Voices

Чудовище

Монстр во плоти

Сгинь во тьме

Ты никому не нужен

Ты убьешь их всех Ты только и можешь, что поглощать других

Ничтожество

В тебе никто не нуждается

Сплошное разочарование

Умри уже

Тебе никогда не стать ровней брату

Сдохнешь в одиночестве

Несущий смерть Бесполезный

Зачем ты был рожден

Ходячее проклятье

Иногда они приходят ночью, иногда днем. Но они неизменно возвращаются. Их не прогнать навсегда. Они преследуют, прячутся в тенях сознания, шепчут. Порой так громко, что в ушах начинает звенеть и не слышно ни звука, кроме вездесущего шепота. Голоса шепчут гадости, пытаются свести с ума, обвивая разум. Тьма. Она разрушает. Вязкая и бесконечная. Просачивается под кожу, связывает по рукам и ногам, тянет в бездну, сверлит голову до приступов безумной мигрени, когда единственное, что ты хочешь, это разбить голову о ближайшую твердую поверхность, чтобы это прекратилось. Она вокруг. Везде. Вьется, идет по пятам. И пытается закрыть собой единственный лучик света, столетиями¹ просачивающийся сквозь густую и мрачную пелену мироздания. Каждый раз оказывающийся рядом, чтобы успокоить. Чтобы заверить, что все шепотки тех противных голосов – чистая ложь. Он – яркая луна на ночном небе, он – яркий огонек в фонарике, освещающий потаённые уголки сознания. И он, кажется, не померкнет за всю их долголетнюю жизнь, которая очевидно скоро станет их личным проклятьем. Его голубые глаза так ярко сверкают, что могли бы заменить сотни тысяч фонарей. Ослепительная улыбка стала настолько родной, что, казалось бы, без нее уже не прожить. Руки нежнее хлопка уже привычно стирают с бледного лица кровавые слезы. А тягучий и сладкий, словно карамель голос тихо просит не верить гнусным голосам, называя по уже будто бы чужому, забытому имени. Ненавистного, словно насмешка... Но из его уст оно звучит приторнее меда. Бледные трясущиеся от припадка руки путаются в волосах цвета соломы, слегка оттягивая пряди. Все вокруг казалось нереальным, темным. И только своя кровь на лице и руках брата была ярко-алой. А может и не своя... Он же не мог навредить ему, верно...? Он всегда боялся покалечить брата. Затушить этот огонек своими же руками. С самого детства это был один из страшнейших кошмаров: все во тьме, его собственная комната, куда уже не проникает лунный свет, и Ву лежит на полу. Каждый раз его раны разные: то темные следы от тонких пальцев на шее, то окровавленное кимоно, скрывающее рваную или колотую рану, то изуродованное тело, то вскрытые словно когтями или клыками дикого зверя вены. Его собственными ногтями и зубами. Порой это происходит на разных локациях их дома или в разное время. Иногда даже видится отец в дверях спальни, а в его глазах страх и отвращение. Он кричит, что его старший сын монстр и пытается прогнать или убить. И только одно остается неизменным: ладони и собственное кимоно залиты чужой кровью. Той, которую он панически боится видеть даже на поле боя. После кошмара он просыпается в холодном поту, лицо залито слезами и иногда кровью из царапин от собственных ногтей, а тело все еще сковывает животный страх. Горло саднит, и он не может понять, почему. Но как только живой и здоровый юноша прибегает в спальню и застает своего старшего брата, сжавшегося от боли и страха, приходит понимание, что все это время он просто кричит. Кричит так, словно что-то внутри сломалось. Словно в тело вонзили тысячу самых тупых клинков. Отчаянно, дико, истошно вопит, закрывая собственные уши или глаза от только что увиденного и услышанного. Голос срывается и переходит на хрип. И неизменно это происходит как будто впервые. Казалось бы, они были выращены воинами, они не должны бояться ни крови, ни ран, и должны понимать, что другого в любой момент могут убить. Но они одно целое, несмотря на различия. Создание и разрушение испокон веков были одним целым. Гармадон до сих пор помнит самый первый раз, когда жизнь младшего висела на волоске. Их рефлексы не должны были позволить этому случиться. Но предатель напал из-за спины, и Ву подставился под удар. В то же мгновение вернулись и голоса, вновь отчаянно шепча, какое он ничтожество, раз позволил этому произойти. Брат упал на колени, захлебываясь кровью, вокруг нарастал шум, который, однако, не заглушал голоса в голове. Предатель решил, что сможет убежать, но был остановлен другими Мастерами из Альянса. А он стоял. Неподвижно, как статуя. Все тело сковало, страх пережимал горло, не позволяя ни двинуться, ни вдохнуть. В конце концов все закончилось хорошо: Ву остался жив благодаря тогдашнему Мастеру Воды, а предатель сурово наказан. Но вид крови, капавшей изо рта Ву, пачкавшей черно-белое кимоно, и его тускневших глаз остался в памяти навеки. А голоса продолжали напоминать при каждой возможности о том, что, из-за его секундного промедления, тогда мог умереть самый дорогой человек. И сейчас они вновь напоминали об этом. Скребли по черепной коробке, шипели. Приступ никак не прекращался, пусть и стал легче. Тогда Ву взволновался всерьез. Кровь продолжала литься по лицу из глаз, носа и рта, заставляла давиться ею. Левая рука, на которой по сей день виднелся укус проклятой змеи, была будто бы охвачена адским огнем, не желавшем потухнуть. Кровь из раны стекала на пол, оставляя лужицы. Когда он успел оказаться на полу? Замешательство. Страх. Страх. Страх. Первобытный страх. Ужас. Паника. Боль. И тьма. –...