Третья Астрея

                          

— Часто пешки, которыми умно распоряжаются, переходят в ферзи и решают исход партии;

      

— Жан де Лабрюйер.

      

      Тишина.              Мэри открыла глаза не сразу.              По телу прошёлся мандраж из-за сна, будто бы это единственное, на что оно было способно из-за нехватки энергии.       Мэри даже не успела открыть глаза, как ощутила одновременно и чересчур сильную усталость, и лёгкость во всем теле, точно из него высосали все силы. Что уж там — будь она в расцвете сил, от такого сна, который она забыла, но который отдавал неприятным чувством внутри, она бы обязательно резко присела на кровати и испуганно вскрикнула, тяжело дыша. Но сейчас с губ сорвался такой тихий выдох, словно последнее испускание духа.       Во рту, помимо прочего, стояла ужасная сухость, что было мерзко. Хотелось поскорее свежей воды.       Ощущения своего собственного тела так сильно отдали в голову Мэри, которая только-только пришла в себя, что первое время она лежала с закрытыми глазами, неприятно морща лицо и пытаясь найти силы пошевелить пальцами на одной из ладони, которая не была сжата чем-то тёплым и мягким. Для того, чтобы хотя бы открыть глаза, Мэри решила сделать глубокий вдох, но сразу же болезненно прикусила губу, чуть ли не до крови — ребра словно сдавили тисками, из-за чего при глубоком дыхании они отдавали острой болью по всей грудной клетке и спине. Мэри поначалу даже не поняла, из-за чего её ребра готовы впиться в лёгкие — осознание.       Воспоминания приходили медленно, шаг за шагом.       Сначала Мэри даже не помнила, что случилось — ведь она и Джеймс просто сидели в гостиной и играли в шашки после экзамена. Но потом в голове промелькнули более свежие воспоминания, силуэты становились чётче, выстраивая картинку в голове, и спустя несколько минут насилия собственного мозга Мэри, наконец-то, дошла до последнего свежего воспоминания перед тем, как отключилась. Джеймс её куда-то нёс, причём так быстро, словно она на последнем издыхании.              До Мэри суть произошедшего не дошла до сих пор — она вспомнила, но не осознавала, что конкретно случилось, какие у всего этого последствия и прочее.       Потому заручившись желанием узнать, что сейчас происходит, Мэри медленно открыла глаза, щуря их от уже тусклого света; вероятно, сейчас за окном был закат. Ощущение было ещё неприятнее, чем во рту — в глаза словно сыпанули песка. Правда, из-за последующего удивления тому, что вместо потолка лазарета в школе, она увидела потолок собственной комнаты, Мэри не сразу заметила, что смотрит на мир пока что только одним глазом.              Сначала Мэри подумала, что ей показалось — просто забыла, как выглядит потолок больничного крыла.       Но нет, спустя несколько мгновений ей стало понятно, что находится она действительно в своей комнате дома, ибо видела лампу на потолке и краем глаза очертания предметов в своей комнате. Это сразу вызвало бесконечное количество вопросов; Мэри не понимала, как она могла здесь оказаться во время учебного года, и почему она вообще здесь. Потому в надежде найти ответ хоть на малейший свой вопрос, она сразу забегала взглядом по комнате. За открытым окном, который пускал внутрь свежий летний воздух, действительно был поздний вечер, из-за чего комната погрузилась в оттенки тёплые, навевающие летнюю атмосферу.       Но из-за этого также казалось, что время в комнате замерло. Так, будто его заморозили, оставив всё, как было, будто здесь никто не жил уже очень давно. Уехал, оставив вещи. Мэри, благо, голова её была чуть приподнята на подушке, могла заметить, что половина вещей в комнате лежат так, как она оставила их ещё перед отъездом в Хогвартс.       Где-то на туалетном столике валялись заколки, ленты для волос и всякие браслеты и колечки; на дверцу шкафа были накинуты несколько платьев, которые Мэри пришлось оставить дома, ибо в чемоданы они не вместились. Возле небольшого стеллажа стопками стояли книги, которые Мэри было лень раскладывать на полке, из-за чего они почти год стояли па полу, а поверх них лежали уже засохшие цветы, поддерживающие слабый уютный аромат в комнате. Мэри не удивлялась, что целый год её вещи пролежали так, как она их оставила — она собиралась вернуться на Рождество домой и разложить вещи как ей удобно, чтобы потом она могла найти всё самостоятельно.       Оттого, перед отъездом и запретила Пинки что-либо трогать в её комнате. Но на Рождество Мэри не приехала, и из-за этого бардак в её комнате стоял целый год; Пинки лишь смахивала пыль.              Но все же были вещи, которые Мэри в комнате не помнила — например, у окна стояли два её чемодана с вещами, до сих пор упакованными. Видимо, о них давно все позабыли и не трогали вовсе, ибо кожа на них покрылась тонким слоем пыли. Ещё Мэри заметила, точнее, ощутила, что в комнате стоит странный аромат; в каких-то местах даже неприятный, больничный и тошнотворный, точно кто-то устроил в её комнате самый настоящий лазарет. Что, судя по всему, и было правдой — чуть повернув голову в бок, Мэри заметила целый табун разных зелий, повязок и маленьких баночек у себя на прикроватной тумбочке. Это заставило её растеряться, запаниковать ещё больше.       Она попросту не могла понять, что сейчас происходит, как долго она была отключке, почему в её комнате соорудили лазарет и почему, в конце концов, она в ней находится... но была третья вещь, на которую Мэри обратила внимание, отчего сердце сладостно сжалось, прежде, чем найти ответы на свои вопросы.              Повернув голову чуть вправо, так как почему-то, что-то закрыло обзор на этом глазу, Мэри поняла, почему одну её руку держали, а другую — нет. Рядом с её кроватью сидел Регулус и спал.       Ну, как сидел… голова его лежала на кровати, лицом к Мэри, где-то возле её живота. Даже по одному виду она могла понять, какая это неудобная и неприятная поза, из-за чего, вероятно, когда Блэк проснётся, у него будут болеть спина и шея.       Впрочем Регулус лишь слабо морщил нос во сне, словно ему снилось что-то неприятное, а Мэри сразу задалась вопросом — что он забыл здесь, у неё дома, когда он… они, должны быть в школе? Почему он одет так свободно, будто бы уже давно запихнул школьную мантию глубоко в шкаф, почему он так спокойно спит здесь, и почему он вообще дежурит подле неё, словно с ней может что-то случится? Вопросов стало ещё больше, и было очевидно, что Мэри сойдёт с ума, если не получит ответы, хотя бы на половину.              Мэри хотела позвать Регулуса, но с пересохших губ сорвался настолько тихий шёпот, что она не услышала саму себя в первый раз. Из-за этого подумала, что вообще промолчала. Второй раз вышел чуть более громким, но не настолько, чтобы Регулус открыл глаза — Мэри знала, что у него чуткий сон, но не настолько, чтобы пробуждаться от тихих кряхтений рядом.              — Регулус… — третий раз вышел самым громким и плодовитым.       На сей момент Мэри нашла в себе силы, чтобы слабо, еле ощутимо подергать ладонью, которую Блэк слабо, будто для вида, держал в своей.              Регулус, чему Мэри ни разу не удивилась, распахнул глаза как по щелчку пальцев, правда, не сразу понял, что происходит — несколько секунд он часто моргал, продолжая, впрочем, лежать.       — Мэри? — Регулус нахмурился, глядя в ее глаза и, видимо, откровенно удивляясь, почему они открыты. — Я же сплю. Почему ты лежишь?              Мэри, услышав последние два предложения, так сильно растерялась, что заболела голова. Которую пришлось повернуть чуть в бок, чтобы лучше видеть Регулуса одним глазом.       Она действительно не знала, что сказать, а даже если бы и знала, то не смогла бы, потому не придумала ничего лучше, как растерянно пожать плечами и тем самым ответить на вопрос Блэка. До которого, к слову, видимо, дошло, что он уже не спит.              — Мэри… — выдохнул Регулус и, судя по всему, не знал, как себя лучше вести, потому лишь слабо улыбнулся, глядя на недоуменную Мэри. — Ты очнулась… Салазар, знала бы ты, как мы сходили с ума всё это время.              Мэри, продолжая ничего не понимать, лишь слабо свела брови к переносице, но на долю секунды позабыла о своём незнании.              — Ты как? — поинтересовался Регулус, заметив, что её губы сухие, а говорить Мэри не спешит. — Хочешь пить?              Мэри не ответила вслух — только кивнула, а Регулус без лишней медлительности поспешил налить воды в стакан.              — Давай, я помогу, — Регулусу, чтобы помочь ей выпить воды, пришлось отпустить ее ладонь и переместить собственную ей на затылок. Сил приподнять голову, чтобы не пролить всё на себя, у Мэри не было совсем. — Вот так, осторожно. Давай…              Мэри, приняв его помощь, готова была закатить глаза от удовольствия, когда начала делать глотки холодной воды, которая быстро убрала ту сухость, которая царила долгое время.       От такого приятного ощущения даже поджались пальцы на ногах, точно Мэри не пила вечность. Казалось, вода за это время даже обрела вкус, который невозможно описать, но который в такие моменты, как этот, чувствуется очень ярко, заставляя испытывать истинное наслаждение.              Напившись вдоволь, то есть выпив весь стакан, Мэри упала обратно головой на подушку, безумно довольно и шумно выдохнув. После питья заметно полегчало, так как вода взбодрила её и придала сил, которые сейчас так нужны. Регулус же в это время поставил стакан обратно на тумбочку да принялся ждать, пока та что-то попросит ещё, бегло оглядывая её лицо.              — Какой… какой сейчас день недели? — говорить стало легче, хотя голос звучал заметно тихо и слабо, да и сил это занятие отнимало много.              — Воскресенье, — коротко ответил Регулус, на секунду отводя взгляд, словно запамятовал это и сам.              — Прошло всего два дня? — Мэри слабо вскинула брови вверх, теряясь в обстоятельствах ещё больше. — Но… почему мы... тогда у меня дома?              Регулус ответил не сразу, как-то странно поджав губы, чем ещё больше смутил Мэри, которая с этого слабо нахмурилась, отнюдб не понимая подобной реакции.              — Две недели, — аккуратно промолвил Регулус, а Мэри, услышав это, поверила не сразу. — Сегодня четвёртое июля, Мэри. Из-за ран ты потеряла много крови, а зелья и мази, которыми тебя лечили, имели побочные эффекты. Ты не приходила в себя всё это время.              — К-как... две недели? — Мэри почувствовала, как голова стала раскалываться от такой информации, так как, очевидно, усваивать ее не хотела. — Неужели… неужели все настолько серьёзно?              — Ты... не помнишь? — Регулус пытался не подать виду, но Мэри заметила, как он слабо нахмурился.              — Смутно.. — Мэри неловко, даже как-то виновато отвела взгляд в сторону, слабо поведя плечом. — Мы спасали Северуса. Римус… то есть, оборотень ударил меня и я отлетела в стену. Потом… я как-то поднялась на ноги, когда Джеймс вытащил меня в подземный ход. Я… упала на его руки, из-за того, что не было сил, и больше уже ничего не помню. Но... что случилось, Регулус?.. подожди… Мерлин... неужели я?..              — Нет… конечно нет, — Регулус отрицательно покачал головой, устало вздыхая. — Мэри, не переживай, ты не станешь оборотнем. Ты была в анимагической форме во время удара, потому мадам Помфри и дядя Чарльз сказали, что все обошлось. Все в порядке.              Мэри, услышав это заявление Регулуса, расслабленно выдохнула, прикрыв глаза.       Точнее глаз.       И теперь это наконец-то так сильно смутило и напугало пуще прежнего, быстро стерев ту лёгкость и радость после услышанного, что Мэри потянулась свободной подрагивающей рукой к правому глазу. И как же резко внутри все упало, как сильно сдушило горло, когда пальцами она ощутила там не кожу, а бинты.       В груди сразу возросла паника, самая настоящая, из-за чего сначала Мэри не могла вымолвить и словечка, разучившись говорить.              — П-почему... п-почему я в бинтах, Регулус?              От страха хотелось заплакать как маленькая девочка.              В голове пронёсся самый худший вариант событий, который заставил так жалостливо, словно она забитый котенок, посмотреть на Регулуса, что тот стало жаль саму себя. Мэри казалось, что под битами она не ощущает ничего, вообще — даже собственной кожи и волос.              — Мэри, пожалуйста, успокойся. Хорошо? — Регулус постарался Мэри утешить, но та в ответ лишь покачала головой, чувствуя, как нижняя губа подрагивает. — Мэри…              — Мерлин, Регулус… я... что… потеряла глаз? — Мэри, произнеся это вслух, испугалась пуще прежнего и даже не заметила, как влага, которая скопилась за эти несколько секунд, полилась вниз по щекам.              Неведение душило её, заставляя терять контроль над собственными эмоциями.              — Не плачь, пожалуйста. С ним все хорошо, слышишь? Ты не потеряла глаз, правда, — Регулус попытался слабо, успокаивающе улыбнуться, но вышло криво. — Он на месте. Мадам Помфри и дядя Чарльз сделали всё, чтобы он сохранился, и у них получилось              — Тогда почему ты говоришь так, будто все равно что-то не так? — всхлипнула Мэри, делая глубокий, судорожный вдох; она чувствовала, нет, видела по лицу Блэка, что всё равно случилось что-то такое, что ее пошатнет, заставит плакать ещё сильнее.              Казалось, даже Регулус, сам Регулус Блэк, который за это время научился, как с ней нужно правильно, не знал, что сейчас ему делать.       Точнее, как сказать то, что Мэри так отчаянно его умоляет произнести. И это пугало, пугало намного больше, заставляя ее почувствовать себя ещё хуже, чем при пробуждении. Регулус поджал губы и на несколько секунд оторвал от Мэри взгляд, начиная гулять им по комнате. Видимо, пытался придумать, сообразить, как сказать так, чтобы ей не стало хуже.              — Регулус… — тихо позвала его Мэри, заставляя перевести внимание на себя.             — Когти… прошли слишком глубоко, Мэри, — Регулус старался говорить осторожно, но выходило это крайне плохо. — Мадам Помфри и дядя Чарльз в первую очередь пытались спасти твой глаз, что у них получилось. Из-за этого времени, чтобы как-то сделать так... в общем, когти прошлись глубоко, Мэри. Останутся шрамы.              После последних слов в комнате повисла такая мертвая, замерзшая тишина, что было слышно, как в километре от дома шелестят деревья.              — Регулус, — нарушила минутную тишину Мэри, сухо... нервно сглатывая. — Сними повязку.              — Мэри…              — Сними… и дай зеркало, — решительно попыталась надавить Мэри, вместе с этим от эмоций раздражаясь с того, что Регулус не слушается её.              — Я не могу, — не менее упрямо покачал головой Регулус, всем своим видом давая понять, что зеркало он ей сейчас не даст ни под каким предлогом.              — Можешь... дай… дай мне зеркало, — Мэри попыталась встать сама, но даже не смогла полностью поднять корпус: лишь голову, да и та потом упала обратно на подушки. Помолчала, косо глядя на Регулуса, который всё еще бесцветно продолжал сидеть на месте... отвела взгляд. — Понятно… не хочешь… не хочешь смотреть на это?              — Я правда не могу, Мэри, — Регулус, чтобы Мэри хоть ненадолго успокоить, улыбнулся слабо, виновато, чтобы она заметила, что он действительно не может. — Дядя Чарльз сказал, что бинты можно будет снять только через время, когда ты придёшь в себя. Сейчас этого делать нельзя.              Регулус лгал.              Снова.              Но в этот раз действительно во благо.              Он бесцеремонно врал — дядя Чарльз этим утром, в разговоре с Юфимией, упомянул, что бинты можно было снять уже давно. Шрамы под ними неплохо зажили, чтобы существовать и продолжать восстановление без них. Просто если снимет их сейчас, увидит свои шрамы, то сцена эта затянется ещё на добрый час из-за её слез.              — Мэри, я позову твою маму, тебе будет легче, — Регулус предложил самый оптимальный вариант по своему мнению, понимая, что миссис Поттер как обращаться с дочерью явно знает лучше.              Но, впрочем... далеко не ушел.              — Нет, Регулус… не надо, не тревожь её сейчас, — тихо произнесла Мэри и слабо, еле ощутимо, потянула Регулуса к назад; понимала, что Юфимия только-только смогла сомкнуть глаза и спокойно поспать благодаря Флимонту, который умолял её поберечь себя ради самой себя и семьи. — Останься, пожалуйста. Не хочу... сейчас быть одна.              Регулус, услышав это, слабо улыбнулся, — не удержался, после чего медленно сел обратно на пол, пока что не решаясь лечь рядом, да и Мэри не предлагала, явно желая сейчас полежать одна.              — Можешь… рассказать, что произошло, после того, как я отключилась? — как-то неловко, испытывая лёгкое смущение от своего незавидного положения, попросила его Мэри спустя почти что пять минут тишины. в течении которых она все думала да думала. — Как там Джеймс? С ним все хорошо?.. я помню, что он сильно ударился. А Римус? Римус, как он там? Даже боюсь… боюсь представить, что он почувствовал, когда узнал… а что… что делал дядя Чарльз с мадам Помфри?              Регулус решил не отвечать на каждый вопрос, а просто рассказать всё как было.              — Я тогда просто шёл в общежитие, ибо вечер слизней уже закончился. Ко мне подбежал Сириус, весь нервный и напуганный. Он начал что-то невнятно говорить о том, что ты и Джеймс пошли в Визжащую Хижину спасать Северуса... точнее, Римуса. Я понял, что дело плохо сразу, как только увидел лицо Сириуса, — говоря про брата, Регулус заметно стал холоден, точно предпочёл бы о нем забыть, а Мэри поджала губы, чувствуя, что так же... не может. — Мы ринулись к вам. Не помню, что было, пока мы бежали, но мы все равно… все равно опоздали. Джеймс нёс тебя на руках всю в крови, пока сзади него, еле передвигая ноги, шёл Северус. Врать не буд — мы поняли, что медлить нельзя. Я постарался наложить заклятия, которые знал, чтобы хоть немного облегчить рану, но почти бестолку. Крови вытекло слишком много, да и Джеймс сказал, что ты, может быть, ещё сломала ребро, когда отлетела в стену.              — А я… а я его сломала? — тихо уточнила Мэри, как какой-то ребёнок, хмурясь так потешно да глядя вперёд, что Регулуса слабо позабавило.              — Нет, просто сильный ушиб. Бинты можно будет снять уже завтра. Мы с Сохатым быстро сориентировались — мы забрали тебя из его рук, ибо тащить тебя сам он уже не мог. Он тоже сильно ударился, но не обращал на это внимания до тех пор, пока тебя полностью не залечили. Сириуса... мы отправили к профессору Дамблдору. Понимали, что без него в такой ситуации не обойтись. Мадам Помфри, увидев тебя и узнав, что шрамы нанёс Римус, чуть не схватил удар — считала, что теперь ты станешь оборотнем, впрочем, как и мы с Сохатым, пока не сказали ей, что ты была в анимагической форме.              — Она теперь… теперь знает, что я анимаг?              — Не только она и не только ты, — Регулус тихо усмехнулся. — Профессор Дамблдор, мадам Помфри, твои родители, тётя Дорея и дядя Чарльз, Лили и Алиса теперь знают, что мы все анимаги. Нам пришлось им рассказать об этом, чтобы они знали, что произошло. А это было важно, потому отмазку придумать было невозможно. Мадам Помфри сразу принялась лечить тебя и заметно паниковала; из её рук чуть не выпал целый флакон зелья, которое у неё было последним. Я успел вовремя подхватить его, так что обошлось. Но я и Джеймс сидели возле тебя, по локоть в крови, и буквально не знали, что делать. Сохатый и вовсе, мне кажется, забыл, что ушиб рёбра и плечо. Мы просто смотрели на тебя, словно разучились что-то делать, вплоть до прихода профессора Дамблдора. Он не спрашивал, что случилось — ему рассказал по дороге Сириус, но лицо его не выражало ничего хорошего. В любом случае, ему пришлось уточнять у самого Джеймса, что конкретно случилось в Визжащей Хижине, так как Сириус, как и я, не знали всей картины. Тогда он и упомянул директору, что вы анимаги. Лицо директора лишь вытянулось в слабом удивлении, а когда я сказал, что я стал им вместе с вами, вообще казалось, не обратил внимания.              — Зачем... зачем ты выдал себя? — проворчала Мэри да нахмурила бровь, переводя взгляд на Регулуса. — Тебе ведь, в случае чего, могло тоже попасть. В конце концов, это незаконно.              — Вот именно, могло, — тот в ответ слабо усмехнулся, пожимая плечом. — Я не мог позволить тебе и Сохатому, отвечать за все в одиночку. Но не бери в голову. После этого директор, пока мадам Помфри бегала туда-сюда, словно забыла все свои навыки, поджал на несколько секунд губы, о чем-то думая. Не знаю, какие у него были мысли в голове, но мне казалось, хотя могу ошибаться, что мадам Помфри не справлялась, а времени было мало. Поэтому, наверное, через мгновение он неожиданно трансгрессировал и через минуту вернулся в компании твоих родителей и тёти с дядей.              — Трансгрессировал? Но ведь в Хогвартсе нельзя этого делать…              — Как он потом объяснил мне и Джеймсу, у него, как у директора, есть свои привилегии. Видимо, не смог определиться, кто их них четверых поможет больше, ибо твоя мама лекарь, отец — опытный зельевар, а дядя — колдомедик, который имеет огромный опыт. Тётю Дорею же, я так понял, директор взял с собой как поддержку — видел, как твоей маме стало плохо. Потому мадам Помфри стала работать в три пары рук вместе с твоим отцом, который принялся делать зелье для сохранения глаза, и дядей, который занялся полной очисткой ран от возможного попадания слюны оборотня. Потом…              Регулус не знал, как продолжить, потому на некоторое время замолчал.              Не хотел, чтобы Мэри сейчас начинала волноваться и сетовать вслух при нём, ибо дальше происходило что-то непонятное даже для него, точно время ускорилось.       Юфимия, обнимая Джеймса, слёзно умоляла мужа что-то сделать — она полностью потеряла все самообладание, когда только увидела дочь, истекающую кровью. Флимонт не мог её утешить, так как занимался Мэри, да и жену подпустить к ней не мог, чтобы та не мешала им делать все быстро.       Юфимия просто стояла, словно маленькая девочка, прижимая к себе сына да пачкая себя кровью собственной дочери, ибо Джеймс, как уже упоминалось, кровью были запачкан немало. Тётя Дорея смогла помочь названной сестре не сразу, так как до этого Чарльз послал её в кабинет Зельеварения, чтобы та принесла то, что нужно ему и Флимонту.       Потом же, когда её работа была выполнена, она просто обняла Юфимию, пытаясь её успокоить словами о том, что Флимонт, Чарльз и мадам Помфри обязательно помогут Мэри, и всё будет хорошо. Что Юфимии нужно взять себя в руки ради детей, которые паникуют не меньше, чем она.       Вероятно, у Дореи получилось бы это, если бы Мэри, которая неожиданно на короткое время пришла в себя из-за боли и лекарств, которыми её лечили, не стала судорожно звать криком маму. Это сделало Юфимии ещё хуже, из-за чего Джеймсу пришлось удерживать маму, чтобы та не натворила дел, пребывая в столь шатком эмоциональном состоянии.       Джеймсу делать это было очень сложно: во-первых, Мэри иногда звала даже его, чередуя это с никому неизвестным водопадом прочих имён, и братское сердце обливалось кровью оттого, что он ничем не может сейчас помочь, даже взять за руку. Во-вторых же — он не привык видеть маму такой. Юфимия всегда, даже в самых стрессовых ситуациях, сохраняла холодный ум и спокойствие, но здесь всё перевернулось. Джеймс взял на себя роль утешителя, что ему было непривычно, но ради мамы и сестры возможно.       Тётя Дори смогла уговорить его и Джеймса выйти в общий зал на минутку и пойти попить хотя бы чаю, чтобы сохранить силы, только спустя полчаса. Дорея в столь неясные, сумбурные часы нашла время даже для того, чтобы поддержать Сириуса, который в ту ночь был один — она нашла его, разбитого и раздавленного, и просто обняла, крепко прижимая к себе и давая на плакаться в свое плечо.        Дорея не пугала его —она прекрасно поняла, что племянник осознал весь ужас того, что он совершил своей глупостью сразу, и что своими нравоучениями она сделает ему хуже. Да, Сириус ошибся, очень, он серьёзно оступился, но он был человеком, совсем юным мальчишкой, который осознал весь ужас совершенного сразу.              Тётя Дорея не сомневалась, что ему жаль, что он не хотел, чтобы из-за его шуток пострадала та, кого он считает своим самым близким человеком. Сириус, плача, сам судорожно шептал ей это.              Но ни он, ни она времени вернуть уже не могли.              Так что единственное, что оставалось миссис Поттер, так это прижать к себе Сириуса, как родного сына, и стать для него тем родным теплом, в котором он так нуждался, оставшись совсем один.              