и Агнессой пару недель как переехали из прежнего дома в другой — тот, что занимаем и поныне. После обыкновенного семейного завтрака повелительница отбыла по каким-то одной ей ведомым делам, а мы с напарником, ничем не занятые, остались одни в нашем новом жилище. Я была не против переезда, но и большого энтузиазма не проявляла: мне было достаточно просторных покоев в восточном крыле, которые я смогла присвоить, и богато обставленной гостиной, в отсутствие Агнессы вполне пригодной для отдыха. Феликс же исследовал весь дом и округу с таким усердием, точно рассчитывал отыскать какой-то древний артефакт. Ну а если отбросить излишнее ехидство, он на самом деле пытался сделать место нашего пребывания уютнее. И не только для себя. Между тем, мои планы на начавшийся день были предельно просты: «Граф Монте-Кристо», вино и совершенная тишина. Феликс прекрасно знал, как я предпочитаю отдыхать, и без необходимости не посягал на это время; поэтому меня не очень-то обрадовало, когда меньше чем через полчаса после ухода Агнессы он снова нарисовался в гостиной с неожиданным намерением вытащить меня в сад. Мне хотелось спокойно почитать, пока наша «дочурка» не вернулась и не сделала этот дом самым невыносимым в мире местом, но Феликс настаивал, что я непременно должна что-то там увидеть. «Пойдём, Марго, ты не пожалеешь», — таинственно заверил он, и я со вздохом отложила книгу, предупредив, что если это окажется какая-нибудь ерунда, то пожалеть придётся ему. А в том, что так и будет, я почти не сомневалась. — Вот, — торжественно изрёк он, когда мы, судя по всему, оказались на месте. Я внимательно оглядела беседку, в которую Феликс зачем-то меня привёл, и, не найдя ничего примечательного, вопросительно посмотрела на него. Напарник указал на перила, пышно увитые каким-то садовым растением с мелкими фиолетовыми цветами, и похвастался: — Я посадил их вчера. Я вгляделась в лицо Феликса, сильно подозревая, что надо мной попросту издеваются. Однако против этого свидетельствовала его уж слишком довольная, даже гордая улыбка. Мой взгляд снова скользнул по густой листве, из-под которой едва виднелись белые каменные балясины. Да, выглядит так, будто растение здесь не первый год, но… серьёзно, этим он рассчитывал меня впечатлить? Плохи наши дела. — Чудесно, — скучающим тоном прокомментировала я. — Может, сможешь таким же способом приблизить смерть демона? Разумеется, я имела в виду Агнессу. Со временем её кончина вновь стала казаться мне более привлекательной, чем моя собственная. Феликс понимающе усмехнулся: — Смерть вряд ли, но… — он вдруг прервался, будто вспомнив какую-то деталь, а следом выдал: — Понюхай их. Я изумлённо вскинула брови, однако на лице напарника не дрогнул ни один мускул. — Марго, просто понюхай цветы, — с лёгкой досадой повторил он. — Это важно. Я покачала головой, но всё-таки наклонилась над перилами, с опасливым интересом приблизив лицо к яркому цветку. Медленно втянула носом воздух. Потом ещё раз… Понятно. — Да они ведь не пахнут! Идиот несчастный, — распрямившись, выругалась я, хотя помимо досады испытывала и некоторое облегчение. Уж лучше дурацкие розыгрыши, чем неизвестно откуда взявшаяся внезапная страсть к садоводству. Я ничего не имела против цветов, но если умом тронется Феликс, что тогда делать мне? — Почти, — невозмутимо поправил он и, не дав мне возможности поинтересоваться, к какой из прозвучавших характеристик относилось это «почти», продолжил: — Для нас с тобой да, почти не пахнут. А теперь угадай, у кого… нет, у чьего физического тела жуткая непереносимость именно этого сорта? — Ну конечно. — Я невольно издала смешок: до того абсурдными мне показались эти слова. И как ему такое в голову пришло? — У Агнессы. Непереносимость цветочков, да. — Ещё какая. Помнишь, на прошлой неделе мы с ней были в гостях у этих… как их… — Витте? — автоматически слетело у меня с губ. Они правда туда ездили — я помнила это потому, что мне посчастливилось остаться и в кои-то веки провести спокойный день в одиночестве. — Точно, — Феликс кивнул, и я поймала себя на том, что уже внимательно прислушиваюсь. — Хозяева дома, конечно, так себе, но сад у них великолепный: качели, фонтаны, оранжерея… Нас пригласили выпить чаю на террасе, а там буквально всё в этих миленьких цветах. Она, естественно, попыталась это скрыть, но ты же знаешь, какой я наблюдательный. — Попыталась скрыть? — Я поморщилась, не поспевая за собственными мыслями. Мне доводилось наблюдать подобное: чихание, кашель, слезящиеся глаза… Однажды на балу какая-то почтенная дама едва не задохнулась насмерть, и виноваты, кажется, тоже были цветы. Но чтобы Агнесса?.. — И ты посадил их здесь… Феликс выжидательно улыбался мне, будто поощряя думать дальше. Было кое-что, что мы оба давно знали о своей