Мы заслужили хороший конец, разве нет?

— Что? — Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Жёстко, — охотно повторяет Комаэда без малейшего намёка на стыд в голосе и сжимает его руку в собственных ладонях. Их взгляд пересекается, и Хаджимэ ёжится — но даже и не пытается вырваться из цепких пальцев. — Я… это я понял, — с явно выраженной хрипотцой шепчет Хината — слова даются ему с большим трудом. Не то чтобы они… не занимались сексом, просто… Нагито никогда не просил ни о чём подобном. — Что ты имеешь в виду? — О? Неужели мне нужно тебе всё разжёвывать, Ха-джи-мэ? — спрашивает Комаэда тихим, опасным голосом, с долей издёвки чеканя чужое имя. Хината бросает на него злобный взгляд, искусно скрывая — или пытаясь скрыть — тот факт, что такой юноша кажется ему чертовски горячим и возбуждающим. — Второй раз спрашивать не буду, — хмурится он. — Мне так жаль. — Нагито бросает на него извиняющийся взгляд и вскидывает обе руки в воздух. — Я тебя обидел? Если это так, я… — Забей и отвечай уже. — Как скажешь. Улыбка на лице Нагито такая широкая и солнечная — так и не скажешь, о чём сейчас пойдёт речь. Хаджимэ даже задумывается на секунду: и как у человека хватает совести — или наглости — говорить о таких непотребствах да ещё и не краснеть при этом. Загадка. — Я хочу, чтобы ты отымел меня на этой кровати. Я хочу оседлать тебя. Хочу, чтобы ты заставил меня кричать твоё имя. Или же, — его улыбка становится почти чеширской, — я могу сделать всё, о чём ты меня попросишь. Хаджимэ с трудом сглатывает ком в горле. Потому что одна лишь мысль о том, как Комаэда стоит на коленях, умоляет его, кричит и протягивает руки, пытаясь ухватиться за него, горяча. Что тут же отзывается потягиванием внизу живота. Парень нервно откашливается и отводит взгляд, краснея. Нагито прекрасно понимает, что делает. — Всё?.. Ты сейчас серьёзно? — наконец переспрашивает Хината. Его всё не оставляют мысли, что это всего лишь очередная шутка. — Так вот оно как? — В чужом голосе проскальзывают нотки разочарования. — А я-то уж думал, что заслужил твоё доверие. Хм-м, может, я всё-таки был прав. Кто вообще станет доверять такому уродливому куску мусора, как я? Ну, тут ничего не попишешь. Он пожимает плечами и наконец отпускает Хаджимэ. К огромному огорчению последнего. — И… и всё? Теперь ты просто сделаешь вид, что этого разговора не было? — А что ты от меня хочешь, хм? Чтобы я умолял тебя на коленях? — Губы Нагито складываются в лукавую улыбку. — Кто бы мог подумать, что тебе такое нравится, Хаджимэ. — Я-я просто… — Просто прекрати запинаться. — Если ты правда хочешь. Я не против. — О? — На одном условии. — На каком же? — Если тебе вдруг станет неприятно или ты почувствуешь боль — ты скажешь мне. — Так разве это весело? — Нагито. — Как пожелаешь, — наконец сдаётся он. — Так ты так и будешь стоять или?.. — Ладно, — на удивление холодно бросает Хаджимэ, меняясь в лице. Он оборачивается, подходит ближе к столу, шумно разворачивая задвинутый стул, и, усаживаясь на него, закидывает ногу на ногу. Глаза неотрывно следят за Комаэдой. О, это будет чертовски весело. — На колени. Парень удивлённо смаргивает, а затем буквально падает, ударяясь коленями о пол, приоткрыв рот в чистом восхищении. Хината на мгновение задумывается, правильно ли он воспринял просьбу — но только на мгновение. Потому что в следующую секунду его взгляд улавливает реакцию тела Комаэды, и сомнений больше не остаётся. Он продолжит играть свою роль. Подаётся вперёд, касается кончиком пальца щеки Нагито и грубо очерчивает скулу, неторопливо спускаясь к линии челюсти. Затем останавливается возле подбородка и приподнимает его вверх, заставляя перевести взгляд с собственной обнаженной шеи прямо в глаза. — Чего ты хочешь? — Я… Я хочу… — У Нагито явные проблемы. Он наспех облизывает пересохшие