Из-за своей ошибки.              Которая оттянула то, что он хотел.              Которой он сделал больной той, кто ему дорог.              — Дядя Чарльз очень постарался, Мэри. Вероятно, он проделал две трети от всей работы, чтобы все закончилось благополучно. Но избавить тебя от шрамов не мог даже он, за что корит себя до сих пор, даже спустя две недели. Понимаешь… что шрамы от оборотня — проклятые. И от них избавиться нельзя. Но время сейчас обернулось для нас иначе, поэтому… — Регулус слабо вздохнул, ненадолго прерываясь, словно вспоминая, что было дальше. — Когда все закончилось, твои родители и дядя Чарльз отправились с тобой домой. Уже тогда было очевидно, что проснёшься ты не скоро, а даже если и да, то на занятия ходить не сможешь. Потому директор позволил им забрать тебя раньше и пообещал разобраться с учителями самому. Тетя Дорея же осталась, чтобы собрать твои вещи, а так же помочь Джеймсу вместе с мадам Помфри, так как ушибы дали о себе знать после ухода родителей… он просил директора, который продолжал находиться в лазарете, чтобы его тоже отпустили домой, ибо ему нужно знать, что ты в порядке. Мне даже показалось, что он не просит директора об услуге, а чуть ли не приказывает ему это сделать, хотя в этот момент сидел на кушетке, пока мадам Помфри перевязывала ему грудь. Не знаю как, но Дамблдор согласился, чтобы он уехал тем утром вместе с тётей Дореей. Потом директор ушёл вместе со Снейпом, который, к слову, держал рот на замке. Директору удалось уговорить его замять это дело, так что всё обошлось… хотя, как посмотреть, думаю. Я не уверен, что он не расскажет об этом своим друзьям. Может, и нет. Северус осведомлён, что Дамблдора обманывать не стоит, тем более что тот в курсе о его прохождениях, как ты говорила. Но да, Северус поклялся молчать, и стало одной проблемой меньше. Я не был ранен, но решил дождаться Джеймса, чтобы помочь ему потом дойти до комнаты, собрать вещи, поговорить с королевами, а также... с Римусом.              — Значит… вы с Джеймсом теперь друзья? Друзья не только на словах? — неожиданно улыбнулась Мэри, даже не найдя силы подавить смешок              — Видимо да, — Регулус криво улыбнулся. — Можно сказать и так, думаю. Мы с ним стали нормально общаться, ещё когда не общались с тобой и Сириусом. Но да, теперь, после произошедшего… мы стали общаться часто, почти каждый день. Не думаю, что мы начали это осознанно, скорее, из-за обстоятельств. Мы не общаемся с Сириусом, Римус боится даже приблизиться к нам, а Питер может писать только письма, ибо мать, почему-то, запретила ему уезжать из дома во время каникул. Тем более, после того как учебный год закончился, я наконец-то смог приехать к вам, потому, когда возле тебя дежурил кто-то другой, мы часто общались.              — Значит, всё-таки друзья? — Мэри тихо рассмеялась, на что Регулус в конце концов вздохнул и кивнул. — Я рада, Регулус, правда. Для меня… для меня это очень важно, правда.              — Я рад, что тебе это нравится, — Регулус подавил смешок, когда Мэри, постепенно приходя в себя, потешно сморщила нос. — Я, Джеймс и тётя Дорея вышли из лазарета уже утром, так как мадам Помфри заставила Джеймса немного полежать, чтобы набраться сил. К этому времени ещё не все проснулись, только единицы, особенно гриффиндорцы. В вашей гостиной по пути мы даже никого не встретили. Тетю Дорею до комнаты проводила профессор Макгонагалл, которую директор предупредил обо всем ещё самой ночью. Казалось, даже Минерва совершенно разбита и напугана происходящим. Я никогда не видел её такой... да никто не видел, думаю. Я и Джеймс же пошли собирать вещи. Собрали быстро, но из комнаты не выходили час точно — Питер, который проснулся в полном неведении, а также девочки, которые напугались приходу декана и тёти Дориеи, из-за чего тотчас прибежали к нам, чтобы спросить, что случилось, завалили нас вопросами. Джеймс так устал, что даже не скрыл от девочек, что Римус оборотень. Он до сих пор корит себя за то, что тогда ляпнул, не спросив мнения самого Лунатика, но иначе бы девочки все равно ничего бы не поняли. Ему пришлось рассказать всё «от« и «до» и, к счастью, девочки, может, и испугались, но обещали хранить всё в тайне, были готовы даже дать непреложный обет. Они обещали молчать и по поводу произошедшего, и по поводу Римуса, который в это время уже был в лазарете. Пока тётя Дори собирала твои вещи, у Джеймса было время объясниться с Римусом и поддержать его прежде, чем с ним поговорит Дамблдор. Ибо после того, как он уедет, Римус останется один, и не просто, а в компании Сириуса. В конце концов... они все живут в одной комнате, несмотря на то что там будут так же Питер и Фрэнк. Сохатый, боялся… что Римус после всего этого, действительно что-то с собой сделает, и никто не успеет его даже остановить, так как Джеймс уедет. Потому мы заранее договорились с Питером и девочками поддержать Римуса и быть рядом с ним до самого конца июня. Лили даже предложила, чтобы Римус спал у вас в комнате, ибо твоя постель всё равно будет свободной, но Алиса сразу одёрнула её — в конце концов, свободна она из-за него, и это сделает Лунатику хуже намного, чем если он продолжит спать в общей комнате, пусть и рядом с Сириусом… так что мы решили, после чего девочки отправились помочь тёте Дори, а я, Джеймс и Питер пошли в Лунатику в лазарет…              Регулус вновь замолчал.              Наверное, он никогда не видел Лунатика настолько разбитым и уничтоженным.              Эта реакция не сравнится с той, когда Римус узнал, что Регулус и Мэри были в Хижине во время полнолуния.       Это было намного, намного хуже, так как, помимо того, что он ранил свою подругу, которая так поддерживала его, которую он сам готов был носить на руках, это произошло из-за того, от кого Римус ожидал меньше всего. Да, он знал, что Сириус человек безрассудный, способный на любую глупость, ежели она ему понравится.        Да, Римус был обучен тем, что Сириус часто думал только после того, как сделал. Но также Лунатик знал, что Сириус верный. Верный как пёс, и своих никогда не предаёт и не подставляет. До поры до времени Римус не то, что знал, он не сомневался в том, что даже если Сириуса начнёт пытать сам Воландеморт с целью узнать что-то про его друзей, он просто плюнет ему в харю и не скажет ничего. Блэк ни разу не подставил кого-то из Мародеров или Королев, а уж тем более Мэри, за все пять лет обучения, ни разу не предал их в трепетной дружбе.       Он мог ошибаться, делать больно словами, да и то это защитная реакция, которую Сириусу просто нужно перебороть. Бродяга может поссориться с кем-то, но все равно будет защищать честь и доброе имя этого человека просто потому, что они дружат. Даже Регулус знал, что во время зимней ссоры Сириус мог подраться с любым, кто скажет плохое слово в сторону его брата, в сторону Мародеров или Королев, а уж тем более Мэри.              Потому Римус ожидал такого от Сириуса меньше всего.              Нет, не так — он не ожидал этого вообще.              Да, их взаимоотношения стали сухие и далёкие, да, было тяжело, но Римус настолько был уверен в Сириусе, что даже не предполагал, что тот сделает подобное.       И это резануло по Лунатику больнее всего, считал Регулус — может, Римус и вёл себя странно, но он видел, что тот до сих пор что-то да чувствует к его брату, что Регулусу, если честно, не очень нравилось.       Портило планы.       Но, между тем… Даже тот случай в Большом зале в начале мая был тому подтверждение. Регулус до сих пор не выяснил причину такой резкой смены Лунатика в отношении Бродяги, до сих пор не понимал, почему тот стал его сторониться, хотя последние несколько дней, часто пребывая в тишине, успел задуматься об этом так, что даже пришёл к какому-то выводу, о котором пока молчал.              Понадобится потом.              В любом случае, сейчас это было не важно.              Регулус сомневался, что Римус простит Сириуса в ближайшее время, и простит ли вообще.              Если Мэри ещё способна на такое, так как, вероятнее всего считала, что единственный человек, перед кем виноват Сириус, это Римус, то сам Лунатик — нет.              Мэри получила шрамы, но её доверие Сириус не подрывал, да и никогда не сможет.              Он подорвал доверие Римуса, уничтожил его всмятку и чуть не сделал самым настоящим убийцей.              Нет, такое, считал Регулус, прощается редко, и либо Римус должен чересчур любить Сириуса, чтобы простить его, либо сам Сириус должен сделать что-то такое, что вернёт доверие Римуса.              Оба варианты были маловероятны.              А всё лишь из-за того, что Сириус, как обычно, не подумал перед тем, как что-то сделать, не вгляделся в календарь внимательнее…              — Он был разбит, Мэри, — вздохнул Регулус и прикрыл глаза, когда заметил, как Мэри потупила взгляд и начала нервно сминать одеяло пальцами. — Просто уничтожен, когда услышал, что произошло, что он натворил с тобой и Джеймсом.              — Не он, Редж, — тихо прошептала Мэри. — Оборотень.              — Джеймс сказал ему те же самые слова, точь-в-точь. Но он уже не слушал. Он ещё полминуты смотрел куда-то вперёд стеклянными глазами, будто действительно выпал из реальности. Питер даже успел испугаться и хотел позвать мадам Помфри, но Римус начал плакать. Мы сначала даже не поверили, но по его щекам стали катиться слезы. Потом он просто судорожно умолял Джеймса простить его за то, что он сделал с ним и, в частности, с тобой. Ему стало настолько плохо, что мне пришлось звать мадам Помфри, чтобы она дала ему успокоительное.              — Регулус, скажи, пожалуйста, что потом ему стало лучше…              — Почти не ощутимо. Он очнулся уже после того, как Джеймс уехал. Первое время ни с кем не разговаривал, три дня точно на занятиях не появлялся. Питер рассказывал мне, что Лунатик просто лежал на своей кровати, закрывшись балдахином, и не делал ничего. Иногда Хвосту приходилось немножко отодвигать шторку, чтобы убедиться, что Римус жив и ничего с собой не сделал… я понимал, что говорить в это время с ним бесполезно, да и, честно скажу, ma vie, я не знал, что сказать. Я не мог начать говорить ему, что Сириус сделал это случайно, я не мог сказать, что ты не пострадала. Я не мог утешить его просто никак. Потому хуже не делал, о чем смекнул и Питер. К слову, Хвост действительно волновался о нем и был первым, с кем Римус заговорил после. Звучит довольно мило, что Питер всегда приносил ему поесть и попить, надеясь, что, когда тот вылезет из своего убежища, сразу сможет поесть… кроме Хвоста, который являлся источником нашей информации, Римус ни с кем не говорил неделю точно, даже с Лили, пусть и вернулся в школьную жизнь. Но ходил он разбитым до самого конца. Только в последние дни учёбы он мог обмолвиться с нами парой слов. По просьбе Джеймса я поглядывал за Лунатиком и писал обо всем ему, чтобы тот был в курсе о состоянии друга. Мы с Лунатиком даже не разговаривали. Девочки старались его поддержать, но безуспешно. И я не.. не думаю, что он скоро оправится после этого. После того, как мы разъехались по домам, мы потеряли с ним какую-либо связь. Сохатый писал ему письмо день назад, но безуспешно, ответа никакого.              — Бедный… бедный Лунатик, — тихо промолвила Мэри, тяжело сглатывая. — Он не заслужил этого. Я… я даже не знаю, как он вновь начнёт общаться с нами, я… может, мне… мне написать ему? Объяснить, что я ни в чем его не виню…              — Напишешь, напишешь, — кивнул Регулус, кидая беглый взгляд в сторону стола, где валялась стопка писем, пришедшая к Мэри первых дней начала каникул. — Но не сейчас. Тебе нужно отдохнуть и набраться сил. Ты ещё не пришла в себя окончательно.              — Договори до конца, пожалуйста, — тихо выдохнула Мэри, а Регулус облегчённо заметил, что та устает даже оттого, что слушает, и что ей очень нужно поспать. — Потом... потом я усну.              — Как скажешь, — не противился её воле Регулус, замечая, что часы показывают час ночи. — По сути больше ничего и не было. Мы знали правду, но остальным говорили, что ты и Джеймс просто серьёзно заболели, из-за чего вас было решено отправить домой раньше срока. Вы сдали С.О.