повелительнице: ей нравилось казаться неуязвимой. С удовольствием используя чужие слабости, свои собственные она предпочитала хранить в строжайшем секрете. А ещё мы знали, что некоторые вещи Агнесса понимает слишком буквально. Если у неё проблемы с какими-то цветами, она ни за что не допустит, чтобы кому-нибудь стало об этом известно. Тем более нам, её подчинённым. Нам и так ничего не известно: когда нужно, Феликс отлично умеет прикинуться глухим и слепым. Значит… значит… Она просто сюда не сунется. — Прекрасное место, не правда ли? — жизнерадостно заключил мой напарник. Вот тогда-то я и бросилась ему на шею. Безотчётно, от избытка самых разных эмоций — никто не сходит с ума, Агнессе угрожают крошечные цветы, эта беседка наша, обо мне позаботились… Я была благодарна Феликсу за то, что он со мной, была тронута его необычным жестом и впервые за долгое время испытывала такую сильную, неподдельную радость просто от чьего-то присутствия рядом. Едва ли всё это было возможно выразить словами. И, сколько бы Феликс ни сыпал шуточками, я хорошо помню, как после секундной заминки его руки бережно и крепко обхватили меня, приподнимая от земли. Мы оба нуждались в чём-то настоящем посреди бесконечного моря лжи, и это была наша общая, самая большая тайна. Разумеется, позже, когда первоначальный восторг поутих, я не могла не подумать о том, что при желании Агнессе не составит труда уничтожить и эти цветы, и само строение, да и весь сад в придачу. Но расчёт Феликса не подвёл: в двух оставшихся беседках были посажены другие похожие цветы, и вскоре я убедилась, что повелительница может спокойно присоединиться к кому-то из нас в ближайшей к дому или в самой дальней, среднюю же будто нарочно не замечает. Мы с напарником пользовались всеми тремя, ничем не выделяя конкретную, однако, если нам требовалось обсудить что-то действительно важное, выбор был очевиден. Порой мне ужасно хотелось позабавиться — например, с утра щедро украсить цветами свою причёску или бросить пару лепестков в чайник, — но благоразумие всегда побеждало. Я не могла рисковать таким необыкновенным подарком — местом, куда она никогда не придёт. Вполне понятно, почему тот порыв стал для Феликса большой неожиданностью: подобное поведение мне совсем не свойственно. Не в моих правилах дотрагиваться до кого-то, кто не является очередной жертвой, о которой через пару часов я и не вспомню. Объятия, поцелуи, даже простое соприкосновение рук — в былые времена эти вещи много для меня значили, однако с тех пор обесценились настолько, что мне проще переломать себе пальцы, чем коснуться того, кем я по-настоящему дорожу. Что ж, сегодня, как и тем майским утром, все правила могут отправляться к чёрту. Кстати, нам и самим уже пора — с этой мыслью я беру Киру за руку, но, прежде чем она успевает обхватить мою ладонь, чувствую, что её пальцы совершенно заледенели. Так не пойдёт. Остановившись, стягиваю с себя тёплую вязаную шаль, и накидываю на её дрожащие плечи. Кира вяло протестует, заставляя меня усмехнуться. Тоже мне скромница. — Мне не холодно. Идём. Слегка тяну её вперёд, а Феликс безо всяких шуток подаёт мне руку, за которую я охотно хватаюсь, пока кому-нибудь не пришло в голову, что дорога слишком узкая для нас троих. Мы будем идти именно так и никак иначе. К счастью, мои спутники не возражают, и вскоре я ловлю себя на том, что по-настоящему наслаждаюсь нашей странной прогулкой. Теперь я даже рада тому, что не прибегла к помощи снадобий: сквозь плотный искусственный дурман никогда не пробиться такому тонкому и невесомому ощущению, которое прямо сейчас струится по моим венам. Почему же мне так хорошо? Я лениво раздумываю об этом, подставив лицо прохладному ночному ветру и наблюдая, как сквозь темноту неба одна за другой проступают звёзды. Да, такое ещё никому не удавалось, а мы смогли. И, хотя никто и не подумает признавать это вслух, свет вместе со всеми его служителями снова крупно просчитались. Я очень люблю напоминать Яну, сколь шаткую позицию занимает добро, на которое он поставил то, что принадлежало не только ему одному. Всё это, безусловно, имеет для меня значение, и, когда пораженческие мысли в очередной раз атакуют мой разум, именно эти истины послужат мне щитом. Однако сейчас дело не в них. Не в самом факте победы, не в возможности доказать что-то ангелам или самой себе. Дело в тех, чьи руки я держу — не ради роли, а потому что мне действительно этого хочется. В тех, кто разделит со мной и триумф, и поражение, кто способен понимать меня без слов и благодаря кому я чувствую, что в моём сердце всё ещё остаётся что-то живое. Ни свет, когда-то породивший нас, ни тьма, связавшая наши судьбы, не изменят самого главного. Мы вместе. Мы — семья. И только нам решать, что это значит на самом деле.