губы, снова открывает рот и неосознанно стонет. Кто бы мог подумать, что ему настолько это понравится. И если бы Хината только знал. Он бы поддался искушению раньше? Хаджимэ склоняет голову к плечу, замечая, как лихорадочно Комаэда, уводя глаза от пристального взгляда шатена, следит за каждым движением, если не вздохом, поднимающим широкую грудную клетку. Любимые черты, выраженный кадык, к которому так и хочется прикоснуться губами, чувствуя его вздрагивания при каждом слове или стоне, которые белокурый юноша так любил выбивать из Хинаты. Смуглая кожа на контрасте с распахнутым воротом белой рубашки. Взгляд спускается всё ниже и ниже, останавливаясь на чужой выраженной эрекции. Хаджимэ хочет его. Это не только желание Нагито. И от этого он окончательно отпускает себя. Мягкой кожей под линией челюсти Комаэда чувствует лёгкое поглаживание. — Так… о чём ты, Нагито? Носок офисной обуви упирается в сведенные колени, постепенно раздвигая худые ноги в домашних штанах. У него прекрасная растяжка. Так что Нагито беспрепятственно оседает на пол, оказываясь ещё ниже под тяжёлым взглядом склонившегося парня. — Хаджимэ… — Его глаза вновь встречаются с прекрасной гетерохромностью. Позволено ли ему… Светлые ресницы вздрагивают, но белокурый не отводит взгляд, когда ботинок неуверенно надавливает на бедро совсем близко к паху. Комаэда не двигается — лишь хриплый скулёж вырывается из его груди. — Я… я хочу доставить тебе удовольствие, — решается Нагито. Ведь он способен на это… — Подробнее. — Хината смеряет его взглядом. Оценивающе. Изучая незнакомый образ. Такой несвойственный Нагито, которого Хаджимэ знает. И пятка надавливает сильнее, так, что Комаэда почти заваливается назад, упираясь посредственной заменой руки в пол. С губ юноши срывается судорожный вздох. Но он удерживается на месте. Разрешение ещё не получено. — Могу я взять тебя в рот? — Комаэда отвечает спустя несколько мучительно долгих мгновений. Грудная клетка тяжело вздымается в рваном, неравномерном дыхании, глаза застилает влажная дымка. Хаджимэ с трудом держит себя: странно признавать, что ему это действительно нравится. Но… Нагито обещал. Поэтому он продолжает вызывающим тоном: — Вперёд. Нагито послушно кивает, наблюдая за тем, как Хаджимэ откидывается на спинку стула, а затем тянется вперед, протягивает протезированную ладонь, робко оглаживая внутреннюю сторону бедра. Не чувствуя ничего. — Живее. И снова слушается. Вторая рука ложится на выпирающий член, указательный и большой пальцы обхватывают собачку, тянут вниз. Дальше черёд пуговицы. Хината приподнимается, позволяя приспустить брюки, и вновь возвращается к наблюдению. Теперь ему действительно интересно. Как далеко он может зайти. Насколько далеко Нагито позволит ему зайти. Комаэда касается оголенного участка кожи, подцепляя резинку боксеров ледяными пальцами, и Хаджимэ едва заметно вздрагивает. Контраст приятен. Ладно, к чёрту. Он возбуждает ещё сильнее. Когда же чужие руки спускают нижнее белье, освобождая напряженную эрекцию, Хината чуть не прокусывает губу, сдерживая стон, который юноша меж его ног мог расценить как похвалу. Это ведь правильно? По действующим сейчас правилам. Длинные пальцы обхватывают член, сочащийся смазкой, скользят вниз, примеряясь. — Я могу подрочить и сам, — раздражённо усмехается Хаджимэ. Глаза Комаэды едва заметно расширяются. Он слабо кивает, облизывает сухие губы и, заправив непослушную прядь за ухо, склоняется ниже и касается головки губами. Обхватывает её почти нерешительно, мешая собственную слюну с предэякулятом. Его взгляд скользит к лицу Хинаты всего на долю секунды, но даже этого достаточно: тот неудовлетворён. Сидит, скрестив руки на груди, с почти скучающим видом. В какой момент он перестал получать удовольствие? В какой момент обычных ласк стало недостаточно? В