Наследники теней

      Лин впервые тяготится поездкой к близким. Он выходит из офиса, когда звонит дядя Цзян с предложением перенести ужин: синоптики пугают штормовым предупреждением, а «Усянь ни разу не важная птица, чтобы мчаться к нему в такую глушь!». И тут верх берёт не врождённое ослиное упрямство — помноженное на Дома Цзинь и Цзян, — а обязательства, которые глава Дома Цзинь взвалил на других людей.       Лин выезжает из города, и дождь перерастает в водяную стену.       К двадцати восьми годам глава Дома Цзинь кажется разучился плакать. Хотя порой, как сегодня, где-то глубоко в душе скребёт и разрывает, и погода соответствует состоянию на все сто. «Вот так и погибают герои каких-нибудь сопливых мелодрам», — Лин сжимает губы и злобно впивается в руль, до рези в глазах всматривается в размытую дорогу. Дворники, гипнотизируя, шпарят как заведённые.       Только вот он не герой мелодрамы, да и если начистоту (врать себе Лин тоже разучился) — никто по нему и не поплачет. Ладно, дядя Цзян. Но тот уже и так седой по его милости, куда уж больше? Инфаркт миокарда? Ну… Усянь устроит шоу. Если Цзян не переломает ему ноги раньше.       Размышления о собственной кончине и похоронах забавляют. В его возрасте у родителей уже был он, хоть матери с отцом уже и не было. Усянь успешно руководил студией, принял участие в безумных экспериментах брата и сестры Вэнь; господа Лани имели вес и имя, а Лань Сичэнь и огромную историю группы за плечами; дядя Цзян успел создать с нуля свою империю и вырастить такого никчёмного балбеса, как Лин. Никчёмность. Почему-то это словечко подкрадывается, рассеивается чёрными птицами, которые клюют тебя изо дня в день. Скажи Лин кому-нибудь об этом, тот бы рассмеялся ему в лицо — зажравшийся мажор! Ведь он — как и дядя Яо, между прочим, — к двадцати восьми годам и женился, и возглавил Дом Ланьлин Цзинь. И всё равно почему-то этого недостаточно.       На подъезде к Пристани дождь едва шелестит в листьях деревьев, срываясь на крышу машины тяжёлыми каплями. Словно кто-то заговаривает стихию. В глубине леса мерцают, приветствуя молодого господина, разбросанные тут и там фонари, что освещают прогулочные тропы, на которых в безумную рань можно встретить Сичэня на пробежке. Это, кстати, его нововведение: опутать лес Пристани дорожками и настилами. Видимо, даже его терпение где-то закончилось, когда глава Цзян в очередной раз пришёл после прогулки с Леди угвазданный как поросёнок. Лин усмехается воспоминаниям. О лучшей Госпоже Пристань и мечтать не могла.       Гравий шуршит под колёсами — и вот из-за поворота на холме, отражаясь в тихой глади озера, выступает главный дом. Через огнеупорное стекло со стороны улицы виден жар камина в гостиной, что укутывает дом в оранжевое тепло, освещая террасу и выход к воде.       Лин выводит машину на гостевую парковку. Впервые он не хочет видеть этих людей. Но Лин уже не мальчик, что может запереться в комнате с воплем «уходи» и представить, что весь мир падёт к его ногам. Мир растоптал его мать. Отца. Дядю. А теперь Лин растоптал себя сам.