В, и опасений по поводу учёбы ни у кого не было. Многие подходили спросить насчёт тебя ко мне или к Марлин первые несколько дней. Но потом было последнее испытание Турнира, все погрузились в него, что сыграло на руку, дабы лишний раз не распространять о вашем с Джеймсом отъезде.              — Всё-таки, и третий турнир я пропустила, — иронично усмехнулась Мэри, вспоминая их с Регулусом разговор о том, что уж третье испытание она не пропустит ни за что. — А кто… кто победил?              — Рабастан, — спокойно ответил Регулус. — Александр занял второе место, Хельга — третье. На сам турнир я не ходил. Был занят, но мне рассказал Рабастан. Он выиграл, как я понял, несколько сотен тысяч галлеонов, хотя на что он их потратит — понятия не имею. В конце концов, куда ему ещё больше денег, с родовыми-то запасами?.. но я не спрашивал, мне было не особо интересно. И не беспокойся, Мэри, я передал ему поздравления с победой от тебя. Он просто попросил тебя написать, когда тебе станет лучше. Александра от твоего имени я тоже поздравил.              — Ого… даже его?...              — Ага, — непринуждённо кивнул Регулус. — Он действительно беспокоился о тебе и даже взял у меня адрес, чтобы написать тебе письмо и прислать подарки, чтобы ты поскорее оправилась от болезни, — Регулус слабо вгляделся в Мэри, заметив, что щёки её стали красные — снова слабый жар из-за действия зелья, которое дядя Чарльз дал ей несколько часов назад. Потому Регулус решил поспешить с рассказом: — Джеймс информировал меня про твоё состояние. Я хотел тебя навестить, но не мог, ибо из школы меня бы никто не выпустил раньше срока. Если тебе интересно, то в основном я был в компании твои подружек, которые, скучая по тебе, наделяли вниманием меня. — Мэри, услышав это, вновь слабо рассмеялась. — Серьёзно, я стал четвёртой королевой, пока тебя не было.              — Регулус!..              — Ладно… так вот. Потом я вернулся домой и сразу попросил маму отпустить меня к тебе, рассказав… правда, немного иную историю того, что с тобой. Она знает, что тебя ранили, но не знает, кто. Если бы я сказал, что ты просто… м-м.. я заболела, она бы испугалась, что я подхвачу заразу. Но Лунатика я не сдал, не беспокойся. В конце концов, она меня все равно отпустила на неопределённый срок, зная, что у вас также гостит тётя Дорея              — Но... знаешь, я могу понять, что... что... — Регулусу казалось, что Мэри становилось все хуже и хуже, хоть она и пыталась показать, что это не так. — Что тебя отпустила миссис Блэк... но... как же остальная семья?              Регулус ответил не сразу.              Он понимал, что рассказывать сейчас о том, что все уже в курсе насчёт неё и теперь мечтают, чтобы он проводил с «племянницей» Тёмного лорда больше времени, будет лишним и вообще не к месту.       — Все были заняты, Мэри, — спокойно объяснил Регулус, держа лицо словно высеченным из камня, чтобы не было видно, что он врет. — Так что будь спокойна. Но пока тебе нужно выпить лекарство и поспать, у тебя вновь жар. Может мне всё-таки позвать хотя бы дядю?              — Нет, Регулус, не надо, — покачала головой Мэри, начиная дышать более отрывисто да желая как можно скорее уснуть вновь. — Просто… дай мне лекарство и усну.              Регулус не смел перечить, отчасти будучи согласным.              Каждому взрослому в этом доме нужен был серьёзный отдых.       Особенно миссис Поттер, которая была до сих пор самая не своя, и иногда отправляла Джеймса и Регулуса отдохнуть, начиная дежурить у постели дочери самой.       Впрочем, каждый из взрослых ежедневно заходил в эту комнату, чтобы осведомиться о состоянии Мэри, и каждый раз все четверо уходили с тяжёлым сердцем, пусть и знали, что все беды, кроме одной, уже позади.       Джеймсу, стоит упомянуть, давно уже полегчало, хотя ребра частенько напоминали о себе, отдавая во всем теле болью, из-за чего Сохатый часто уходил с дежурства раньше срока. Может, мадам Помфри и помогла Джеймсу с ушибами, но их профилактикой занимался дядя Чарльз, который прямо сказал племяннику, что поднимать тяжести ему нельзя точно месяц, да и лучше всего почаще лежать. Последний факт Джеймсу не нравился, так как он хотел быть подле сестры, когда та очнется.              Регулус, видя, что Мэри стало совсем плохо, аккуратно встал с кровати, чтобы налить в кружку лекарства и дать их выпить, придерживая за голову, дабы тому поскорее полегчало. Желания, чтобы снять повязку и нанести мазь на раны, Регулус в себе на нашёл. Не сейчас, попозже, когда она придёт в себя и заранее, хоть немножко, смирится с тем фактом, что останутся шрамы.              — Регулус, — чуть ли ни хрипом, но молящим, позвала его Мэри, пока Регулус, уже дав ей выпить лекарства, ставил кружку обратно и готов был уйти. — Ты... ни разу не сказал, что с Сириусом.              Регулус, услышав такой вопрос, явно ощутил, как по его лицу пробежала тень.              Он не вспоминал о брате, и едва ли хотел.              Может, и остался близким, но придушить за такое хотелось.              Регулус просто не мог смириться, что из-за глупости старшего брата пострадала их Мэри, что теперь она будет ходить с увечьями.              Он злился на него, иногда даже промелькали нотки ненависти, а когда он находился в школе, не мог даже смотреть на его лицо.       Этот поступок Сириуса был выше всего, и Регулус не был уверен, что когда-нибудь полностью простит брата, только, вероятно, если его уговорит Мэри, которая из-за него и пострадала. Регулус предпочитал на время забыть, что таковой брат существует в его жизни, что успешно делал в школе — он просто перестал его замечать.              Абсолютно.              Точно Сириус перестал существовать для него.              Регулус не просто не разговаривал с ним, он действительно делал вид, что его нет. За те две недели в школе, младший Блэк даже ни разу не посмотрел на старшего, а когда Вальбурга поинтересовалась, что творится с Сириусом, ибо тот не вылазит из своей комнаты вообще, скудно и сухо сказал, что «пожирает плоды своей безответственности».              — Не думай о нем, как и я.       Регулус слабо отмахнулся, тем самым показывая, что ей сейчас думать об этом не надо. А Мэри, как бы не хотела узнать истину, узнать, как там Сириус, виновник её шрамов, но всё ещё близкий, сил противиться в себе не нашла — в сон от лекарств заклонило так быстро, что, стоило ей прикрыть глаза, как слова Регулуса слышать она уже перестала.                                                        На кухне поместья Поттеров сегодня было чересчур шумно — ужин, начавшийся в девять вечера, продолжался до сих пор, несмотря на позднее время в виде полуночи.        Мэри казалось, что за эти три часа, из-за смеха, она успела накачать себе пресс. Тётя Дорея рассказывала забавную историю раз за разом, а когда прерывалась, её заменял не менее возбуждённый хорошим настроением Джеймс, ведая тёте и дяде, а также родителям свои школьные вылазки за пятый курс. Так что соскучиться этим вечером нельзя было никому, хотя мама и папа уже ушли спать — завтра им нужно было рано встать.       Как Мэри поняла из их короткого на эту тему рассказа, это что-то связанное с делами Ордена, и Мэри даже знала как: с утра она видела в газете, что Пожиратели смерти вновь напали на район, где жили магглорожденные волшебники. Вновь погибли люди, ни в чем не повинные, а также целых двое членов Ордена, замену которым найти будет очень сложно. Столь прекрасный вечер покрывался тонким слоем мрака из-за этих беглых мыслей, хотя Мэри старалась держать лицо и настрой, не выдавая своих дум, чтобы никто лишний раз не переживал — ни тётя с дядей, ни Регулус, ни родители, ни брат и Лили, которая приехала к ней на летние каникулы и сидела вместе с ними на кухне, по правую руку о самой Мэри.              Был уже тёплый десятый июльский день школьных летних каникул, которые для Мэри проходили достаточно необычно и не так, как она себе представляла, когда только очнулась в первый день.              Тогда Мэри при пробуждение почувствовала себя слегка лучше: жар спал, а лекарство свое дело сделало вполне, придав Мэри сил, которые ей ой как понадобились, когда дядя Чарльз пришёл убедиться, что ей лучше, и осмотреть её раны.       Это была первая для Мэри встреча с дядей за десять месяцев, и ей было жуть как обидно, грустно, что происходит она вот так, когда она никак не может выразить всю свою радость по поводу их с тётей приезда. Впрочем, дядя Чарльз, как обычно, вёл диалог так, будто виделись они вчера, а на нее напал не оборотень, а уличная злая кошка, как он ей и сказал потехи ради вслух, отчего она рассмеялась.       И за такое поведение вместо жалости она ему была благодарна просто до слез, пусть и был тяжёлый момент, когда дядя Чарльз осторожно, боясь спугнуть, сказал, что ему нужно снять бинты на время, чтобы проверить состояние ран, а также намазать на них мазь, дабы они стянулись окончательно, пусть и оставляя рубцы.       Дядя сразу поспешил предупредить, что это будет быстро и безболезненно, понимая, как сейчас Мэри будет страшно не то, что кому-то показывать свои новые шрамы, а просто давать их лечить, пусть и близкому человеку. Впрочем, когда дядя Чарльз заметил, как Мэри вся сжалась, то сразу сказал, что они, при её желании, могут сделать это попозже... понимал, как это тяжело признавать, как с этим тяжело смириться, потому не наседал, имея опыт в общении в подобных ситуациях. Но Мэри, взяв себя в руки, лишь тихо ответила, чтобы дядя не боялся и выполнил свою работу.              И в тот момент Мэри поняла, как хорошо, что Регулус вчера не дал ей зеркало, ибо когда дядя стал осторожно и аккуратно наносить пальцами лекарство на шрамы, она ощутила их.       Она ощутила контур каждого, каждую впадинку и край, ощутила то, как они отдавались лёгкой острой болью, что показывало, что они зажили ещё не до конца. Ощущать эти шрамы было страшно, противно и неприятно, из-за чего Мэри до сегодняшнего дня никак не смогла свыкнуться, что отныне они её часть, что они никуда не денутся и все их будут видеть.       Принимался этот факт медленно, нехотя, пусть и с поддержкой всех близких для неё людей. Просто в тот момент Мэри еле сдержалась, чтобы не заплакать при дяде из-за того, как ей стало мерзко от самой себя. Комок в горле она сглотнула с трудом, и то благодаря дяде, который, заметив, как она побледнела, неожиданно стал рассказывать что-то про макак в зоопарке, что очень помогло ей отвлечься и даже улыбнуться, а через минуты две и рассмеялся со старческого анекдота про макаку и банан, которых он сравнил с Джеймсом и квиддичем.              Дальше дядя Чарльз, обмотав голову Мэри бинтами обратно, принялся осматривать ребра, желая убедиться, что те в норме и бинты с них можно будет снять навсегда. Впрочем, осмотр дядя Чарльз закончил быстро и довольно весело вынес вердикт, что завтра Мэри уже сможет летать как ласточка без них, чем обрадовал её, особенно на фоне ситуации со шрамами. Пусть потом и узнала, что их все равно придётся мазать мазью из белой ромашки и яблони некоторое время, чтобы они точно больше не напоминали о себе лишний раз.              После этого, чтобы она могла покушать вместе с мамой и папой наедине, дядя Чарльз ушёл, пусть Мэри, жуть как по нему скучая, и уговаривала остаться. Но сделать этого он действительно не смог, но очень сердечно пообещал с ней пообедать, что Мэри в качестве альтернативы смтлостивилась и приняла. Особенно после слов, что он принесёт ей клубнично-клюквенный трайфл из их любимого кафе.              Так что с утра Мэри осталась наедине с папой и мамой, которая, узнав, что та пришла в себя, тотчас сказала, что они обязаны позавтракать втроём, потому через минуту после ухода дяди они уже зашли в её комнату, крепко, насколько возможно, обнимая по-очереди.       Мэри могла сказать, что соскучилась по ним, особенно по отцу, которого не видела целых десять месяцев. И как же ей было больно видеть, что, несмотря на то что папа улыбался во время завтрака, заботливо помогал ей поесть и спокойно рассказывал о делах насущных, он заметно изменился. Если прошлым летом седых волос было совсем немного, пара прядок, то теперь они занимали приличную часть головы и бороды. Все движения папы, точно отметила Мэри, стали более медленными, какими-то нервными, словно ему был нужен серьезный отдых, ибо он не делал этого очень давно.        