Война - сестра любви

      Слава богу это ужасная война закончилась. Теперь я не буду слышать взрывы снарядов, вой сирены, жужжание вражеских самолётов. Теперь меня покинет чувство постоянной тревоги за себя и за близких. Теперь не придётся сидеть в окопе и есть кашу из топора. Теперь всё будет хорошо. Мирно. Мы шли с нашими ребятами по просёлочной дороге недалеко от Берлина. Вчера мы его взяли. Я плакал от радости вместе с остальными. Так громко кричал «ура» что горло до сих пор хрипит. А сейчас мы с ребятами прогуливаемся по Германии.       Я вижу небольшой дом, построенный в немецком стиле. Он немного разрушен. Видимо тут уже пролетели наши самолёты. Я говорю ребятам идти дальше, а сам заворачиваю к дому. Перед ним растёт дерево, оно шелестит зелёными листьями, как бы приветствуя меня.       Я поднимаюсь по немного разрушенным ступенькам и прохожу в распахнутые настежь двери, попадаю внутрь. Я захожу в небольшой коридорчик, около окна стоит стол со скатертью на нём перевёрнутая ваза около которой валяются цветы, на полу лежат две разбитые тарелки и две вилки. Видимо они собирались обедать. Ничего. Я тогда даже проснуться не успел. Прохожу в следующую дверь и вижу деревянную лестницу. Некоторые её ступеньки отсутствуют, а перила валяются рядом. Иду в соседнюю дверь и вижу… Девушку?       Она сидит рядом с чьим-то телом и перебирает угольно чёрную косу. У неё у самой волосы такого цвета только подстриженные под каре, она в розовом платьице с какими-то рюшками. Стоит мне наступить на одну из пословиц, как она поднимает на меня напуганные глаза и жмётся к шкафу всё сильнее. Она тяжело дышит и смотрит на меня умоляющими глазами. Я кладу винтовку на пол, а сам подхожу к ней. Ей на вид лет 16 — 17. Маленькая такая, смешная. — Хало — пытаюсь поздороваться с ней — Bitte, ich bitte Sie, berühren Sie mich nicht, ich werde tun, was Sie verlangen (пожалуйста, умоляю не трогай меня, я сделаю всё что ты попросишь) — начинает говорит она, и я замечаю что на её руках и ногах синяки и ссадины — Я тебя это не ферштейн — трясу головой я, пытаюсь показать что не понимаю её — Bitte nicht anfassen(пожалуйста не трогайте) — продолжает говорить она — Да у тебя все колени в кровище — указываю ей на них — перевязать надо — вожу вокруг руки рукой, имитируя перебинтовку.       Она закрывает лицо руками и начинает плакать и трястись. Ёбан-бобан, что она себе там напридумывала. Аккуратно подхожу к ней ближе. Она жмётся к шкафу, что через пару минут окажется внутри. Я беру её на руки. Она начинает вырываться, бить меня по груди, пытается попасть по лицу, кричит и плачет ещё сильнее. Я подбираю винтовку, закидываю её на плечо и иду на выход. На этот раз дерево со мной уже прощается. Я иду обратно к городу. У наших есть всякая херь для перевозок и всё в этом духе. Она сворачивается у меня на руках. Видимо пытается защититься. — Да не бзди, я тебя трогать не буду — я ей улыбаюсь, она смотрит на меня уже без страха, но с недоверием. Она отворачивается и смотрит на дорогу. Я вижу что она краснеет. Ух уж эти стеснительные немецкие девушки, а в фирменных журналах и не такое вытворяют. Вижу стоят люди рядом с мотоциклом. Не наши. Американцы наверное. Киваю им в знак приветствия, они на меня смотрят и продолжают разговаривать на непонятном мне языке. — Ванька, едрить тебя через карамысло, ты кого тащишь?! — ко мне подбегает Валька, наша медичка. — Да вот нашёл её во-он в том доме — Киваю головой на немного разрушенныо здание — у неё все колени