Ну очнись же, прошу! - послышались обрывки фраз, которые братец уже звонко кричал от безнадежности. Узкие зрачки наконец поднялись вверх посмотреть на испуганное лицо брата, но все еще как будто смотрели сквозь него. – Гэгэ², почему ты не реагируешь?! Прошу тебя, я здесь, очнись! Они все лгут. Послушай же меня! Из голубых глаз покатились слезы. Они соприкоснулись лбами, и он продолжал тихо умолять брата очнуться. Пара капель упала на чужие щеки, смешиваясь с кровью. Свои пальцы все еще путались в родных, пахнущих жасмином и локвой³ волосах. А кожа все еще пахла чаем Улун. Эти запахи заставили голоса отойти на второй план. Радужка снова начинала приобретать свой истинный каре-янтарный оттенок. Он чувствовал, как в горле нещадно запершило, но, кажется, испорченная кровь начинала отступать ненадолго. Ее все равно придется выплюнуть, иначе она отравит организм. Спустя пару минут, когда тело перестало колотить, как в дикой лихорадке, он решил хоть что-то сказать, чтобы успокоить рядом сидящего юношу. Ладони выпутались из волос и легли на щеки, вытирая соленые слезы. – Ты разрываешь мне сердце, когда плачешь... - голос все еще был ломким и хриплым, а во рту был отвратительный вкус железа. Младший открыл глаза, встречаясь взглядом с братом, и кинулся обнимать его, что-то бормоча под нос о том, как он рад. Где-то внутри разлилось приятное тепло. Голым плечом чувствуется мягкий хлопок чужого кимоно. Мягче, пожалуй, только объятья. Они отстранились друг от друга. Ву взял руки старшего в свои ладони, белым рукавом вытирая с них кровь. – Я так испугался. Ты совсем не откликался! Я сижу с тобой уже, наверное, целую палочку жасмина!⁴ - в тихом голосе слышно облегчение. Свой собственный все еще разбит. К горлу снова начала подступать кровь. Омерзительная, испорченная. Гармадон вмиг отодвинулся от Ву, чтобы не запачкать того еще больше. Несмотря на ужасный вкус и запах, тело стало легче. Братец только медленно поглаживал его по спине, позволяя наконец очистить организм от дрянной жидкости. Утром. Всё утром. –...Ты всегда приходишь, если мне нужна помощь... Спасибо, Лютик⁵, - Гармадон положил голову на плечо брата, хрипло выдыхая и приподняв уголок губ. – Как ты? Они ушли? Что-нибудь болит? Ох, конечно болит, какой глупый вопрос. Позволь исцелить тебя. Ладони и глаза Ву начали искриться теплым золотистым светом, когда старший прервал его. – Пока ты держишь меня за руки, у меня ничего не болит, - с болезненной улыбкой прошептал он, немного меняя наклон головы и зарываясь носом в основание шеи младшего. Такой милый сердцу аромат... Вправду забываешь обо всей этой адской боли. – Ох, гэгэ... Ты очень устал, тебе лучше лечь спать. Все еще ночь. Ву взял в одну руку обе ладони брата, а второй погладил его по голове, накручивая на указательный палец прядку коричневых волос. Чужое дыхание щекотало шею, а вокруг было по-домашнему тепло, несмотря на осеннюю пору за окном. – Я не смогу уснуть в ближайшее время. Они все еще здесь, я слышу их. Но если ты останешься со мной сегодня... Усталость сразу же навалилась на плечи и голову, конечности потяжелели, хотелось спать. Однако если сейчас лучик уйдет, то тьма вернется. Она достанет его. Ночь – ее время. – Как скажешь, - согласился Ву. Они вернулись на постель. Сияние родных глаз рядом и запахи позволяли чувствовать себя в безопасности. Гармадон прижался к брату, вновь зарываясь носом ему в плечо. Тепло, надежно. Живо. Голоса начали отступать, понимая, что эту битву им не выиграть, и вскоре исчезли совсем. До ближайшего приступа. Сон взял верх, и старший быстро уснул, расслабившись в чужих руках. Но тому не спалось. Вина за укус, произошедший ещё в далеком детстве и имевший вот такие кошмарные последствия, все еще терзала его. Пусть брат повторял из раза в раз, что это не его вина, он продолжал так думать. Если бы он сам пошел, если бы не струсил, если бы они рассказали отцу, если бы его нашли раньше... Если бы, если бы, если бы...! Это слово мучило его. Слишком много переменных, из которых вытекли бы свои последствия. И был ли там этот хороший вариант? Имеют ли они вообще право на счастливый конец..?