Лицо, ранее всегда свежее и умиротворенное, осунулось, морщинки стали заметны более чётче, а глаза постоянно щурились, ибо, как выяснилось, его зрение из-за кропотливой работы заметно упало в несколько раз. Флимонт старался вести себя по-обычному, особенно рядом с женой и дочерью, но даже последняя замечала, как ему становилось тяжело долго быть активным, принимать в чем-то долгое участие, как бы он не старался мягко улыбаться и говорить, что всё хорошо. На фоне своего младшего брата, с разницей всего в два года, который выглядел на десяток лет моложе и очень даже бодро, Флимонт ощущался стариком, который годился тому в отцы.              Не это Мэри ожидала увидеть, оказавшись дома, пусть даже и так.              Да, несомненно, одна треть усталости в теле папы вызвана двухнедельным переживанием за дочь, и скоро эти эмоции поулягутся, Флимонт отдохнёт и более окрепнет. Но Мэри понимала, что это ненадолго, — потом вновь начнутся переживания, только уже вызванные делами в Ордене, которые, как предполагали Мэри, Джеймс, Лили и Регулус, стали идти очень скверно.       Мэри, честно говоря, было больно лежать на кровати, пить чай, кушать вишневый пирог и наблюдать в это время за папой, который, казалось, держался уже из последних сил только из-за того, что он отец, а перед дочерью слабым показаться не мог.       Впрочем, до конца завтрака он не сдержался, мягко оставив жену и дочь наедине под предлогом того, что ему нужно доделать пару дел.       Но Мэри понимала, что папа врал — до двери он дошёл с помощью Мерлина, да и Джеймс после рассказал, что, когда он шёл к себе в комнату, ему пришлось помочь папе дойти до кабинета, ибо тот без помощи не мог пройти и шага. Джеймс рассказал это нехотя, понимая, что сестра и так была в плохом состоянии, она нуждалась в покое, а подобные переживания ей ни к чему. Но Мэри слишком настояла, о чем потом и пожалела, ибо с тех самых пор к переживаниям по поводу шрамов добавился страх.              Страх за отца.              Такой холодный и раздирающий, что Мэри было слишком страшно наблюдать, как папа старается быть сильным для них, но заметно слабеет с каждым днем, коих прошло не так много. Мэри даже боялась подумать, что возможен такой исход, что они останутся без него.       В конце концов, ему недавно исполнилось всего лишь пятьдесят восемь лет!.. Мэри была уверена, что, если бы не эта проклятая война, состояние отца было бы намного, намного лучше, чем его можно лицезреть сегодня. Мэри, шепчась об этом с Лили в своей комнате перед сном, действительно готова была сама пойти к отцу и начать умолять его, чтобы он оставил членство в Ордене и занялся собой, своим здоровьем, особенно, пока дядя Чарльз гостит у них.              К слову, была вещь, которую не заметила эмоциональная Мэри, но заметил внимательный Регулус: Блэк сразу понял, что одна из причин, почему дядя Чарльз приехал, была в том, что мистеру Поттеру становилось хуже и ему был нужен такой опытный колдомедик, как младший брат.       Регулус не сомневался, что это одна из причин, но, во-первых — из неё вытекала ещё одна, а во-вторых... он не рассказывал свои наблюдения насчёт этого Мэри, но Регулус понимал здоровой головой, что, если сказал бы это Мэри в лоб, та точно бы не выдержала, и из-за этого случится очередной всплеск магии, который будет особо опасен тем, что произойдёт не в пределах школы. Потому Регулус старался держать рот на замке, дабы Мэри поскорее окрепла после двухнедельного сна, а также пытался аккуратно, умело лавируя и обходя острые углы, узнать правду от тети Дореи.       Она хоть и была болтушкой, но осторожной и холодно-внимательной, как и любой другой Блэк.              После того, как Флимонт ушёл, Мэри и Юфимия ели некоторое время в тишине. Обе думали; кто про отца, а кто про мужа.       Впрочем, удары Мэри ждали даже при взгляде на маму — с их последней встречи прошло ещё меньше времени, но изменилась мама не меньше отца, пусть и не так сильно и заметно. Мэри невооружённым глазом могла заметить, что теперь ладони мамы всегда мелко подрагивают, точно ей холодно, а красивые светло-каштановые волосы потеряли весь блеск и ещё больше покрылись сединой, несмотря на то что Юфимия продолжала ухаживать за ними, имея привычку быть опрятной.       Юфимия после, начиная болтать с дочерью о том, что происходило в школе последние несколько месяцев, отметила Мэри, стала чересчур внимательна каждому звуку: каких-то она пугалась, из-за чего слабо дёргалась, а из-за каких-то замирала и замолкала, точно хищница, которая готовилась к нападению. Это могло произойти прямо посреди разговора, который протекал для Мэри мило и приятно — в коридоре кто-то мог просто пройти чересчур громко, чего хватало, чтобы Юфимия замерла с кружкой у губ, покосившись в сторону двери. Мэри, не успевшая оклематься от произошедшего с собой, сразу же грянула в то, что членство в Ордене её родителей скоро изведет. Юфимия держалась намного крепче мужа, и разглядеть в ней перемены было гораздо сложнее, но не невозможно, как бы та не скрывала это перед дочерью, чтобы она не волновалась лишний раз.              Можно сказать, что с Юфимией творилась та же ситуация, что и с Флимонтом, но в более упрощённом варианте.       Тем более, Мэри помнила вчерашний рассказ Регулуса о том, как сильно бедная мама волновалась за неё, что, определённо, нанесло свой отпечаток на нынешнее состояние Юфимии. И это при условии, что всей картины Регулус ей не рассказал, решив пожалеть её. Мэри видела, что мама замечала, что творилось с отцом, как она старалась скрыть это перед ней и Джеймсом, и как пыталась держаться, неся всё бремя на себе в одиночку. Мэри, просто завтракая с мамой, была готова расплакаться.              Было больно.              Слишком больно.              Мэри как-то неожиданно поняла, уже после завтрака, когда Регулус пришёл в компании не менее уставшего, но радостного пробуждению сестры, Джеймса, что творилось что-то ужасное, непоправимое. Такое, которое способно будет свести её с ума. Из-за этого она даже корила саму себя — если бы она оказалась чуть умнее, то смогла бы не дать оборотню ранить себя, и тогда бы родители переживали намного меньше.       Не дежурили бы у её кровати по ночам, когда днём им нужно было работать, не проводили ночи в бессонном состоянии, сохранили бы свою нервную систему, хотя бы на чуть-чуть...       Мэри поняла, что теперь своими переживаниями делиться с ними она не могла, чтобы не доводить их. Всю неделю она говорила, что ей хорошо, что она боли не чувствовала, хотя слабость во всем теле продолжалась до сих пор, а ребра изредка напоминали о себе тягучей болью. Мэри не успевала оправиться от ударов, которые следовали друг за другом, точно роскошная смерть с косой, которая заранее готовит её к ужасам.              Так же Мэри видела, что Юфимия поступает точно также — мама старалась держать на себе маску радости; ведь все было хорошо, её дочь наконец-то проснулась, вся семья, включая милых гостей в виде Регулуса и Лили, дома, все вместе.       Но Мэри видела, как ей тяжело, и… о как она надеялась, что она делилась всем этим с тётей Дореей, со своей подругой, со своей названной сестрой.       Тётя и дядя сейчас являлись теми людьми, на которых все могли положиться — казалось, они были единственными во всем доме, кто способен держатся крепко по-настоящему и при этом поддерживать других. Их приезд, считала Мэри, действительно спасение для всех. Сама она пока не решалась поделиться какими-то не было переживаниями с тётей и дядей, хотя бы насчёт того, что творилось в школе, ибо не хотела их нагружать.       Пусть они будут уделять свое внимание Флимонту и Юфимии, чтобы те поскорее оправились и пришли в здоровое состояние.       А Мэри… она найдёт, с кем поделиться страхами, либо просто проглотить их сама, как обычно. Даже насчёт своей магии и снов она не решилась поведать матери, просто сказав, когда та спросила её насчёт этого, что ей ничего не снилось и все было славно. Эту ложь заметил чуткий взгляд Регулуса, который, впрочем, промолчал.              Но все-таки случилась и радость в течении этих шести дней после пробуждения — на третий приехали королевы и Мэри никогда не думала, что может так сильно по ним скучать.       Их неожиданное появление в доме, которое Джеймс устроил как сюрприз, точно в сто раз улучшило состояние Мэри.       Девочки, которые волновались о ней все эти почти три недели не меньше, тотчас окружили её вниманием и теплом — Марлин сделала любимый чай Мэри и лежала с ней на кровати, крепко обняв, боясь выпустить лучшую подругу из своей хватки; Алиса, пусть немножко и поиздевалась над Джеймсом, которого пинком под зад выгнала из комнаты, сказав, что у них сейчас девичник и он тут не к месту (хотя добавила, шутливо, что он мог бы надеть юбку, и тогда она бы разрешила присоединиться к ним), поведала Мэри каждую сплетню школы, которая ей могла показаться интересной, а так же привезла ей маленький подарок — браслет, который сделал ей Регулус. Мэри сначала удивилась, ибо всегда была уверена, что тот на её запястье — но, как оказалось, после «бойни» в Визжащей хижине, она обронила его прямо там. Он бы мог так и валяться, забытый под кухонным столом, если бы королевы, в компании Питера и Регулуса, не пришли в Хижину, чтобы стереть следы той схватки навсегда. А Лили привезла ей целую коробку маггловских сладостей, половину из которых остальные девочки ранее даже не пробовали, приступив к дегустации.              Тот день был поистине счастливым — королевы помогли Мэри забыть все переживания, тревоги и страхи хотя бы на несколько часов, постоянно отвлекая её.       Было столько смеху, особенно когда Маккиннон поведала, что они втроём решили поиздеваться над Розье самолично, ибо тот чересчур много болтал о том, что Мэри уехала не потому, что она «заболела», а потому, что её исключили… у Мэри от смеха, когда она услышала про слизней в его спальне, пошли слезы, да такие, что тётя Дорея зашла в комнату, думая, что у неё истерика. Но девочки её быстро успокоили, ещё и предложили остаться, и не зря, ибо смеха стало ещё громче, когда Дорея поведала о том, как однажды на балу, который ежегодно устраивали Блэки, она «случайно» порвала платье Эвелин, ибо та уж слишком много лаяла в её и её мужа сторону.              Но счастье, к сожалению, было не долгим — как оказалось, Марлин и Алиса остаться в доме Поттеров на каникулы не могут. Ни в июле, ни в августе.       Как выяснилось, Стоун родители теперь почти никуда не выпускали, ибо опасались, что та могла где-нибудь пострадать за войны. Даже к Мэри та смогла выбраться лишь долгими убеждениями о том, что за несколько часов, особенно в доме Поттеров, ничего страшного не случится. Мэри, пусть Алиса и пыталась скрыть свои досадные эмоции по этому поводу, видела, как той жаль, и как ее раздражает гиперопека родителей. Алиса никогда сильно не распространялась на эту тему, но все три королевы видели, как ту это выводит, особенно в миксе с постоянными разладами в семье, которые придётся терпеть, не имея возможности даже отдохнуть с друзьями.       Мэри хотела в тот день разговорить Алису на эту тему, но та, закуривая (тётя Дори уже ушла, пообещав, что никого не впустит в комнату Мэри, чтобы девочки спокойно отдохнули), отмахнулась, мол, не хочет говорить об этом в такой хороший день. Мэри, Марлин и Лили не оставалось ничего, кроме как смириться и надеяться, что в будущем Алиса все-таки раскроет завесу тайны на эту тему.              У Марлин же причина того, что её не пустят остаться на летние каникулы у Поттеров, была такой смазанной, что её не понял никто. Ни тогда, ни потом. Маккиннон так быстро её протараторила, ничего толком не объяснив, так стремительно перевела тему, что ни одна из трех королев до конца все не поняла, а после уточнить уже не успела.       Единственное, что разобрала Мэри — её мама слегка приболела, и она не знает, когда та вылечится, из-за чего ей нужно быть дома, чтобы, если что, помочь в любой момент. Причина казалось странной и непонятной, и даже Регулус удивился такому, когда Мэри поведала ему это. Хотя он все равно задумчиво отвёл взгляд, точно что-то понял, но, так как не был уверен на сто процентов, решил вслух не озвучивать.              