любой другой ситуации Нагито бы даже оскорбился. Имей он на это право. Сейчас же он принуждает себя и решается заглотить член сразу наполовину — что чуть не отзывается рвотным рефлексом. Хаджимэ рвано выдыхает, в последнюю секунду прикусив губу, — рано. Но рот Комаэды влажный и теплый, и отсутствие физической близости сказывается: поступательные движения вызывают целую бурю эмоций, и Хината едва держится, лишь бы не схватить Нагито за голову, намотав на кулак белёсые волосы, и заставить взять его полностью. Держится, потому что это Нагито. Держится, потому что в голове ещё осталось осознание неправильности собственных желаний, которых Хаджимэ до сих пор опасается. Которые могут привести к получению удовольствия от грубого обращения с его Нагито. Поэтому, пытаясь отвлечься, он возводит глаза к потолку и шумно выдыхает, чувствуя чужой язык, ласкающий пульсирующие венки. Это неправильно, но так возбуждающе. Не только для него, но и для юноши меж его ног — он ведь хотел этого. Верно? А Нагито всё продолжает почти самозабвенно. С каждым разом он придвигается всё ближе и ближе, опаляя кожу лобка горячим дыханием, подрагивая всем телом. Головка упирается в горло, доставляя жгучий дискомфорт, но Комаэда не подаёт вида. Все его чувства сконцентрированы на Хаджимэ. Все его мысли сконцентрированы на Хаджимэ. И весь его мир тоже сконцентрирован на нём. Важно его удовольствие. И, судя по тому, как тот начинает обмякать на стуле, получается у Нагито вполне неплохо. И каково его удивление, когда он чувствует у себя на затылке властную руку, заставляющую резко вскинуть голову до боли в шейных позвонках. Член выскальзывает изо рта с влажным, неприятным звуком, и Нагито, пытаясь отдышаться, смотрит на Хаджимэ глазами с поволокой слёз от чрезмерных стараний. Но это неважно. — Встань. Комаэда послушно поднимается на ноги — чуть не упав в процессе, — грубая хватка на плече заставляет его развернуться, врезавшись бёдрами в край стола, и завалиться назад. Затылок глухо ударяется о стену, вынуждая скопившиеся слёзы сорваться по щекам. Такие непрошенные и отрезвляющие… нежеланно отрезвляющие. Нагито смаргивает, жмурится и вздрагивает, чувствуя, как чужие пальцы подцепляют резинку домашних штанов и боксеров, резко стаскивая их, так что Комаэда вынужден опереться руками за спиной, чтобы не съехать ещё ниже. Чтобы не раздражать Хаджимэ ещё больше… Шрамы всё ещё уродуют бёдра юноши, разжигая стыдливое желание прикрыться, но Хината явно игнорирует болезненные следы прошлого. Всегда игнорировал. Разгоряченные ладони подхватывают худые ноги под колени, насильно раздвигая в стороны. Хината буквально нависает сверху, преграждая все пути к отступлению. Широкой, стянутой рубашкой грудью, сильными руками, расставленными по бокам подрагивающего тела, и взглядом с животной, ничем не прикрытой похотью. Видимо, ему действительно нравится. По лицу видно, сколько всего готов сделать. Хаджимэ прикусывает внутреннюю сторону щеки, пытаясь удержать связь с реальностью. В голове услужливо проносятся картинки того, в каких позах он может поиметь податливого Нагито. Остатки рассудка вдруг поднимают тревогу. Они не одни на острове. И только эта мысль останавливает его от желания вытрахать из Нагито дух. Он смотрит на него сверху вниз — внимательно изучает беспомощное тело, распростёртое под ним, и в голову приходит мысль: «А можно ли продолжать?» Можно. Нагито обещал остановить его. Он сам попросил. «Он сам напросился», — с долей необъяснимой озлобленности думает Хаджимэ и склоняется ниже, прижимая его ближе к стене. У Нагито жутко чувствительная шея. Из-за простой особенности тела или, может, из-за его прошлого. Едва ли даже он сам задумывается об этом. А Хината просто пользуется. Только сейчас он действует иначе: прикрыв тёмные глаза, впивается