***

      Невозможно противиться теплу этого дома, и Лин ускоряет шаг. Он опоздал на ужин, а оттягивать неизбежное бессмысленно. Финик — толстый (хотя дядя Цзян говорит, что крупный!) пемброк триколор с рыжей короной ушей и штанцами, белыми «перчатками» и манишкой, оповещает о прибытии гостя звонким лаем. Комом скатывается Лину под ноги. Встаёт нетерпеливыми лапами на бёдра и мило виляет попцом — хвост Финику купировали в щенячестве.       Лин стягивает ветровку, отмечая, что кане-корсо Леди нигде нет, значит, с дядей наверху занята важными делами: она всегда и во всём деловито и с достоинством сопровождает хозяина. Если Фея и была когда щенком, то Леди, похоже, уже родилась леди — важной домоправительницей. «Скорее уж нянькой для главы Цзяна», как шутит Усянь.       Сквозь заливистое приветствие Финика до Лина доносится мягкий звук флейты — убаюкивает, разгоняя печали. А может, и вправду это она разогнала тучи? Лин заходит в гостиную, и Лань Ванцзи, сидящий с альбомом репродукций на коленях в кресле, приветствует его лёгким поклоном. Лин так же безмолвно отвечает и не может сдержать улыбки, когда даже Финик притихает и, деловито покрутившись, пристраивается комочком у ног Лань Ванцзи, уложив коржачью жопку на ступни холодного небожителя в белоснежных домашних туфлях.       Усянь сидит по-турецки среди подушек на тахте без спинки; волосы, которых ещё не коснулась седина, привычно разметались по плечам, пальцы — поблёскивающий хром и живая плоть — порхают над флейтой: воистину нет предела ни совершенству, ни прогрессу. Усянь не сбивается ни на лай, ни на приход племянника, которого не видел целую вечность. Несмотря на внешнюю безалаберность, рассеянность, Усянь умеет концентрироваться. Это качество, которое Лин едва ли замечал в дяде будучи ребенком, с годами подкупало и восхищало всё больше. Это не бездна терпения, свойственная братьям Лань, и не горячечная упёртость, которая течёт в его с дядей Цзяном венах, но талант растворяться в процессе. Когда Усянь ел, он ел! Если он творил, то был не здесь, не сейчас! Ну и, кажется, вся Поднебесная в курсе, как дядя отдаётся плотским утехам!       Лин закатывает глаза, и музыка обрывается.       — А вот и наш дорогой племянник, — Усянь улыбается и протягивает левую руку для объятий, вся кисть покрыта замысловатым узором — мехенди?       Лин не отстраняется: в детстве он брыкался, огрызался и всячески избегал этих странных порывов. Сегодня…. Сегодня такие моменты искренней нежности слишком редки.       Усянь мягко похлопывает по спине расписанной рукой. Каждый год Лань Ванцзи с Усянем обновляют клятвы, странствуя по миру. На днях они вернулись из Индии.       — Где-то тут должна быть корзинка со змеями, — усмехается Лин.       — Хм, — Усянь прищуривается, глядя за спину Лина.       — Или кальянные клубы дыма.       — Цзян Чэн запрещает курить в его доме. Ну, кому дороги ноги.       — Он забыл, как готовил мне завтраки, прикуривая от плиты?       — Я всё слышу! — Цзян спускается со второго этажа в сопровождении Леди. Финик радостно бросается хозяину под ноги, предлагая всего себя, и Чэн ласково треплет эту искреннюю подлизу за ухом. Леди чинно отводит взгляд, и в такие минуты Лин готов поклясться — умела бы, закатывала точно так же глаза, как и глава Цзян.       — Можно было и не дёргаться в такую срань, — бурчит дядя, но Лин слышит: чего так поздно? — Доехали как?       — Так распогодилось же, — Лин гладит Финика, который внезапно вовремя оказывается у его ног; у этого спасительного лизуна глаза чистое золото, совсем как у Лань Ванцзи.       — Госпожа Цзинь? Ей разве не надо помочь с верхней одеждой? — Чэн отправляет рукой Леди на место, и та с достоинством проходит на лежанку.       У Финика жёсткая шерсть. Это потому, что он много времени проводит на свежем воздухе. В неё приятно зарываться пальцами — густая, тёплая. А вот камин почему-то не греет, хоть и полыхает вовсю.       — Она не смогла, — говорит Лин золотым глазам Финика.       — Вот взбалмошная баба! Ладно, есть пошли, а то там уже остыло всё.       — У тебя стол с подогревом, — Лин поднимается, отряхивая руки о брюки.       — Иди руки мыть!