Но смогла остаться Лили, чем обрадовала не только Мэри, но и Джеймса, у которого, казалось, от этой новости чуть не пошла кровь носом. Сохатый, чересчур скучая по своей январской лилии, буквально готов был обернуться оленем прямо в гостиной и на радостях запрыгать по ней, благо, вовремя укротил эмоции, выразив радость словами. И, что было удивительно, Эванс его радость разделила.       То есть, Мэри видела, как Лили сияет оттого, что Джеймс рад тому, что она остаётся. Наблюдать это было поистине странно и непривычно, но очень приятно. Мэри не сомневалась, что после произошедшего, Лили, наконец-то, стала присматриваться к Джеймсу, замечать его хорошие стороны, видеть его трепетную заботу о ней.       Казалось, Джеймс не сиял так ни при ком, как при своей январской лилии, которую хочет оберегать от всех морозов, дабы та цвела дальше. Вот и теперь, почти весь ужин, он бесконечно наблюдал за ней своими сияющими от любви карими глазами и то и дело подливал ей в кружку чая, как истинный джентльмен. Хотя, если бы не дядя Чарльз, вероятно, он до этого и не додумался.              Сейчас для Мэри, слушающей десятую историю о том, как тётя Дори охмуряла мальчиков с Гриффиндора, наступило спокойствие.       Во время которого можно было на время забыть о всех тех проблемах, что вечно, без конца её преследовали. Во время которого можно было отдохнуть осознанно, найти силы вернуться в строй. Расслабиться хотя бы на один вечер в кругу близких, что так требовалось после всех этих кошмаров, имевших шлейф до сих пор.              — В общем-то, так мы и выпустились из Хогвартса, — Дорея, слегка вальяжно, но при этом сохраняя некое блэковское величие, пригубила вина, скрывая довольную усмешку за бокалом. — Я тогда действительно думала, что после этого мои родители запрут меня в комнате и выдадут замуж за кого-нибудь фанатика по расчету, если бы не ваш дядя.              — Дори! Ты преувеличиваешь, — дядя Чарльз, поглаживая живот после вкусного ужина, рассмеялся, с любовью глядя на свою жену, сидевшую рядом.              — Ничуть нет! — тетя Дорея тихо рассмеялась, из-за чего сережки из чароита в ее ушах забавно звякнули. — Ты буквально выкрал меня!.. ох, надо было видеть лицо моего отца!.. Моргана, я действительно боялась, что он прикончи тебя!              — Хе-хе, ваша тетя сама кого хочет убьет! Не льсти другим, милая, — дядя Чарльз, ничуть не смутившись присутствия детворы за столом, аккуратно взял руку своей жены и оставил на ее ладони легкий поцелуй. — Ты сама тогда такую взбучку родителям устроила!.. чтобы выйти замуж за меня не имея препятствий, что я тогда усомнился, кто из нас еще тут будет давать на свадьбе клятву верности и подчинения.              Тетя Дори легонько стукнула мужа в бок, впрочем, все так же не скрывая довольной улыбки из-за такой неординарной похвалы от мужа.              Мэри наблюдала за этим… умиротворённо.       Казалось, в эти мгновения время на кухне останавливалось — осталось в мире лишь что-то хорошее, что-то такое, располагающее и сердцу, и разуму, и душе. Вокруг стоял запах недавнего ужина и невероятного десерта в виде испечённого умелой мастерицей Дореей яблочного штруделя. Витали нотки вина, которые расслаблено потягивала тетя, а вперемешку к ним — легкий аромат бурбона, налитого в стакан дядь Чарльза.       Остальные четверо слушателей же, алкоголь в присутствии взрослых, понятное дело, не пили… удивительно, даже Джеймс не предлагал Мэри втихую подлить себе в сок чуть-чуть ликера или шампанского, стоящего в домашнем буфете. Как-то было не до этого, да и не хотелось. С семьёй всегда Мэри хотелось иначе. По-особенному, чтобы осознавать все происходящее. Чтобы запомнить каждую мелкую детальку, и не важно, какую — чью-то улыбку, морщинку, чей-то радостный смех или фразу.              Почти вся семья, все близкие были рядом, и это не могло не утешать Мэри после этого странного, удивительного пятого курса. Это расслабляло. Наполняло энергию. Правда… все равно чего-то не хватало.              И Мэри понимала чего.              Родителей за этим столом, например. Ужинали все вместе, понятное дело — Юфимия приготовила вкусный ужин, по всем канонам предпочтений Мэри, чтобы порадовать свою дочь хотя бы вкусной, домашней едой. Из-за подъёма маленькой Поттер даже Флимонт был за столом крайне весел, даже умудрился спустить пару добрых шуточек и рассказать одну-две истории из детства. И мама выглядела не такой напряженной — на мгновения ушли эти дрожь и страхи, покинули душу переживания за детей, за семью, за родных.       Юфимия на один миг, вспоминая истории из молодости, вновь расцвела как майская роза, настолько в этот момент она была любвеобильна, энергична и весела, как тогда показалось Мэри. Пропали морщинки, улыбка стала словно девичьей, а смех был таким звонким, что Флимонт, глядя на нее, казалось, вспоминал молодость, живую и яркую, когда все у них было хорошо и мило, и не мог сдержать умиротворенной, ностальгической улыбки... лишь тихонько сжал руку жены под столом, поглаживая ее большим пальцем. Из-за чего Юфимия слегка залилась румянцем, как девочка, и сжала руку мужа в ответ.              Мэри даже умудрилась сделать несколько снимков на память с помощью колдографа, чтобы поднять и себе и всем настроение. Теперь у нее в коллекции было несколько новых, забавных и приятных колдографий: вот мама и папа сидят, держась за ручку, как влюблённые подростки; а тут дядя Чарльз подхватил шутки ради Дорею на руки, да так неожиданно, что тетя, прямо в момент колдографии, начала его слабо бить в плечо, из-за чего дядя смеялся. А вот на этой фотографии тетя и мама стоять обнимку у кухонных шкафчиков, слегка улыбаясь и краснея от выпитого вина. На другой фотографии уже все взрослые вчетвером на одной стороне стола хохочут из-за того, что Чарльз попытался спародировать Беллатрису.       Еще Мэри запечатлела момент, как Джеймс что-то шепчет Лили на ушко, из-за чего та краснеет и смеётся в ладошку, чтобы никто не увидел. Сделала даже селфи с Регулусом, который делал вид, что абсолютно не замечает, как Мэри пытается их заснять исподтишка. Из-за этого на колдографии у нее была только половина лица, а Регулус смотрел на нее, как на забавного гнома.       А потом уже снимали Мэри: с Лили, с Джеймсом, с мамой и папой, с тетей и дядей…              Мэри хотелось сохранить эти моменты навсегда. Никто не знает, что будет потом, поэтому, пока все хорошо, она старалась это сохранить.              Но не бывает худа без добра.              Ближе к середине ужина стало понятно, что папе вновь стало плохо.              Это нельзя было заметить сразу, особенно учитывая, что отец сидел в слабой тени, подальше от детей за столом. Но Мэри, за это время научившись больше слушать и наблюдать, нежели говорить, заметила, что отец странно побледнел. Что его зрачки слегка затряслись, а на лбу выступил холодный пот, который тот пытался незаметно вытереть салфеткой, в эти момент натянуто улыбаясь.       Мол, ему просто жарковато, а сам он держится как генерал!.. и вышел из-за стола он тоже, именно из-за того, что ему, как генералу, нужно быть полным сил, чтобы завтра встать с восходом солнца и отправиться на собрание ордена. Да и мол, якобы душно, особенно на полный живот, поэтому он пойдет полежит перед сном на веранде в родительской комнате, подышать свежим воздухом.       Но все в тот момент поняли, что покинул из Флимонт далеко не из-за жары и работы… но каждый тактично сделал вид, что поверил. Лишь обречено, с досадой и страхом проводил его взглядом, впрочем, перед этим улыбнувшись ему в лицо.              А потом, через пару минут следом, ушла и Юфимия.       Сослалась на то же собрание Ордена, и добавила, что, дескать, голова разболелась, да и поздно уже — половина одиннадцатого вечера. За этот год, мол, они с отцом часто стали ложиться пораньше, чтобы набраться сил перед рабочим днем. Старость, якобы... поэтому мама ласково, но заметно нервно улыбнулась всем за столом, и, погладив Джеймса и Мэри по их кудрявым волосам своей подрагивающей рукой, тихонько покинула комнату.       Правда, прежде, что-то шепнула тете Дорее, на что та серьёзно кивнула, что-то пообещав. Что именно — Мэри не расслышала. Дядя Чарльз виртуозно отвлекал детвору от проблем очередным рассказом о своих похождениях по французским дворцам.              К тому же… Мэри очень не хватало остальных друзей здесь, рядом, как прошлым летом. Таким беззаботным и приятным, когда они полностью вкушали фрукт под названием «юность» и отдавались жизни сполна. Да тогда были проблемы, взять ту же ребяческую вылазку в Лондон и дальнейшее нападение Пожирателей смерти, но… тогда все были счастливы. Родители, еще полные энергией, дядя и тетя, которые отдыхают вместе с ними, Мэри, ничего не знавшая о своем магии, друзья, между которыми не было тайн и ссор… тогда действительно было хорошо, и после пережитого, Мэри очень не хватало этого сейчас.              Не хватало Римуса, который пусть и сидел бы молча, потому что по натуре таков, но обязательно бы скрашивал всю атмосферу за столом какой-то уютной, домашней энергетикой, которая от него исходит всегда.        Мэри даже представляла, как он сидел бы — чуть ссутулившись, держа чашку с какао и печеньем двумя ладонями, опустив взгляд на стол. Изредка поднимал бы голову, иногда слабо улыбаясь, а иногда тихо смеясь. Мэри давно не слышала его смех. Такой приятный, слегка бархатный, но лишь слегка, больше ровный и мягкий, чем-то напоминавший какао.       А сейчас, вероятно, вместо того, чтобы быть с друзьями, которые ни на день о нем не забывают до сих пор, которые сейчас бы окутали его дружеской любовью и теплом, которого Лунатику всегда так не хватало, Римус сидел дома и ненавидел себя, и как бы он не натворил делов, думала Мэри, понимая, как сейчас плохо другу. Она даже не могла навестить его, чтобы попробовать убедить в том, что абсолютно ни в чем его не винит.       Для перемещений через камин ее тело еще недостаточно окрепло, а добираться иначе не было ни сил, ни возможности. Мэри за эти несколько дней пыталась написать ему письмо — но каждый раз выходила какая-то несуразица, непонятная при повторном прочтении даже ей самой.       Знала лишь, что Джеймс каждый день писал Лунатику о том, что их верная подруга очнулась, пребывает в полном порядке и на Римуса отнюдь зла не держит. Наоборот, желает встретиться, но едва ли знает, когда это случится. По просьбе Мэри, Джеймс часто, под диктовку, писал ее слова, которые, пусть и коротко, так как получалось несуразно, она хотела передать милому Лунатику. Она скучала по нему.       Бывало ночью, когда видит луну, вспоминала о нем, и опять начинала грустить от осознания, что сейчас Римус один, а сделать они не могли ничего.              Не хватало Алисы и Марлин. Первая бы вновь нашла общий язык с тетей Дореей и дядей Чарльзом и втроем они обязательно бы ехидно подшучивали над тем же Джеймсом. Это было бы грандиозное трио, к которому обязательно бы присоединилась сама Мэри — в паре с Алисой у нее всегда выходили отличные шутки. Не хватало ее колкости и довольной усмешкой, не хватало ее уверенности в завтрашнем дне, в себе, в окружающих.       Может, лидером королев и считалась по общему мнению Мэри, но понимала она, что негласно этот титул носит Алиса — ей до её некой мудрости и подколов, ой, как далеко. Стоун писала почти каждый день, рассказывая, как ей уныло и одиноко дома, а Мэри сгорала от стыда, что не может ничего придумать, дабы Алиса оказалась с ними.              А Марлин обязательно сделала бы всем чай. Свой фирменный, в который добавляла что-то, что не знала даже Лили. И сидела бы рядышком с Мэри, шепча ей какие-то шутки, из-за которых она бы смеялась в два раза сильнее, чем из-за всех остальных историй вместе взятых.       Не хватало легкости Маккиннон, не хватало ее спокойного отношения ко многим вещам, её подколов и игривых шуток. Ее обаятельной чуткости и заговорчески-забавного поведения.       За этот год они с ней стали не разлей вода — каждая выучила другую настолько, что, если разбудить их среди ночи и спросить, как она опишет свою подругу, Мэри, посапывая, ответит, что Марлин Маккиннон её эталон ума, величия и блонда. А Марлс, глядя сонным взглядом в стену, просипит, что Мэри Поттер — королева сердец мальчишек, Сириуса Блэка, мира и вишневых сигарет.              