грубым укусом в мягкую кожу, через которую тут же просачивается алеющая кровь. Как он и просил. Хаджимэ отводит бедро ещё сильнее, не отрываясь от несвойственно напряженного юноши под ним. Он всегда расслаблялся в его руках. Губы расползаются в нервной улыбке. Всё нормально. Пока Нагито не возражает. — Смотрю, ты и правда готовился? — усмехается Хаджимэ, вновь склоняя голову вбок и запечатляя дразнящий поцелуй поверх зудящих багровых пятен. Комаэда вздрагивает под ним — мыслями он явно уже в другом месте — и едва-едва кивает, одёргивая футболку вниз. Резким движением парень подтаскивает нижнюю часть тела Нагито ближе к краю и подставляет набухшую, горячую головку члена к заднему проходу. Так нельзя. Наверное, нельзя. — Нагито. — Он старается унять дрожь в голосе. Сам не понимает, откуда она взялась. — Я вхожу. И, не дожидаясь ответа, действительно делает это. По телу тут же разливается желанное предвкушение разрядки, вынуждая Хаджимэ тяжело выдохнуть у самого уха белокурого юноши. Внутри Комаэды безумно горячо, и он так сжимает член Хаджимэ. От одного лишь этого хочется забыться. И он забывается. Не слушает. Не слышит. Входит на всю длину сразу, выбивая из глотки Комаэды жалобный скулёж. Парень прогибается, дёргается и раскрывает рот в немом стоне — только вот не стонет к большому разочарованию Хинаты. Но он только начал, разве нет? Немного привыкнув к сводящему с ума ощущению, Хаджимэ делает первый толчок. Взмокшая от пота кожа соприкасается со шлепком, разрезающим тишину комнаты. Затем следует второй. Третий. И после каждого Нагито обмякает всё больше. На бледных, впалых щеках проступает нездоровый румянец, из часто вздымающейся груди вырываются рваные стоны — теперь он даже не пытается их скрыть. Парень вжимается лопатками в стенку и медленно сползает всё ниже. Видно, что дрожащие руки его совсем не держат. Хаджимэ решает помочь. Останавливает на его разморенном лице взгляд, улыбается краешком губ и, снова войдя до предела, склоняется ниже. Рука тянется почти по собственной воле: касается шеи Комаэды. Обжигающе горячие, влажные пальцы, стискивающие дыхательные пути, кажутся чужими. Прямо как прогретый металл внутренней стороны ошейника. Вот только, как и тогда, всё это — инициатива Нагито. Но это не означает, что он может сдержать бесконтрольный страх собственного тела. Под пальцами Хаджимэ ощущает бешеную пульсацию сонной артерии. Но он не слышит слов — мольбы? — от Нагито, который лишь жмурится, тихо скуля. Значит всё в порядке. Хината наклоняется ещё ниже, тянется за поцелуем и… — Гх!.. — И замирает. Его губы искривляются, не давая ответа. Протез останавливается всего в нескольких сантиметрах от запястья Хаджимэ, и в распахнувшихся глазах напротив вдруг мелькает что-то, чего шатен не видел никогда. Но едва ли Хаджимэ хочет сейчас об этом думать. Он переводит взгляд на руку Нагито. Комаэда подчиняется мгновенно: отдергивает механическую кисть и заводит за спину. Его лицо снова становится бледным. И он сам подается вперед, к тяжело дышащему шатену, который сразу же возобновляет движения. Правда, едва ли это можно назвать поцелуем. Хината мнёт чужие губы, чувствуя едкое раздражение в грудной клетке, вскоре вновь переходя на искусанную шею. «Наверное, устал», — мысленно решает Хаджимэ, ускоряя фрикции. Делает их грубее. И самозабвенно вбивается в Нагито. Затылок всё также вжимается в твердую стену, хотя юноша уже свалился на локти, едва удерживая опору. Стоны всё также рвутся с приоткрытых губ, вымазанных в собственной слюне из-за плотно стиснутых зубов. И он всё также подаётся бедрами в каждое резкое движение. Это неправильно. Хината считал это неправильным, пока не стал получать от этого удовольствие. И Хаджимэ уже не может ничего поделать: тело сотрясается в оргазме, и, толкнувшись ещё несколько