разодраны, ты там это можешь их как-то это перебентовать что-ли? — Эх, Ванька, добрая ты наша душа, они вон сколько бед нам пренесли, а ты — она мохает на меня рукой — эх, ладно тащи её сюды щас посмотрим. — Валя, как же я тебя люблю       Я иду следом за Валей. Немка смотрит на неё настороженно. Она походу на всех так смотрит. Подходим к небольшой палатке, где у нас расположился временный госпиталь. Кладу её на носилки и вижу, как она напрягается. Видимо боится. — Тебя шо, контузило? — спрашивает Валя, доставая бинты и какую-то склянку. Немка, завидев это, подтягивает ноги к себе — Да шош ты такая боязливая, у нас дети не бздят, а ты бздишь — Валька смеётся       Немка смотрит с недоверием на Вальку и с надеждой на меня, видимо хочет чтобы я её забрал отсюда. Валя смачивает кусок бинта жидкостью и прикладывает к разбитой коленке. Немка шипит и пытается отодвинуть ногу, но Валька держит крепко. После не самой приятной для нацистки процедуры, она смотрит на меня каким-то нечитаемым взглядом. Это смесь благодарности и недоверия. Теперь бы переводчика найти, чтобы перетереть с ней. — Валь, а у нас здесь где-нибудь есть переводчик? — спрашиваю я у Вальки — Так, вон — указывает она на нашего лётчика Гришку — на немецком щпрехает, мама не горюй       Я смеюсь и отхожу к Гришке, перетереть, так сказать вопрос про немку. — Гришка, здарова — я шутливо отдаю честь — Танкист? — с наигранным отвращением говорит тот — здарова — уже радостно выкрикивает тот — я думал, тебя фашисты хлопнул — Ага, хер им — смеюсь я — слушай, Гришь, в ты по-немецки говоришь, ну как? — Ну в школе хвалили и щас говорят, что говорю, как вылитый немец — он кладёт два пальца на верхней губой, я смеюсь — Слушай, я там немку нашёл, она такая побитая, у нас в госпитале щас лежит, ты можешь у неё спросить, там, как её зовут и не нужна ли ей помощь? — я вижу в глазах Гриши уже настоящую неприязнь — Ты притащил в наш лагерь фашистку?! — выкрикивает тот — да как ты мог? Они же тебя год в лагере пытали и войну к тебе домой принесли, да и состарили тебя лет на десять, тебе вообще сколько? — Двадцать три — отвечаю я — А выглядишь на все тридцать — он тыкает в зеркало автомобиля, на который опирается.        Я наклоняюсь и вижу своё отражение. Я действительно выгляжу старее. На лице засели глубокие морщины, некоторые волосы седые и глаза такие уставшие. Я помню, что, когда меня призвали, я светился от радости, что пойду защищать родину. Но после трёх лет войны и года в концлагере, энтузиазм исчез. Я встаю ровно и смотрю на Гришу. — Ты посчитаешь меня последним идиотом, — начинаю я — но я не могу её оставить, ей нужна помощь — с мольбой смотрю я на Гришку — Эх, Ванька, добрая ты душа — он треплет меня по волосам — ладно уж, пойдём к твоей немке        Гриша отходит от автомобиля, который подпирал и идёт в сторону нашего импровизированного госпиталя, а я иду следом. Мне почему-то действительно интересно, как зовут немку и, как она себя чувствует. Я слишком странный. Я не могу простить весь немецкий народ. Хотя гражданские ни в чём не виноваты, но от чего-то их всех не могу. А её могу. Я слишком странный.       Гришка подходит к немке и, оперевшись руками на стол, смотрит на неё — Nun, hallo, junge Dame(Ну, привет, юная леди) — говорит он ей что-то — Guten Tag(добрый день) — вроде, это преветсвие, я толком не помню. Я на немецком ворон считал, а не учился — Sagen Sie uns, wie Ihr Name ist? (скажешь нам, как тебя зовут?) — говорит ей что-то Гришка — Gretel(Гретэль)