***

      Лин уже и забыл, каково это, когда всё не перебивает запах фиалок, роз, удушливых лилий, сладкого парфюма. В гостевой ванной пахнет деревом, можжевельником с кислицей. Закрывает глаза, делая глубокий вдох. Цзян имеет право злиться и на него, и на Инъюэ. Пять лет брака — и жена только сейчас решилась сесть за стол переговоров, дружить семьями — или как там у нормальных семей принято? Лин не знает — у него никогда не было нормальной семьи. В отличие от супруги: любящие отец и мать, да семь младших сестричек в придачу, не считая самой Инъюэ и старшей из сестёр. Его супруга — вторая из девяти дочерей. И пожалуй, большая дружная громкая семья, где Лину был рад каждый и каждая без исключения, его и подкупила. Хотя, конечно, нет. Ведь сначала он встретил Инъюэ, а потом познакомился с её семьёй. И то, что могло оттолкнуть, пленило Лина. Это было интересно. Иначе. В какой-то миг он стал и любимым сыном, «которого так и не случилось», и долгожданным старшим братом. А потом, в один из дней (Цзян Чэн бурчал, что не иначе как насмотревшись на Цзинъи, который уже на втором курсе успел и ребёнка завести, и жену бонусом) Лин стал мужем.       — Тёплые полотенца. Привет, — Сичэнь протягивает полотенца. В принципе это было необязательно.       — Привет. Я не промок, — Лин вытирает руки. — Но спасибо.       — Ты приехал вовремя. Мы делали доставку из любимого ресторана Инъюэ, но её задержали из-за погоды.       — О… Не стоило так заморачиваться.       — Это Чэн настоял.       — Понятно.

***

      Хоть стол и ломится от королевских яств, Лин с Усянем обильно сдабривают уникальные блюда специями. Да и явно дядя Цзян разошёлся не для приветствия любимого братца. Инъюэ не может есть острое, поэтому и рестораны с кухней под её желудок можно пересчитать на пальцах одной руки, а хорошие — и того меньше. Покидая Америку, где они оба познакомились и учились, Инъюэ сокрушалась больше всего по кухне. Но Лин поклялся: его невеста, а в будущем и жена, никогда не будет испытывать недостаток в хорошей кухне — для неё будут трудиться лучшие повара. Теперь вся домашняя еда Лину кажется пресной.       Говорит в основном Усянь — о делах на студии, о путешествии, о возобновлении клятв и как Лань Ванцзи притирался к индийскому колориту. Говорит так задорно и ярко, что у Лина в глазах щиплет — то ли от специй, от эмоций, или от слёз, что вот-вот брызнут из глаз, — и он прикладывает ладонь то ко рту, то к глазам. И даже ненавистный вечер складывается как нельзя лучше, как внезапно Цзян спрашивает:       — Лин, где твоё кольцо?       Лин застывает с ладонью у губ, скрывая кривую усмешку.       — Потерял. А вообще… Странный вопрос от человека, партнёр которого до сих без кольца.       — Цзинь Лин… — шёпот дяди больше походит на рык.       — Лин, если у тебя не сохранился контакт ювелира, что делал вам обручальные кольца, могу посоветовать одного человека. Потрясающий мастер, — говорит Сичэнь.       — Не стоит. Я развожусь.       Повисает молчание. Даже Цзян молча откидывается на спинку стула. В какой-то миг Лину чудится в этом жесте облегчение. Ни шквала вопросов, ни увещеваний. Тишина.       Лин приподнимает бровь и обводит присутствующих взглядом: ти-ши-на.       — Что ж, — говорит дядя Цзян. — Пойду принесу чего-нибудь покрепче. Усянь, ты со мной?       — Конечно! Куда ж ты без меня при выборе напитков.       Лин не планирует прерывать тишину. Лань Ванцзи дотошно пережёвывает какой-то варёный овощ, а Лань Сичэнь изучает столовые приборы. Наконец Лань Ванцзи промакивает губы салфеткой, встаёт из-за стола и величественно выходит из столовой, закрыв за собой плотно двери. Лин выдыхает с облегчением.       — И нормальное вино, за чем он побежал? — Лин разливает себе и Сичэню белого сухого.       — За особенным.       Сичэнь едва улыбается, совсем как Ванцзи, одними глазами. А потом в момент словно тень грусти пробегает по лицу, и Лин видит лучики морщинок у глаз и серебряные нити в каскаде иссиня-чёрных волос, представляет рядом улыбающегося дядю Цзяна, который хоть и моложе, уже совсем белый. И всегда хаотичного, разной степени энергичности Усяня в спокойных объятиях Лань Ванцзи. Внутри печёт, словно свежую рану залили перекисью. Только вот почему-то Лин как будто и есть одна сплошная рана.       Как… Как их можно ненавидеть?       — Лин, надеюсь, не случилось ничего непоправимого?       — Случилось.       Лин залпом осушает бокал. __________ Титры: https://youtu.be/xJSa6oxlTgI?si=zAO7ww4zptSndnnc