раз, он кончает, нависая над Нагито и шумно дыша. На место пьянящего возбуждения приходит крайнее изнеможение от новых ощущений. — Нагито? — хрипло шепчет он, слегка улыбаясь в бессознательной эйфории. Хината отстраняется, слушая чужое дрожащее дыхание, которое едва треплет густые пряди чёлки, прикрывавшей лицо. Он делает шаг назад, выскальзывая из разогретого тела, и переводит взгляд ниже: к скрытой лёгкой тканью футболки части любимого тела, к которой шатен не притронулся. И не успевает парень протянуть руку вперёд, как Комаэда осторожно сводит ноги вместе. Спускает их на пол. И под немым взглядом оливковых глаз поднимается со стола. Даже не касаясь Хаджимэ. В груди неприятно цепенеет. Походка, извращённая болезненной хромотой, размазанные белёсые следы меж тощих бедер, спутанные волосы затылка и… молчание. Аккуратная ямочка от несдержанной улыбки. Мягкий смех в смуглую шею или аккуратные тёплые пальцы, поглаживающие разморенное от удовольствия лицо Хаджимэ. И голос. Чуть хриплый, любовно шепчущий об искренних чувствах. Как давно… это было? Вместо слов из груди вырывается лишь хриплый выдох. Дверь в ванную хлопает. Хаджимэ делает несколько несмелых шагов вперёд. Он не сделал ничего плохого. Ещё один шаг. Нагито сам просил этого. Пальцы тянутся к ручке двери. Даже если он и позволил себе лишнего. Взгляд цепляется за дрожащую руку. Даже если и позволил… Нагито должен был сказать об этом. Он мог. Он же шел на поправку. Он же уже в порядке. Спина врезается в холодную стену. Шум воды оглушающе громкий. И Хината просто ждёт. Уставившись взглядом в пустоту комнаты. Несколько долгих минут, после которых дверь открывается, и сердце Хаджимэ панически сжимается в грудной клетке. Он не знает, что сказать юноше, спокойно бредущему к их совместной кровати. Совершенно не знает. — Нагито?.. И едва ли он рассчитывает на ответ. Надеется. Но, чёрт. Хаджимэ просто сбегает, закрываясь в душной ванной, старательно игнорируя собственное мутное отражение в запотевшем стекле зеркала. Капли стекают по телу, не принося тактильного облегчения. Парень болезненно усмехается, выключает холодную воду, надевает чистое бельё. В спальне всё так же тихо. У стола разбросаны листы никому не ненужных отчётов, над которыми Хината сидел несколько дней, изнуряя себя чувством обязанности перед… да перед всеми. А у самого края кровати, как и в те бессонные для Хаджимэ ночи, лежит юноша, чьи белые пряди лишь немного заметны из-под пухового одеяла. Свет тухнет. Небольшой ночник у кровати не справляется с наступившим мраком. И всё же так спокойнее. Пока Хаджимэ видит, что с Нагито всё в порядке. Ведь он здесь. Мягкая кровать вызывает колкие мурашки от неприятного холода постельного белья. Шатен аккуратно садится на пятки, наблюдая за неподвижным силуэтом. — Нагито… — Он чувствует, как дёргается уголок его губ, и тяжело хмурится, прикрывая глаза. — Пожалуйста… Посмотри на меня. Хинату слушаются. Белокурый юноша садится, подгибая ноги под себя. Даже смотрит. На чужие колени, не моргая. — Скажи хоть что-нибудь. Прошу. — Тебе понравилось? — спустя несколько секунд произносит Комаэда, нарушая звенящую тишину. Ровно. Безэмоционально. «Да». Первая честная мысль, оставшаяся неозвученной, — Хаджимэ медлит. За что и благодарит остатки уставшего сознания. — Я… не знаю. — …не знаешь? — В голосе Нагито пробивается волнение. Но он лишь слабо ухмыляется. — Хорошо, я постараюсь лучше в следующий… — Следующего раза не будет, — обрывает его Хината, уперевшись взглядом в лицо юноши напротив. — Что? По… почему? Я настолько бесполезен? Нагито всё не поднимает глаз, и это раздражает. Почему он, почему Хаджимэ чувствует вину? Он, уставший, как собака, после бесконечных смен, чёртовой ответственности, возложенной на него Фондом Будущего и миром, которому едва ли есть дело