А еще… Сириуса не хватало.              Очень.              Мэри сама до сих пор не поняла, какие чувства испытывает по поводу того, что натворил Сириус.        Что он посмел вытворить и чем все это обернулось. Лунатик абсолютно разбит, мама с папой лишний раз переживали из-за дочери, Джеймс получил травмы, а Мэри на память от идиотизма Сириуса получила самые настоящие шрамы. Прям на лице, чтобы всегда, глядя в зеркало, вспоминать о том дне.       Считай, надави Римус когтями чуть глубже, и Мэри бы потеряла глаз навсегда. И виноват бы был в этом далеко не Люпин… а именно Блэк.       Все это понимали, все это знали, все его резко возненавидели. Едва ли кто написал ему хоть одно письмо, настолько все в нём разочаровались. Ни единой весточки даже о том, что Мэри пришла в себя — он стал самым настоящим козлом отпущения, пусть и крайне оправдано.              А Мэри не могла.              Просто не могла его возненавидеть, как-то сильно обидеться и так далее.              Просто не могла.              Не получалось.              Пыталась, правда. Пыталась сама зажечь этот огонек медленной, но яркой и опасной обиды к Сириусу, который потушить не смог бы ни ураган, ни шторм. Спичку за спичкой она кидала в этот костер, надеясь, что вот-вот и он зажжется, кидала в него листву и сухие ветки для лучшего горения, но ничего. Ни огня, даже искры… ну, хорошо, справедливости ради, маленькая искорка обиды была, и то, вероятно, из-за того, что Римус теперь обречён на ненависть к себе, а мама с папой слишком сильно волновались за нее.              Но все.              Больше ничего.              Не говорила о таком она даже Регулусу — да и едва ли они касались темы Сириуса за эти дни, пару раз лишь, и то мимолетом.                     Мэри, наоборот, хотелось посмотреть в глаза Сириуса прямо сейчас.              Увидеть, что он чувствует, понять, о чем думает. Сожалеет ли? Испытывает вину?.. как себя чувствует? Мэри понимала, что, по сути, сочувствия он не заслужил — сам виноват, сам пусть и решает. Но с другой стороны…       Понимала Мэри, что он сделал это не со зла, а из-за дурости, которая, она была уверена, после такого, исправиться, словно и не было. Сириус лично вырвет ее с корнем, посеяв на этом месте что-то иное. Что Сириус поумнеет наконец-то и станет более взрослой версией себя. Лишь бы только в крайности не ушел, ведь Блэк это, ой, как умеет… но Мэри знала… просто знала — он никогда ей больно больше не сделает. Хотелось к нему, но возможности не было… поэтому сейчас Мэри, помешивая остывший чай с молоком, напоследок задумалась и о том, что хотела бы видеть и его в этой комнате в такой тихий, но наполненный чем-то возвышенным июльский день.       Терять его не хотелось. Им бы поговорить хотя бы… но возможности не было.              А когда появится — один лишь Мерлин знает.              — Детвора, а вы не думаете, что пора по постелькам? — дядя Чарльз устало зевнул, глянув на наручные часы. — Времячко-то уже позднее, час ночи. Так что давайте-ка, пойдем в кровати…              — Ну дядь Чарльз, ну нам уже не десять лет... — чуть ли не завыл Джеймс от мысли, что после такого вечера в разгар летних каникул им, сборищу лбов по шестнадцать лет, придется идти спать в час ночи.              И Мэри была с ним согласна — может, тело и побаливало, но вот желания спать у нее не было ни в одном глазу!       Да даже ни в одном… шраме!.. потому она сама жалобно нахмурилась, глядя на тетю и дядю, словно вымаливая у них возможности посидеть еще чуть-чуть. Принимая самый жалобный вид, словно если сейчас тетя с дядей не разрешат ей посидеть с друзьями еще чуть-чуть, она умрет от горя, как брошенная и одинакая кошка.       В конце концов, иногда Мэри пользовалась своим положением — можно было уговаривать взрослых разрешить ей и остальным что-то, что они очень хотят. Ни родители, ни тетя с дядей не могли отказать взгляду жалобно-поблескивающих глаз той, кто восстанавливается после стычки с оборотнем.              — Правда, Чарльз, ты чего детей гонишь спать? Поди забыл уже небось, прохвост, как раньше со мной гулял, помогая мне сбежать от родителей на ночь, — тетя ущипнула мужа за бок, впрочем, потихоньку поднявшись со стула. Выпрямила спинку, размяв ее, а потом небрежно качнула ладонью в сторону. — Это нам уже старикам спать пора, а молодые пусть идут веселиться. Тем более, как говорит Эффи — радость и смех — это лучшее лекарство. А Мэри полезно сейчас. Так что пусть сидят…              Дядя Чарльз не стал спорить, да едва ли хотел это делать — лишь ухмыльнулся, прошептав себе что-то под нос, а потом подмигнул детям, проговаривая, чтобы они не шалили, пока все спят. Регулус заверил дядю, что обязательно за этим проследит, на что тот усмехнулся по одной лишь ему известной причине.       Но что-то подсказывало Мэри, что дядя Чарльз может и уверен в разумности племянника, но с такой-то компанией едва ли не берет в расчет, что и Регулус может стать жертвой великих заговор двойняшек Поттеров. Особенно учитывая, что одна из них — его девушка, которая уж точно найдет способ уговорить своего Блэка на очередную авантюру.       А Чарльз Поттер знает как никто другой, как коварны женщины и как можно упасть ниц только от одного взгляда своей возлюбленной. Этим он добровольно занимался уже больше десятка лет, и ни в коем случае менять что-то не хотел. Даже если его милая Дорея попросит достать звезду с неба, он подарит ей само небо со всеми звездами на нем.              Все слегка засуетились, чтобы убрать всё со стола и поскорее отправиться в комнату Мэри, ибо Джеймс, войдя в антураж, в очередной раз что-то задумал, но его секрет быстро раскрыла Лили — Сохатому уж очень хотелось, чтобы сестра прочла при них стопку уже запылившихся писем, а так же открыла подарки от Александра, которые обещали быть интересными, судя по очертаниям вещей, облепленных упаковкой.       Убирали все вместе — Пинки решили не тревожить, так как та сейчас, по словам тети Дори, с чем-то помогала Флимонту… но разобрались со всем довольно быстро, пусть Мэри и дали выполнить лишь малюсенький вклад в общее дело — задвинуть стулья за столом. А на её злопыхания, что она вполне в состоянии полноценно помочь, ибо двигаться ей лишний раз очень даже полезно, Регулус погнал её сидеть на стул.              Первыми сбежали Лили и Джеймс, а следом и Чарльз потихоньку скрылся вон, уже на ходу закуривая сигарету да говоря, что перед сном полезно в спальне пропустить ещё по бокальчику вина, особенно летом, когда ночная погода так располагает к этому. Тетя Дорея за это ударила его в плечо, а дядя Чарльз рассмеялся, подмигивая Мэри, которая старалась не смотреть на них, но не смогла.        Уж очень они были забавные и милые; подумала Мэри даже о том, а как бы выглядели она с тем, кого выберет на всю жизнь, в их возрасте? Были бы они такие же юные душой, как их тетя с дядей сейчас, когда им стукнуло за пятьдесят, а воркуют они словно молодожёны?.. Мэри хотелось думать, что да.              Только сама не понимала, с кем.              — Мэри, ты идешь? — закончив с намыванием посуды, поинтересовался Блэк у Мэри, слабо щуря глаза.              Мэри уже хотела было сказать, что «да», но тут, тетя Дорея, заметив, что вот-вот Мэри скроется в пучине молодёжных развлечений, неожиданно сказала…              — Редж, ты иди. А мне с Мэри поговорить надо, — тетя Дори, разложив посуду по шкафчикам с помощью магии, обаятельно улыбнулась. А заметив, как из-за этой просьбы Регулус насторожился, пусть и пытался это умело скрыть, неожиданно подмигнула ему. — На двадцать минуток. Нам о девчачьем поговорить надо. Иди лучше за Джеймсом последи, пока он в оленя не превратился и не разгрыз все письма Мэри как десерт.              Мэри прыснула в кулак, представляя, как брат бешено бегает по ее комнате в виде оленя и дерет письма, а Регулус только усмехнулся.       Кинул на Мэри вопросительный взгляд… та кивнула, подтверждая, что всё в порядке — она присоединится к ним сразу же, как только тетя ее отпустит. Да и куда, в конце концов, она денется отсюда, куда денется от него. Только добавила ненавязчиво, чтобы ей оставили лишний стаканчик (у Джеймса на лбу было написано, что он не собирается читать письма Мэри без сливочного пива)… Регулус одобрительно кивнул и, ещё несколько секунд глядя на Мэри, ретировался на второй этаж, оставляя её наедине с тетей.              — Пойдём на свежий воздух, милая, — Тетя Дорея, то ли ободряюще, то ли обречено приобняв Мэри за плечо, кивнула в сторону выхода на задний дворик. — Нам нужно кое-о-чем поговорить…              Мэри не противилась — лишь напряженно сжала кулак, понимая, что раз тетя не решилась говорить об этом в присутствии всех, разговор будет… серьёзным. Поэтому оказавшись на заднем дворике, Мэри даже не могла в полной мере насладиться ночным запахом роз, которые, как оказалось ещё той ночью, выглядели слегка хуже, чем в прошлом году.       Так, будто у хозяйки абсолютно пропало время за ними ухаживать… казалось, цветы сами притихли, стараясь ей не мешать, даже шелестом из-за ветра, который легонько дул на ночной улице. Даже от лунного света, и то те попрятались, затихая, как мышки… из-за этого домашний садик едва ли напоминал Мэри о былых беззаботных днях, которые она здесь проводила. Что в детстве, что год назад… скорее, здесь была замершая атмосфера. Которая сохранила в себе ностальгическое прошлое, но не выпускала его наружу, замерла перед будущим, гнетуще напоминая о его скором прибытии.       Свет от фонаря возле скамейки, расположенной у самых роз, был желтоватым, тёплым, но не слишком ярким; можно было заметить, как возле него собрались мошки.              — Приятное лето в этом году, согласись, — Тетя Дорея, поправив подол длинной темно-фиолетовой юбки, расслаблено села на белую скамейку, показывая жестом, чтобы Мэри присела рядом. — Погода — свежая ягода. Во Франции в это время мы с твоим дядей раньше любили ездить в Италию. Знаешь, у них невероятно вкусная пицца. И вино. А еще сигареты.              — Я бы хотела съездить в Италию, — Мэри как-то грустно улыбнулась, крайне живо представляя всю атмосферу Италии, которая там могла бы быть летом.       Приятная жара, вкусная еда и вино… а грустно из-за того, что разумом Мэри понимала одно — в ближайшее время она едва ли сможет выйти за забор дома, что уж говорить про другую страну. А ей бы хотелось попутешествовать.              — Ой, съездишь, молодая еще, — тетя Дорея, словно племянница сказала детский лепет, усмехнулась, доставая из повязанного на поясе мешочка сигареты. Не такие, заметила Мэри, которые продавались в Британии. У этих и упаковка была другая, да и фразы на французском. — Многое еще повидаешь. Это сейчас кажется, что страшно… что не доживёшь. Все у тебя будет, милая. Ты девочка у нас сильная.              Тетя Дорея закурила, из-за чего легкий аромат роз перебил, впрочем, ненавязчивый запах табака и ягод. Даже курила, тетя, казалось, красиво — как-то изящно, словно она персонаж очень романтической книги с красивым концом. Мэри невольно засмотрелась на ее профиль — такой аккуратный, аристократичный, как у любого Блэка.       От тети веяло благородством и силой так, что это ощущала даже Мэри, которая не могла, да и не хотела, подавить желание того, что, когда станет постарше, хотела бы быть на нее похожа.              — Бери, — продолжая все также курить, тетя неожиданно протянула Мэри одну из сигарет. — Чего глаза вылупила? Я тоже в твоем возрасте начинала!.. но только один раз при мне. Потом если увижу — выгоню Регулуса и Лили пинком под зад. Бери, пока не передумала. Тебе нужно.              Мэри долго не сопротивлялась. Запихнув подальше свое удивление, послушно приняла этот дар и закурила, убирая зажигалку обратно в карман коричневых шорт. Дорея всегда была такой, удивляться нечему.       На то она и тетя, чтобы иногда разрешать племянникам маленькие шалости, которые запретят родители. Да и видимо… поговорить она хотела действительно о чем-то серьёзном, раз приняла в голове решение, что Мэри нужно покурить вместе с ней.              Стало полегче.              