И это тоже пройдёт

Сейчас         Тогда ты быстро осознал свою промашку: поторопился сбрасывать его со счетов и спасаться с якобы тонущего корабля, корабль оказался прилично оснащённой подлодкой. Но было поздно. Соломон взялся за ум и вернулся к делам, поторговал лицом здесь и там, «Дельта» вышла на плато самоокупаемости, враждебные фанатики поутихли, завербованный Коллинз и — досадным бонусом — Силверстайн встали у руля передовых проектов исследовательского отдела, ты перешёл к шефу... И всё, нечего обсуждать.       Уже после возник фонд, американский филиал, твоё повышение, его увольнение... Ступени лестницы, что привела вас обоих в этот злосчастный кабинет.       — Как у вас тут дела? — светски интересуется Соломон.       — Как будто ты чего-то не знаешь.       Он небрежно отбрасывает твой обвинительный тон — словно стряхивает капли с зонтика:       — Мог упустить детали, было не до того.       Ты нервно постукиваешь по краю стола. Самоконтроль ни к чёрту.       — До завершения «Дельты» неделя. Американцы сидят у нас на голове, требуют роту суперсолдат: словно я их печатаю или из шляпы достаю, как кроликов. Ваша оперная прима-ледибой… — На периферии зрения Соломон беззастенчиво смеётся. — …выкачивает деньги из фонда, как нефтяная вышка. Но вообще у нас праздник. «Тунчжэнтань» обанкротились.       Слово найдено, переходник подключён — он оживает, загорается, отступает на шаг ближе к себе прежнему.       — Серьёзно? — Холерическая вспышка неподдельного интереса — его как будто от сети запитывают. — Когда?       — Позавчера?.. Нет. Третьего дня.       — Сдались-таки? Уроды. — В голосе — детский восторг, платиновый стандарт чистого, беспримесного восхищения.       Что-то кидает тебе в руки быстрым, почти незаметным глазу броском, ты еле успеваешь поймать. Конфета. Незнакомая яркая упаковка, неоново-лимонные иероглифы с толстым чёрным контуром.       — Держи. Ты меня обрадовал. Нет, ну надо же! Вот не могли раньше…       Обёртка прилипла, шуршит полиэтиленом, не отодрать. Да и не нужно. Как бы невзначай напоминаешь:       — Ты обещал прилететь, чтобы плюнуть им на могилу.       — Да, было такое.       — Раньше ты бы так и сделал. И скупил бы всё.       — Неделю назад — непременно. Активы целиком и что-нибудь из имущества материально ответственных — на сдачу. Так им, упрямым сволочам, — он счастливо смеётся. Мальчик, выигравший крепость в солдатики.       — А что изменилось? — Нет, это чересчур в лоб. Он наклоняет голову, улыбка сбегает из глаз, уголки рта пластиково застывают.       — Я перестал быть лицом компании? — Вопросом на вопрос, легко, обезоруживающе, извечное балансирование на грани великосветской учтивости и подросткового хамства. — Да и к лучшему. Пришлю тому ублюдку — как его, Баньи?.. — открытку от своего имени.       Экранная полоска зелёного, процент загрузки, словно забыла как расти и не увеличивается вовсе. Руки неприятно, судорожно подрагивают, и, чтобы замаскировать неуместную телесную слабость, ты начинаешь аккуратно закрывать по одной ненужные программы — хотя во время загрузки большого массива данных лучше даже не дышать на технику.        — Почему? — адресуешь вопрос монитору, не Соломону. Интонация подводит: вместо равнодушного любопытства — кривой надлом разочарования. Всего один раз слышал у себя такую же, курсе на третьем. Почему Силверстайн, профессор? Чего мне не хватает для позиции ассистента? Публикаций, актуальности исследований, ног от ушей, прости господи?       — Почему перестал? Ну… — Соломон легко пожимает плечами, мол, так уж вышло.       Он создал «Санк Флэш» из ничего, просто потому что захотел. Выморочных тварей, как из триллера. Серые полулегальные схемы на нескольких континентах. Научные открытия. Базовое оружие новой войны.       Он выстоял против всех ударов. Против тебя. Он победил. И что теперь?..       — Семь лет «мышам» под хвост — и для чего?       — Восемь же!.. — возражает он со смехом. Детская отговорка — цепляться к словам. — Ах да, забыл. Постоянно забываю, что ты с нами не с самого начала.       Пятилетие компании — как страшный сон. Вся та мишура выпила из тебя больше крови, чем эксперименты лабораторий — из подопытных.              — «Санк Флэш Фармаси» с нынешними проектами… — Слова, как кегли в боулинге, шатко толкаются, нарушают строй, никак не определятся, падать ли. — ...действительно не имеет аналогов на рынке. У тебя получилось. И в такой момент выйти из игры... Ладно бы тебе ещё было куда уходить, но так... Я не понимаю, какого чёрта.       На самом деле компания и Соломон свободны друг от друга в равной степени — и в той же степени неразрывно связаны. Уникальный человек с уникальным проектом.       — Я рекомендовал бы вам выражаться конкретнее, мистер Арджено, — он снова улыбается уголком губ, словно это дружеская шутка, понятная только вам двоим. — Что не так? Иногда люди увольняются.              Плохо, что он сумел втянуть тебя в диалог. Активная коммуникация сужает круг возможностей выбраться из этого всесторонне нелепого положения.       — Не в твоём случае. Я впервые за все эти годы не вижу в твоих поступках никакой логики. Я не понимаю, чего ты хочешь.       — Так твои ручные ищейки интенсивно раскапывали мои счета, чтобы ты разобрался наконец в моих душевных порывах?              Обескураживающе прямо.       Тот, кто всегда всё знает. Премудрый царь иудейский.       — И результаты раскопок поставили меня в тупик. Серьёзно, Соломон, я многое могу понять, но свадебное платье за сумасшедшие деньги? С корпоративного счёта?       — И ты ещё пеняешь, что тебе неясно, чего я хочу? Боюсь, Ван, ты вконец заработался. Вполне естественно предположить, что мужчина, который покупает подвенечное платье, хочет жениться. Счёт — всего лишь продолжение моего диалога с братом, не бери в голову. «Голдсмит-холдинг» не обеднеет. — Он вдруг задумывается. — Я давно хотел спросить, но повода не было… Когда именно ты переметнулся в стан людей Голдсмита-старшего?       — Я согласен дать ответ на этот вопрос, — парируешь ты неожиданно зло, — только в присутствии своего адвоката.              — О боже мой, — вздыхает атеист Соломон, и вашу почти-безоблачную почти-беседу прерывает телефонный звонок.       Обычный звонок офисного стационарного аппарата на столе. Чёрный прямоугольник с подсвеченными ядовито-салатовыми цифрами на кнопках.       Соломон поднимает брови и деланно легкомысленным тоном, в котором лязгает железом непрямой приказ, замечает:       — Думаю, никого нет дома.       Ты ничего толком не различаешь на мониторе, взгляд скользит в сторону, к телефону, негромкая трель всверливается в уши, как шум стройки. Может быть, это твой шанс на спасение. Первый и последний реальный шанс — пора взглянуть правде в глаза, Соломон определённо рехнулся. Наконец телефон захлёбывается последней нотой и смолкает. Соломон философски пожимает плечами, и тогда начинает звонить твой мобильный. Это уже смешно, изнутри поднимается смех, клокочет, подступает к горлу, наверно, нервное, думаешь ты в попытке сохранить остатки здравомыслия, точно нервное, истерика.       — Какие настойчивые, неймётся же. Ладно, отвечай.       В это трудно поверить, но трезвонящий мобильный ложится перед тобой на стол, а Соломон отходит за кресло. На мгновение мерещится, что принять вызов не получится, нужная кнопка по искажённой путаной логике дурного сна безвозвратно исчезнет, растворится в пластике.       Не растворяется. В трубке бормочет бесцветный голос зама. Соломон стоит у тебя за спиной.       — Что вам нужно? Вы смотрели на часы?       Муторно оправдывается непонятно за что.       — Докладывайте по существу!       Бесполезно.       — Вы что, издеваетесь? Я сижу тут в заложниках и всё равно не мямлю!       Тройное молчание оглушительно: в изумлении молчишь ты, выжидающе молчит Соломон — он вообще предполагал, что ему придётся претворять в жизнь свою угрозу?.. — молчит, подавившись окончанием монолога, заместитель.       Наконец Соломон вздыхает и пережимает тебе горло предплечьем. Ощутимо, но не настолько, чтобы полностью перекрыть воздух. Рука поперёк твоей шеи жёсткая, как металлическая трубка, ты пытаешься её оттолкнуть — безрезультатно.       — П-простите?.. — уточняет помощник.       — Я когда велел мне перезвонить? — шипишь ты полузадушенно. — Почему я должен… Сидеть как привязанный и ждать, когда вы соизволите отчитаться?       Тот слышимо выдыхает, заново набирает в грудь воздуха и частит. Очередная всплывшая уязвимость черношлемных, на них что-то там тестируют, мозговая активность, волны, всё это вперемежку с извинениями и вопросами, может ли он быть свободен на сегодня. Чокнутый, одиннадцать часов ночи.       Это последняя оформленная мысль: Соломон, что-то надумав, ещё немного сгибает локоть, и ты роняешь мобильный на колени и вцепляешься в его руку уже обеими своими. Трещит ткань и, кажется, пуговица. Гул в ушах. Сухой кашель, переходящий в спазм. Не заорать, не вдохнуть, не вскочить, у него будто вправду не мышцы и кости — арматура, толкнуть кресло назад, нет, не выходит, словно стена. Ты беззвучно разеваешь рот, кислый привкус, остаточный леденцовый холодок, потолочные лампы перемигиваются, всё темнеет. Ты настоящий, заходящийся пронзительным предсмертным визгом, словно заключён внутри прочного звукоизолированного короба, резинового детского замка из Диснейленда с толстыми надувными стенами. Стены схлопываются.       ...Белые квадраты подвесного потолка в мелких серых отверстиях и червоточинках: смерть трипофоба. Ты полулежишь в кресле, спинка максимально откинута назад, и если бы не тупая саднящая боль в горле, нетрудно было бы убедить себя в том, что ты отключился после долгого дня и нудных совещаний, и кошмар с Соломоном Голдсмитом в роли твоего убийцы тебе просто привиделся.       — Технически убить человека очень легко, — голосом ведущего научно-популярной передачи сообщает Соломон. — Не сложнее, чем вскрыть пакетик с сахаром. Но это технически.       Сесть ровно не хватает сил. Воздуха в обрез, ты дышишь поверхностными неглубокими глотками. По позвоночнику ползёт температурный озноб. С трудом поднимаешь тыльную сторону запястья ко лбу. Сухое прикосновение-вмешательство — Соломон укладывает твою руку обратно на подлокотник. Мягко, без нажима. Пальцы у него очень холодные. Чувствуешь, как он скупым врачебным движением проверяет твой пульс — наверное, так тумбочка воспринимала бы перестановку с места на место: простой факт физического контакта.       Фальшивая забота — для того, кто чуть не убил тебя несколько минут назад. Фальшивая, но не гадкая.       Тебя бьёт кашель. Соломон терпеливо ждёт, пока приступ закончится. По ощущениям, хрящи гортани смяты, как скомканный пластиковый стаканчик, хотя на деле, конечно, вряд ли.              Тебе почему-то не страшно. Не хочется даже кричать — хотя громко закричать бы и не вышло, — или грозить полицией.       — Я ещё жив, — озвучиваешь удивлённым сиплым шёпотом.       — Ты рассчитывал на обратное? — в свою очередь удивляется Соломон. — Ну извини. Не воспринял всерьёз эту ребяческую выходку, иначе свернул бы тебе шею сразу. — Дожили, он журит тебя, как стажёрку-секретаршу. — Это было глупо, но я и сам хорош. Захотелось посмотреть, что ты станешь делать, если оставить тебе иллюзию лазейки.       — А... этот в итоге?..       Он понимает с полуслова.       — Пошёл домой, полагаю. Привык к твоему обыкновению бросать трубку. Общеизвестно скверный характер не всегда на пользу, да?       