до Хаджимэ Хинаты, и сейчас… сейчас всё вылилось в это. В Комаэду, сидящего напротив, жмущегося на краю кровати и боящегося не то что посмотреть на него — даже двинуться с места. В голове вдруг начинает собираться жуткий, леденящий нутро пазл. — Да о чём ты?! Ты ведь… — Хаджимэ останавливается и сглатывает. В горле почему-то страшно сушит. — Ты ведь соврал мне, да? — Имеет ли это значение? — Ещё как имеет. Отвечай. — Сначала скажи, что тебе не понравилось, — как заведённый, продолжает Комаэда. Зарождающийся в груди уголёк злобы тут же затухает. Хината хочет рвануть вперёд, прижать к груди хрупкое тело — как делал бесчисленное количество раз до. Но сама ситуация извращённо неправильная. Поэтому юноша остаётся на месте, пытаясь унять глухо колотящееся сердце. — Нагито… Ты правда думаешь, что я смогу получить удовольствие, если тебе было плохо? — Ты кончил. — Одна-единственная фраза больнее любой пощёчины. Хаджимэ вздрагивает, открывает рот в слабой попытке защититься и… молчит. Ему нечем парировать правду. Он не хочет врать — и потому стыдливо мнётся, безуспешно подбирая слова. Вместо него вдруг вступает Нагито. Снова. — Я не должен был. Пожалуйста, не воспринимай мои слова всерьёз. Его голос затихает — окончание фразы едва слышно. Хината поджимает губы, с трудом сдерживая себя. Каждая секунда лишь расширяет пропасть между ними. Пропасть, которую он сам и создал. Он должен сделать… что-нибудь. Объясниться, попросить прощения — что угодно будет лучше того, что происходит сейчас. Это можно исправить. Постараться. — Расскажи, что ты чувствовал… Прошу. — Хаджимэ сглатывает слёзы и, подавшись вперёд, осторожно накрывает руку Комаэды своей. Тот едва заметно вздрагивает, однако остаётся на месте, отводя взгляд в сторону. — Зачем? — глухо отзывается Нагито. Его рука ледяная, голос — неживой. Словно напротив сидит кукла. — Разве это важно? — Нагито, ты важен мне. Что бы ни случилось, что бы ты ни думал . Ты — самое дорогое, что у меня есть. — Он сжимает пальцы юноши, будто пытаясь передать то, что не может словами. Разговоры никогда не были его сильной стороной. Да и вряд ли будут. Но сейчас… сейчас он просто хочет донести до Комаэды одну простую истину. И тот, кажется, начинает поддаваться. Вскидывает голову, пересекаясь с Хинатой взглядом всего на несколько коротких секунд, и тут же отворачивается, вновь утыкаясь взглядом в простыни. Кусает губу, делает глубокий вдох и мысленно готовит себя к последствиям собственных действий. — Каждый раз… — Он начинает едва слышно, с трудом подбирая слова. — Каждый раз, когда ты уходил, я думал: «Почему?». И, знаешь, всегда находил ответ. «Кому может быть интересно проводить со мной время?» или «Разве ты не понимаешь, что не ровня ему?». Я ни в коем случае не виню тебя. — Снова молчание, прерываемое лишь мелким, редким дыханием. — Никогда не буду. У тебя есть дела поважнее. Всегда были и будут. И я готов услужить тебе. В чём пожелаешь — для меня нет чести больше. Даже если… даже если тебе просто нужно моё тело — оно всё твоё! Только скажи, и я… Слова, насквозь пропитанные подобострастным желанием быть полезным. Стеклянный взгляд серых глаз вкупе со слабой улыбкой, играющей на подрагивающих уголках губ. И безразличный тон голоса — словно Комаэда и не хочет участвовать в этом разговоре. Всё это вгрызается в сердце Хаджимэ, разъедая его и причиняя невыносимую боль. В голове проносится странная и пугающая мысль. Шёл ли он на поправку когда-нибудь? — Прости… — шепчет Хината, смаргивая слёзы, и закрывает глаза. Что он может сделать? Как обратить время вспять? Он не знает. Никто не знает. Ведомый выедающим изнутри чувством вины, парень склоняет голову и опускается, прижимаясь лбом к коленям Нагито. — Прости меня. Всё тело бьёт крупная дрожь — он не может успокоиться. Не знает как. Осознание