Мэри понимала, что привычка курить, особенно с такого возраста, к хорошему на вряд ли приведет. Но и отучаться не хотелось — это помогало снять стресс и хоть немного расслабиться, что ей было крайне нужно очень часто, особенно за последний год. Ибо каждый раз, когда наступает добро, начинается какое-то худо…              — Так… о чем ты хотела поговорить? — спустя минуту повисшей тишины, аккуратно поинтересовалась Мэри, глядя на тетю.        Та, продолжая курить, о чем-то серьёзно задумалась, глядя в сторону, почти что в никуда. На лице у нее была странная смесь сожаления, надежды и обречённости.       Очевидно, тетя Дорея не хотела начинать этот разговор, особенно после такого хорошего вечера, где каждую ждет продолжение, где хотелось бы сидеть в расцвете сил и радости, чтобы не выдать переживания перед близкими. Но, видимо, случилось что-то серьезное, причем сегодня, раз тетя решила принять решение поговорить именно сейчас.              — Знаешь… этот век выдался тяжелым, — слегка хриплым от табака голосом, начала миссис Поттер, чуть сощурив голубые глаза. — Когда я была молодая, думала, что все пройдет. Я знала, что не смогу иметь детей… знаю, ты всегда удивлялась, почему у нас с Чарльзом их нет. Но так решил кто-то свыше. Но всё равно, даже не взирая на это, мне в молодости хотелось верить, что мои племянники или новое поколение избежит всех ужасов, которые пережили мы. По большей части, большинство наших проблем тогда были из-за магглов. Сама знаешь… войны, эпидемии, безработица. Гриндевальд… когда это все закончилось, мы надеялись, что, наконец-то, началось время умиротворения. Мы старались, как могли, чтобы обеспечить это нашим потомкам.              Тетя Дори вздохнула, небрежно стряхнула пепел с сигареты и сощурила глаза, чуть скривив губы.              — Но, как видишь, не получилось, — продолжила она, произнеся это, словно судья вердикт осужденному. — Всё, ради чего мы старались, развалилось, как карточный домик с появлением этого проклятого Воландеморта, гори он синем пламенем. То, что я тебе хочу сейчас сказать… извини меня, что я это делаю сейчас, когда ты только-только окрепла, когда не готова к переживаниям, но, Мэри, послушай меня внимательно.              Мэри подняла на тетю слегка уставший взгляд, но полностью готовый выслушать ее. Как бы страшно не было, частично она была готова узнать всё и ничего. Жизнь сама ее готовила к этому, а факт ее взросления напоминал, что скрываться от проблем попросту не получится. И раз это нужно узнать именно сейчас, пока она сидела на тихом заднем дворике дома, Мэри это примет.        А потом, превозмогая боль в груди, в районе сердца, вернется к друзьям, чтобы сидеть подле них и улыбаться так, словно каждая минута — последняя.              В конце концов, тетя была урождённая Блэк — а они всегда знали, о чем говорят, и любили говорить прямо.              — Ты видишь, как устали твои родители, милая, — тетя Дорея взяла ее за руку, крепко сжав ее своей ладонью. Очень теплой, мягкой на ощупь. — Мы с дядей пытаемся снизить нагрузку, стресс и проблемы на них, но ты ведь знаешь, какие они упёртые. Но им тяжело, думаю, ты это уже заметила… я не хочу читать нотации, что нужно их беречь, заботиться и прочее. Ты это прекрасно знаешь без меня. Ты умная девочка. Но я хочу попросить тебя быть сильной. И готовой.              — П… почему? — Мэри, не выражая каких-либо эмоций на лице, сухо сглотнула, понимая, к чему тетя клонит, но не желая этого признавать.              Она была готова, но ей не хотелось. Ей было всего шестнадцать лет, и слышать такие вещи в этом возрасте было просто ужасно.              — Потому что никто не знает, что нас ждет дальше.              Миссис Поттер говорила уверенно, без заминки, словно и не собираясь щадить чувства племянницы, которая сейчас держалась на добром слове. Но Мэри была благодарна — если бы они сейчас распустили сопли, держать себя в руках было бы тяжелее.       Тетя Дорея умела говорить по делу, в лоб, но так умело, чтобы вклинить это в голову человека намертво, чтобы он все понял и осознал. Что, собственно, она сделала и сейчас. Пусть и тогда, когда Мэри ожидала это меньше всего, но, видимо, так и планировалось. В конце концов… жизнь всегда преподносит сюрпризы, радостные и нет, тогда, когда ты этого абсолютно не ждешь.       Когда ты не готова. А надо.              — Абсолютно никто. Орден… справляется, но чертовых подстилок Воландеморта становится больше, — вероятно, подумала Мэри, будь тетя Дори воспитана иначе, она бы едко сплюнула в сторону. Но сейчас она лишь ненавистно, брезгливо сморщилась. — Дело дней, когда перевес в их сторону будет значительнее в два, а то и в три раза. Даже этот проклятый Дамблдор не может внятно ответить, что нам делать, как победить это чудовище, что меня невероятно выводит из себя. Но факт остается фактом — все держится, извини меня, на соплях. Министерство боится, как подвальные крысы, дети восхищаются Воландемортом, половина магов и вовсе не желает в это лезть, трясясь за свои душонки. И я их не осуждаю. Самой страшно — моего мужа, вас, могут убить в любой момент. Мне часто… снятся кошмары. Поэтому, Мэри, посмотри на меня.              Мэри и так смотрела. Просто в какой-то момент, от нахлынувших эмоций и чувств, которые метались в теле, она начала смотреть куда-то сквозь тетю. Поттер слушала, пыталась обработать, принять…              А после просьбы Дореи, взгляд прояснился.              Стал четче, осознаннее.       И даже сейчас Мэри умудрилась заметить, что постарели от стресса не только ее родители. Даже тетя Дорея стала выглядеть иначе. Взгляд — тверже, а на лице читалось одно — желание прикончить любого, кто двинется в сторону ее семьи.              — Пообещай, что, если с нами что-то случится, ты пойдешь дальше, — в этот момент голос тети звучал для Мэри как сталь. Она была готова это услышать. Но не хотела. Просто не хотела. — Что ты не опустишь руки. Что ты выбьешь себе право на свободную жизнь, перерыв землю голыми руками. Я понимаю, я… тебе сейчас тяжело. Ты едва ли пришла в себя, тебе тяжело смотреть на угасающих родителей, но, Мэри, поэтому я говорю сейчас. Чтобы потом ты была готова.              «К этому невозможно подготовиться, тетя».              Мэри, впрочем, кивнула.              — Если нас не станет, ты справишься. Не мсти, но помни, ради чего ты живёшь. Будь осторожна, доверяй не всем. А кому не доверяешь… приглядись, может, именно он тебя и не обманывает. Поняла? С Джеймсом… я уже говорила, милая. Но должна подготовить и тебя. Я знаю, девочка моя, ты умная и сильная, и я верю в тебя. Пожалуйста, не думай… не думай о том, что мы умрем. Но будь готова. Я… я понимаю, милая…              Голос тети Дореи неожиданно надломился так, что Мэри даже перестала замечать, что догоревшая до фильтра сигарета уже жжет ей пальцы. Внутри, где-то в сердце, что-то обжигало намного, намного сильнее.              — Я понимаю, милая, как тяжело такое слушать в шестнадцать лет, — тетя Дорея глубоко вздохнула, пытаясь прогнать подступившие слезы, чтобы держаться перед племянницей ровно. — Это ужасно. Но иначе нельзя. Ты должна быть живая. Тебе уготована иная судьба. Но, если что… помни, что, если кого-то из нас не станет, мы всегда рядом, хорошо?              Мэри вновь кивнула, даже не замечая, как на безэмоциональном личике полились слезы. Еще раз кивнула… сама положила голову тете на плечо, в надежде, что та обнимет ее и утешит.       Что и случилось — миссис Поттер, как мама, тихонько поглаживала Мэри по голове и спине, давая возможность выплакать все слезы, чтобы потом стать сильнее. Что-то говорила, желая успокоить, на что Мэри опять же кивала и жалась ближе, вспоминая отчаянный, уставший вид собственных родителей, которым никак не может помочь. Лишь показывать, как их любит и что держится сильно.              Абсолютно, потом поймёт Мэри, этот недолгий, резкий, местами прямолинейный разговор был ей нужен. Чтобы прийти в себя окончательно.       Вспомнить, что она не одна, что сейчас лить слезы, горевать и восстанавливаться времени нет. Только брать и делать. Поэтому так и разревелась в руках милой тети Дореи, которая как мама-птенчик пыталась ее утешить так, как умела, за что Мэри была ей безмерно благодарна. Ей нужно было выплакаться, особенно в руках близкого человек и без страха, что этими слезами и слабиной она сделает ему хуже.        Тётя Дорея была готова. И хотела подарить племяннице облегчение, пусть и сказала такие страшные… вещи. Которые принимать не хочется. А надо.              В этот вечер в Мэри что-то сломалось. Очень сильно.        Словно жизнь незаметно, но ощутимо, разделилась на до и после из-за одного небольшого разговора. Который случился тогда, когда нужно. После всех ужасов и перед началом более страшных кошмаров.              Как раньше, уже не будет.              Никогда.              Впрочем, и сейчас Мэри не дали вдоволь наплакаться, обдумать все в руках Дореи, которая так по-родному пахла виноградом и чем-то уютным. Не дали привести мысли окончательно в порядок и полноценно взять в себя в руки.              — Миссис Поттер…              Мэри, шмыгнув носом, нехотя выбралась из рук тети Дореи и уставилась на Пинки, которая неожиданно появилась перед ними. Держа в руках, что странно, письмо…              — Что случилось? — тетя быстро взяла себя в руки, будто сама, чтобы Мэри не заметила, до этого тихонько плакала. Лишь выпрямила спину и внимательно посмотрела на эльфийку, которая неловко переминалась с ноги на ногу. — Ну?              — Письмо пришло, из Блэк-Мэнора от миссис Блэк…              Мэри, услышав это, сама резко выпрямилась, почти позабыв о случившемся разговоре, и почему-то в сильнейшем страхе уставилась на тётю Дори, глаза которой распахнулись в немом шоке.        Казалось, миссис Поттер на секунду опешила, настолько она не ожидала в эту ночь услышать такую весть. Даже растерялась на секунду, оторопела от удивления, пока эльфийка как-то стыдливо продолжала протягивать письмо, в надежде, что его уже заберут.              А вот Мэри испугалась не на шутку.              И почему-то первой мыслью было то, что с Сириусом непременно что-то случилось.              Что-то страшное, раз письмо пришло почти в половину второго ночи. И стало так тревожно, что шрамы на лице неожиданно заболели. Не сильно, но так ощутимо, что пришлось скривить губы и сжать челюсть, чтобы постараться унять боль.       Ее предупреждали, что шрамы могут иногда напоминать о себе болью, особенно сейчас, но не делали оговорку, что это, чаще всего, будет происходить во время испуга… когда кровь внутри бурлит, а сердце бешено стучит от страха за то, что могло случиться с Сириусом.              Тетя пришла в себя быстро — согнав секундную заминку, она забрала из рук эльфийки письмо, быстро ломая на нем сургуч и тут же принимаясь читать. И, что ужаснее было для Мэри, лицо тети Дореи все быстрее и быстрее утрачивало эмоции, становясь похожим на искусную мраморную статую. Она молчала, то ли от шока, то ли по другой причине, не начиная рассказывать содержимое письма племяннице.              — Тетя… ну не томи, теть Дори, неужели что-то с Сириусом!? — воскликнула Мэри, хватая миссис Поттер за руку и смотря с такой надеждой, словно та, в случае чего, способна оживить и мертвого Сириуса. — Пожалуйста, скажи, что с ним все в порядке…              — Что?.. нет, Мэри, тут про Сириуса ни слова, — тетя, наконец-то, придя в себя, резко нахмурилась, а вот Мэри, ещё знать не зная о чем письмо, расслабленно выдохнула.       Одна из самых страшных вещей позади.              — Тогда… что там?              Мэри, чуть подумав, аккуратно забрала письмо из ее рук, и, внимательно прикусив губу, принялась его читать. И в этот момент, казалось, была похожа на Дорею — лицо ее точь-в-точь также начало утрачивать эмоции. Только губы от шока приоткрылись после прочтения письма, настолько она не ожидала прочесть именно это.       — Я... я правильно поняла? Они…              — Да, Мэри, — тетя хмыкнула, как-то настороженно и гневно скрестив руки на груди. — Ты правильно поняла. Вальбурга что-то задумала. И пригласила тебя, Джеймса и нас с дядей на Черный бал. А знаешь, кто там будет?              — К-кто?              — Все семьи из списка священных двадцати восьми.              — То есть…              — Да, Мэри. Де-факто — сходка протеже Воландеморта. И мы туда любезны приглашены.