Шум кондиционера. Иголочки холодного воздуха со стороны двери, покалывание у виска и челюсти. Потолочная панель с лампами дневного света над головой медленно кренится в сторону, но это не пугает, как во сне, когда слишком густой воздух, или проницаемые стены, или плоские, как на экране, фигуры людей кажутся совершенно нормальными здесь и сейчас. Эффект как от седативных.        — Лежи пока, — разрешает Соломон. — Потом глотнёшь воды и доделаешь начатое. Украл у себя столько времени, даже удивительно, ради чего.       — А тебе это всё… ради чего?       Складываешь трясущиеся влажные руки на животе, переплетаешь пальцы. Рубашка от пота мокрая насквозь — директор американского филиала не иначе как искупался в одежде, вы полюбуйтесь.       Больше Соломон не поправляет твои движения. Не трогает.              — Что, данные? — переспрашивает спокойно. — Хочу сделать подарок невесте. Ценный подарок. Она, мгм, интересуется.       Несостоявшийся убийца не должен говорить так с человеком, которого едва не отправил на тот свет. Шантажист — с жертвой. Даже экс-сотрудник компании — с бывшим коллегой.       Соломон — с тобой.       — Расскажешь? — голос хриплый, почти чужой.       — Надо же, какие вопросы, — хмыкает чуть насмешливо. — Меня раньше так раздражало, что ты довольно умён — для человека, — но никогда ничего не понимаешь. По-настоящему важного, я имею в виду. И правильные вопросы не задаёшь. Но сейчас и рассказывать нечего. Просто хочется, чтобы мы с ней уже преодолели идейные разногласия и уехали вместе к морю.       Ты издаёшь саркастический скрип:       — Идиллия.       — Можно и так сказать. — Соломон задумчиво крутит в пальцах пустой бесстержневый корпус ручки из органайзера. Такой привычки у него прежде не было, за ним не водилось случайных жестов. — Я предполагаю, нашим домом станет небольшой тропический остров. В Восточной Азии или на западе Атлантики, пока не решил. Прекрасный белый дом на склоне горы, как в туристическом проспекте. Веранда с видом на море или густой лес. Коврики бамбуковые, светлая мебель… И никого на мили вокруг. Только мы с ней. — Его собеседник не ты — шкаф, стена, а то и город где-то далеко внизу. Говорит, будто болеутоляющие глотает: как по написанному, заезженная пластинка, утешительные мысли о выходном после тяжёлой недели. — ...Жаль, нельзя занять остров полностью — но ведь нам нужно будет что-то есть. К тому же она, скорее всего, захочет оставить при себе своих сектантов. Но таков был мой выбор — я имею в виду, полюбить культовую фигуру секты, — и я принимаю его с радостью.       Секты и острова — чушь. Нетрудно поверить в такую тайную мечту фанатика Фей-Онга. Траута с производства. Большинства ходячих портфелей из совета директоров. Твоего невротичного зама — хотя и там нюансы, специфика, скорее тайный подвал с дыбой, чем открытка с пальмами. Но всё это не имеет никакого отношения к Соломону.       Это в попсовых песенках из его машины было что-то про остров счастья. Жизнь — не песенка.       — Сектанты могут вести хозяйство, — продолжает невозмутимо, будто развивает идею во время мозгового штурма. — Для этого они точно пригодны. Простая работа. А чтобы не заскучали, периодически надо будет подкидывать в композицию десяток-другой монстров. Так, локальная диверсия, спустить пар.       Болезненный и безобразный приступ кашля, горло как щёткой прочищают — непритворный, но выглядит провокацией. Соломон косится на тебя с неодобрением.       — Мы не первый год знакомы, не переигрывай.       На сколько процентов ты изображаешь слабость, а на сколько — действительно чувствуешь себя полумёртвым? Как определить? Пока он не заговорил об этом всём, было лучше.       Он склоняется ближе, перетекают чёрные складки костюма; горящий взгляд наркомана — секундная заминка, взмах ресниц — обретает осмысленность.       — Всё-таки шантажист из тебя лучше, чем из меня, — прищёлкивает языком. — Хорошо, мистер Арджено, побережём ваше хрупкое здоровье, воздержимся от теоретизирования о будущем. — К чему эти качели в дистанции при нынешней расстановке сил? — Но в таком случае какое «ради чего» тебя интересовало?       Рассмеяться ты не можешь, но получается ещё немного похрипеть:       — Как именно... ты к этому пришёл.       Короткое движение в твою сторону — тебя парализует живое ощущение пред-прикосновения его руки к плечу или шее, нового вторжения в личное пространство. Вместо этого он протягивает руку мимо, к столу, чтобы пошевелить мышку. В глазах у тебя рябит, и от этого нечёткая зелёная полоска на экране размазывается, как синусоидная линия кардиограммы.       — Прошлое — история долгая... Но я попробую.       Слушать излияния свихнувшегося преступника — просто пошлость. Но Соломона Голдсмита, вашего идейного вдохновителя, великолепного администратора, обладателя самого безвкусного на свете плейлиста для автомобиля… Все эти ипостаси и так не переживут сегодняшний вечер, но пара минут на самообман ещё есть.              Ты закрываешь глаза.       Его голос — глубокий, насмешливый, бархатный — отдаляется, доносится из неведомых краёв. Из весенней Франции в заснеженную Исландию. Из головного офиса в филиал. Из телефонной трубки.       — Однажды ночью… — говорит этот голос, и в нём снова растиражированная кинематографом улыбка, инструмент для освещения пригородных шоссе и умиротворения умалишённых, — я ехал из Руана в Шарль-де-Голль на шестичасовой рейс. Трасса ночью пустая, я полагал, что успею, хотя выехал поздно и карту не захватил. Думал добраться интуитивно, но интуиция подвела, я пропустил развязку на Е05. Встретил рассвет с пустеющим бензобаком на обочине глухого просёлка под Эврё, — и ни малейшего объяснения тому, как я там оказался.              Лёгкое электрическое потрескивание, шорох: он разворачивает обёртку и кладёт карамельку тебе на грудь над сложенными руками, не прикасаясь, — ты чувствуешь тепло и движение, но в дюйме от себя, не вплотную. Не задавая лишних вопросов и не открывая глаза, закидываешь конфету в рот. Вкусная. Травяная с горчинкой. Кажется, вовсе не карамель, пастилка от кашля, где он её взял.       — В этот раз я успел приметить неброский указатель на мировое господство, но, увы, совершенно упустил из виду момент, когда мы все вдруг начали делать то, чего не хотим. Двигаться к той цели, которой на самом деле предпочли бы не достигать никогда. Убивать ради неё. Умирать ради неё. Это было такое обидное открытие. Давным-давно, можно сказать, в прошлой жизни, я с год проработал врачом в полевом госпитале. И с тех пор приобрёл стойкое отвращение к войне и агиткам манипуляторов, которые пытаются к чему-то меня принудить.       Соломон, который не любит манипуляторов. А отражение в зеркале его не смущает? Анекдот.              — Ты не можешь представить, что я потерял. Нет, «не можешь» — не то слово. Не способен. Как способность видеть определённый спектр цветов связана с наличием фоторецепторов. Но я всё же постараюсь объяснить понятным тебе языком. На протяжении долгих лет я по собственному желанию следовал за некоторыми фигурами, восхищался ими, любил… нет, люблю я по-прежнему, пусть в этом чувстве теперь присутствует изрядная доля скорби. Но все эти годы в каждом их поступке, высказывании, жесте, случайном движении присутствовала магия. Называй это как хочешь: истина, совершенство. Великая гармония. Когда он, первый среди равных, говорил, когда она пела — я чувствовал это. Эта волшебная сила подняла меня из мёртвых. Возродила мою душу после войны.       Слишком много белых пятен, как пересказ последних глав книги, которую ты не читал.       — Мы проделали долгий и трудный путь, все вместе, единым фронтом. В последнее десятилетие — наиболее сплочённым. Мы поддерживали связь, вернули, по договорённости, свои первые имена… Я носил много имён, но называться Соломоном мне более всего по душе. Нами словно завладело коллективное умопомрачение, приступ туннельного зрения, из-за которого всё, кроме желанной цели, терялось во мраке. Сначала я был счастлив: моя семья воссоединилась. Таким счастливым чувствовал бы себя ребёнок, чьи родители передумали расставаться. Мы знали: настало время нашей мечте исполниться. Мы вступим в борьбу и победим. План был идеален во всём… кроме одного, как оказалось. Мы столько сделали. Стольким пожертвовали. Но в шаге до конца пути магия для меня исчезла. Они ли её утратили: моё божество и мой брат? Столько раз я переступал через себя ради них, веря, что их цели верны и истинны. Они виновны в моей потере — или что-то случилось со мной? Этого я не знаю. Она по-прежнему непревзойдённая певица. Он — одарённый оратор. Но той манящей силы, ради которой хотелось горы свернуть, больше нет. Крайне болезненное переживание. Какая компания, дело, земные блага могут заменить смысл жизни? Я уже практически похоронил себя, а потом... А потом влюбился. — Слышимая улыбка. Сейчас, чего доброго, по второму кругу заведёт противоестественную рекламу «Баунти» на фоне океана.       — Не то чтобы я раньше не знал... что ты способен говорить о своих метаниях часами...       Он смеётся. Звучит красиво. Смеющийся убийца — и это красиво.       — Что же ты ожидал услышать? Ретроспективу создания «Санк Флэш» и моего разочарования в её коммерческом потенциале?       — Например.       — У меня нет желания в это углубляться. Расспроси старожилов при случае. Как вам трудно угодить, дорогой бывший коллега, не имеющий склонности к метаниям.       Тебе уже по силам изобразить пожатие плечами — слегка наметить движение. Но он всё равно не смотрит: судя по шагам, подходит к окну.       — Вот это единственное, что меня в тебе удивляло и удивляет до сих пор, — замечает до странности лирично. — Способность упорно двигаться к тому, чего ты хочешь. Ума не приложу, как вышло, что мы, существа высшего порядка, потерпели крах во всех своих стремлениях, кроме самых низких, и только ты, человечек, можешь похвастаться какими-никакими результатами.       От пастилки горло внутри перестаёт болеть, только на шее горит отпечаток Соломоновой железно-сильной руки. Синяк останется.       — Чего же, по-твоему, я хочу?       — Прямо сейчас — выбраться из этой передряги живым и сохранить в целости привычную картину мира. Несложно угадать. А в более стабильном состоянии… Власти. Самоутвердиться, присвоив что-то намного более значительное, чем ты сам. — Ты, не видя, угадываешь финальную белозубую улыбку, убийственную, как выстрел в упор. — Сначала ты хотел меня, потом, поумерив аппетиты, — хотя бы мою компанию. Но суть одна: получить в своё безраздельное распоряжение то, что тебе не по силам — человека, с которым не представляешь, что делать, предприятие, которым не способен управлять. Такой восторг — наблюдать, как кто-то продолжает добиваться очевидно недостижимого, того, из-за чего может в любой момент лишиться жизни... Спокойной жизни — уже лишился. И добивается же! Я не иронизирую, я правда в восторге.       Боль и слабость понемногу отступают, отрезвление колючее и недружелюбное — скорее похоже на противоположность трезвости, тяжёлое похмелье.              С бегущей строкой лет, контрактов и курсов валют некоторые вещи действительно остаются неизменными. Самое яркое, настоящее, не подделаешь, не изобразишь нарочно. Его вселенская безмятежность и тысячеваттное сияние. Твоё безысходное мелочное раздражение, замкнутое само на себя. Уроборос. Ярость паука в банке.       — С нашей первой встречи моё самое сильное желание в твой адрес — закатать тебя в бетон, — сообщаешь ты глухо, но внятно. — В несколько центнеров строительного бетона.       