того, что он сотворил это собственными руками, сдавливает горло. Чёрная ненависть расползается внутри грудной клетки вязкой, мерзкой субстанцией, мешая выдохнуть. И Комаэда только усугубляет это чувство. — Я понимаю. — Он коротко усмехается. — Не стоит оправдываться за то, что ты Абсолютная На… — Хоть ты… — Голос срывается в отчаянное дрожание. — Хоть ты, да увидь во мне человека! — Хаджимэ поднимает искажённое в вымученном выражении лицо. Нагито не понимает. Лишь озадаченно смотрит в гетерохромные глаза под размеренный, глухой стук собственного сердца. — Да, у тебя есть потребности, я понимаю. В этом же нет ничего плохого, Хин… — И снова осекается. «Хината-кун?» Хаджимэ замирает. Кажется, что даже его дыхание больше не содрогает воздух. — Нагито… — Тёплые руки чуть сильнее сжимают родные ладони. — Увидь же во мне человека, которого ты полюбил… Если от него что-то осталось. — Удивительно, как спокойно он произносит эти слова. И сейчас на Комаэду больно смотреть. Больно, потому что на шее багровеет налитая кровью кожа. Больно, потому что в его опустошенном взгляде Хината не может прочесть ничего. Больно, потому что он молчит, уставившись на Хаджимэ, что сглатывает вязкую слюну, ожидая ответа. — Ты… — Я не прошу простить меня, — продолжает Хината, набираясь храбрости. — Но послушай. Ты ведь знаешь, над чем сейчас работает Фонд Будущего? Нагито смаргивает и неуверенно качает головой. На его лице написаны искреннее удивление и растерянность. — Я хочу уехать отсюда. Хочу… Хочу увезти тебя подальше от воспоминаний. — Хаджимэ заглядывает в серые глаза и почти машинально переплетает пальцы. Как делал сотни раз до. — Я вижу, как ты смотришь на тот остров. На склад. И как… как остальные смотрят на тебя. — Ты не обязан… — Обязан. Нагито, ты самый дорогой мне человек. Я буду повторять это столько раз, сколько потребуется. Это не пустые слова, поэтому, умоляю, не отгораживайся от меня. Комаэда рвано выдыхает и наконец отрывает глаза от мятых простыней. В широко раскрытых, блестящих глазах наконец проступает мученическая боль, и юноша лихорадочно изучает лицо Хаджимэ — ищет намёк на ложь, издёвку или насмешку. — Хаджимэ, я… — Он запинается и робко подползает ближе. Одеяло соскальзывает с узких плеч, обнажая багровые пятна, болезненно выступающие на бледной коже. — Я такой… — Не надо, — мягко обрывает Хината и, стараясь не смотреть на укусы, вновь укрывает Комаэду, осторожно придерживая его. — Мы оба сглупили. Юноша напротив едва кивает и сжимает пальцы в кулаки до побелевших костяшек. — Могу я… — Нагито замолкает и закрывает глаза. — Нет, ничего. Забудь. Только на этот раз Хаджимэ не забывает — не может себе позволить. Коротко выдохнув, он обвивает руками подрагивающие тело и притягивает его ближе, утыкаясь носом в копну волос. Это приятное чувство. Правда, давно забытое. Когда оно стало таким?.. Хината судорожно перебирает воспоминания за прошедший год, пытаясь выцепить точку невозврата. Нагито действительно становилось лучше — это факт. Но потом… Одержимый идеей переехать, увезти юношу подальше, Хаджимэ отпустил процесс слишком рано. Дневные смены, следующие сразу после ночные, один выходной в неделю, проведенный в полусознательном состоянии. Короткий секс с Комаэдой, сменяющийся измождающей разрядкой и тяжёлым сном после. А когда… когда они разговаривали в последний раз? Когда позволяли себе просто провести время вдвоём? Хаджимэ хмурится, напрягая мозг, но в голову так ничего и не приходит. Он заигрался. И каждая его ошибка, пренебрежение наконец дали плоды. Вот только розовые очки треснули слишком поздно — и теперь приходилось иметь дело с результатом. Со сломленным Нагито, молча уткнувшимся ему в плечо. Он чувствует себя последней скотиной. И будет расплачиваться за это долго. Наверное, даже слишком долго.