Если бы можно было ещё немного потянуть время, побыть в темноте. Но тянуть некуда, и твоим глазам, помимо режущего яркого света, предстаёт хохочущий — не без истерических ноток — Соломон.       — Спасибо, что не увековечить в мраморе, — выдаёт он, отсмеявшись. — Это прекрасно. Очень… волнующее признание. Я впечатлён.       Ты не встречал человека, которому настолько не шёл бы чёрный цвет.       Кресло от движения поскрипывает: ты садишься, шаришь ощупью под сиденьем, ищешь рычаг стопора поднять спинку. Начинаешь через плечо:       — Ещё такой вопрос...       — Это последний, предупреждаю. У нас ещё остались дела.       — Почему ты в трауре?       — М? А, мой младший брат умер. Карл, ты помнишь его. Меньше месяца назад.       Соболезнования были бы перегибом, грошовым спектаклем, единственная твоя искренняя эпитафия Карлу Фей-Онгу свелась бы к слову «Наконец-то». Жаль богатый потенциал образца, но вряд ли шеф допустил бы гибель существа, не отработавшего свою коммерческую стоимость.       Соломону категорически не к лицу благопристойная скорбь и соответствующий антураж, этот наряд его просто убивает. Ты ни разу не видел его не в светлом. Пастельных тонов костюмы, белоснежные рубашки, белое золото, слоновая кость. Хотя нет, был один раз...   Два месяца назад         В первый момент мозг сбоит, отказывается сопоставлять одежду с человеком. Временный офис американского филиала, вы здесь ненадолго, вскоре вас сменит официальная ширма: гуманитарка и БАДы. Лестничная площадка между этажами, на фоне стеклянной аквамаринового цвета стены светловолосый мужчина в ветровке и асфальтово-серых джинсах говорит по телефону, устремив взгляд на соседний небоскрёб. Ты узнаёшь Соломона только по профилю: он никогда не носил на работу повседневную одежду, и ты не думал, что за полгода это может измениться.       Он кого-то инструктирует: мягко, но уверенно.       — Вопросы по охране — в СБ, Радецки или его заму. Финдеп пусть пишет на почту, отвечу, как вернусь. Что, прости? «Ковент-Гарден»? Шарлиз, ради всего святого… Нет, нет, не страшно. Но все публичные мероприятия в Соединённом Королевстве переводи сразу на мистера Малера, хорошо? Считай его нашим атташе по вопросам культуры. У него есть все полномочия. Да, ты совершенно права, это его головная боль.       В Англии творится какая-то вакханалия, хуже Вьетнама. То, что в 2001-м ты заклеймил бы утечкой и катастрофой, теперь именуется «пробным этапом тестирования». Образцы-второфазники, по слухам, бродят пачками чуть ли не по канализации жилых кварталов, причём чипы и радары, как и режим секретности, никого уже не заботят. По счастью, и тебя это больше не касается.       Ты собирался пройти мимо, но Соломон заканчивает разговор ровно в тот момент, когда подошва твоего ботинка касается лестничной площадки. Убирает телефон, оборачивается. Снаружи солнечно, вокруг его головы — яркий бирюзовый нимб, и глаза в этом освещении тоже выглядят бирюзовыми. Дежурно улыбается:       — Мистер Арджено.       — Мистер Голдсмит, — ты выдаёшь ещё более натянутую улыбку. — Добрый день.       — Ну ты-то мне зачем выкаешь? Вот ещё глупости. Объекты уже ввели в эксплуатацию? Когда новоселье?       Он так ловко прикидывается, будто у вас прекрасные рабочие отношения, что тебе приходится поддержать игру. Вы спускаетесь по лестнице вместе, ты без выражения оглашаешь заведомо известные ему факты: переезд в процессе, открытие через две недели, необходимо провести проверку системы безопасности в тоннелях, ведущих к тестовому полигону научной части... Соломон приветливо рассказывает, что прилетел в США только на два дня подписать бумаги, завтра обратный рейс в Британию.       Встреча неожиданная и тягостная, ты нервничаешь, раздражаешься, раз за разом поправляешь очки, и в итоге он усмехается:       — Что такое, Ван? Ты будто подозреваешь меня в чём-то.       — Непривычно выглядишь. — Это единственный условно честный и вместе с тем приемлемый комментарий. — Не помню тебя не в пиджаке.       Он неестественно беззаботно смеётся:       — Странно, ты прежде не жаловался на память. Забыл, как на пятилетие компании мы прыгали с парашютом?       Вряд ли вы встретитесь в ближайшее время вне совещаний. А то и не в ближайшее. Телефоны, электронная почта, прочие преграды из пуленепробиваемого стекла отлично работают на увеличение дистанции.       Британские дикие эксперименты — от и до головная боль Соломона. Оперная звезда с промо-кампанией затратнее, чем у всей продукции — головная боль арт-директора Малера. Черношлемники — Коллинза, которого даже ты прекратил звать профессором, больше незачем ему льстить. Исследование аномальных выродков вроде Фей-Онга — Джулии Силверстайн.       Никто из них не горел желанием, но ты успел выскочить из жеребьёвки первым. Победитель в игре «Музыкальные стулья».              Стоило того?       — А почему мы прыгали с парашютом на пятилетие компании?       Он удивлённо останавливается.       — В каком плане?       — Просто интересно узнать, прежде к слову не приходилось. Я боюсь высоты. Берюшо — сердечник. Эль Хадкинс… Не помню, что там у Эль Хадкинс, плевать, но она тоже отбивалась как могла. Для чего всё это было?       — Ах, это… — Обманчивая рассеянная мягкость — бархотка поверх титанового сплава. — Веришь, у меня было предчувствие буквально вчера: что я непременно встречу тебя в офисе и услышу какой-нибудь личный вопрос. Не о подземном полигоне в предместьях Лондона и не о турне мисс Дивы. Не знаю, с чего я это взял, но, как видишь, предчувствие оправдалось. Парашют… Как ты помнишь, там всё равно только молодёжь... Нет, не то. Кто не слышал, что исполнительный директор Голдсмит — адреналиновый наркоман, повёрнутый на тимбилдинге?..       — Так я мог бы ответить себе и сам, — замечаешь ты, словно всё ещё имеешь право ему возражать.              В его подчёркнуто долгом шумном выдохе тебе мерещится нечто похожее на обиду.       — Люди — удивительные создания, да, мистер Арджено? Стоит попросить о честности, и тебе непременно солгут в лицо. Но это дело прошлое. Знаешь, я люблю летать. Больше всего на свете. В тот момент хотелось... поделиться.       Протолкнуть сквозь стиснутые зубы подобие слов благодарности ты не смог бы физически, но мимо удачно цокают каблуки, менеджерская стайка девиц направляется в кафетерий двумя этажами ниже; все они наперебой здороваются, строят Соломону глазки, щебечут, отвлекают. Его знают в лицо в любом филиале компании. Кажется, если он приедет на какой-нибудь из заводов, работники цехов выстроятся в очередь за автографами, а если нагрянет в лабораторию, «мыши» усядутся вокруг него в кружок, ожидая откровения, как от мессии.       Он кивает, улыбается девицам, и ты торопливо подбираешь формулировку, чтобы распрощаться:       — Ну что же, в таком случае удачи в Англии. У вас там…              — У нас как обычно. То же, что скоро будет здесь — тебе ли не знать, какой хаос «Санк Флэш» приносит с собой на любую землю. Да, кстати, Ван, если тебя не затруднит… Попроси Астона Коллинза мне набрать, если поедешь к ним сегодня. В катакомбах глушат сигналы, а я хотел с ним пересечься.       Неуклюже маскируешь всколыхнувшуюся тревогу шутливым тоном:       — Чем-то ещё его нагрузить?       — Скорее, кое-что отобрать. Хорошего дня!              Он спускается по лестнице быстрым шагом через ступеньку, обгоняя девиц. Ветровка, джинсы, мокасины. Руки в карманах — раньше себе не позволял. Ты смотришь ему в спину и не можешь отделаться от ощущения, что всё же обознался и говорил сейчас непонятно с кем.       Или просто никогда не знал того, с кем говоришь.