И это тоже пройдёт

Сейчас       — Ты бы должен собой гордиться, — замечает Соломон невпопад, но неожиданно увлекается этой мыслью: — Своей уникальной живучестью, я имею в виду. Рассуди сам: кто из ныне живых, кроме тебя, смог бы столько раз меня подставить без каких-либо последствий?       — Ты наверняка объясняешь это своей милостью.       — Ну да, чем же ещё? Всё это время я был к тебе исключительно милосерден. Хотел бы сказать, кроме сегодняшнего случая, но даже сегодня. Мне, как ты мог убедиться, обычно это не свойственно.       — Само собой, — кисло цедишь ты.       — Вижу, тебе уже лучше. Не трать силы на кривляния, возвращайся к задаче.       Строки таблицы съезжают — двоится в глазах, — бьются по растру. Гигантская очередь файлов медленно, но неуклонно грузится.       Тебя периодически сотрясает крупная дрожь: то ли от бешенства, то ли от остаточной физической слабости. Но не от страха: ведь ничего страшного нет. Ты дозапишешь его треклятый диск, он выйдет из этого кабинета, и вы в самом деле никогда больше не увидитесь. Нужно немного побыть идеальным заложником из методички, это вполне реалистичная стратегия выживания. Не паниковать. Соблюдать его условия. В буквальном смысле держать лицо, чтобы не изойти на нервный тик. Постараться наладить контакт, не задавая при этом провокационных вопросов.       — Соломон…       — Да?       — Скажи, у меня был хотя бы шанс?              Не самый плохой вопрос о работе, хоть и на грани допустимого: слишком прямолинейно и вместе с тем неуверенно. Если бы он был о работе. Или о бетоне.       Соломон некоторое время молчит в размышлении. Потом обидно смеётся.       — Знаешь, даже не задумывался. Не рассматривал в этих категориях. — Ты не смотришь ему в лицо, потому не знаешь, что он сейчас делает — вскидывает брови? морщит нос? Насколько абсурдно смотрится такой вот античный Гиацинт, когда морщит нос? — Но мы можем обратиться к независимому эксперту. По мнению твоего нынешнего шефа, у тебя были все шансы мира. Брат никогда не отнял бы у меня что-то, к чему я безразличен. Это такая… своеобразная воспитательная мера. Многое в моей жизни ему казалось лишним. Мои идеи, амбиции, религия, мои влюблëнности, предыдущая моя фирма, кстати… Переговоры, на которые я больше всего хотел попасть. Помнишь, когда у нас было слияние с «АйПиЭс»?       Машинально возражаешь:       — Ты там был.              Ты почему-то считал его атеистом, как большую часть коллег. И везунчиком — из-за «Санк Флэш». Первый проект мальчика-вундеркинда семимильными шагами пошёл в гору. Выходит, не первый.       Изрядно подросший мальчик-вундеркинд неопределённо хмыкает:       — Можно и так сказать… Но не в том качестве, в каком хотел бы. Не суть важно. В общем, всё, что, на взгляд дорогого брата, отвлекает меня от истинного служения, должно быть дискредитировано и впоследствии устранено. Собственно, когда он переманил тебя в холдинг, я запоздало осознал, что и ты, по всей видимости, начал меня… отвлекать.       С твоей стороны диалог напоминает партию в шахматы с завязанными глазами: ощупью можно определить контуры фигур, но их положение на доске на каждом ходе — непроверяемая мысленная проекция.       — А не поедет ли, прости, крыша, если ничем не отвлекаться от служения?       Он давится смешком.       — История знавала множество примеров, да. В большинстве своём, ныне покойных. Управлять безумцами удобно, практически как рабами, и жертвовать ими тоже не вызывает особых терзаний. Душераздирающе серьёзными, принципиальными безумцами... А выживают те, кто относится к жизни легко. Взять хотя бы нашего Натана. Вы вроде представлены, помнишь его?       Ещё бы не помнить. Арт-директор Малер, кричащие тряпки, жеманные манеры, серьга в правом ухе. Мерзость.       Ты даже не отвечаешь. Отворачиваешься от монитора: Соломон маячит на фоне окна вполоборота, видна жёсткая линия челюсти — подрагивающее напряжение хищника перед броском.       — Удивительный сбой критического мышления, — задумчиво делится он со своим тёмным отражением: складки на пиджаке ровные, острые, как прорези, все пуговицы застёгнуты наглухо (кроме нижней, в мелочах у него пробивается безукоризненное знание этикета). — Стоит мужчине надеть малиновую рубашку и подвести глаза, как любая мелкая сошка перестаёт воспринимать его всерьёз и мысленно относит к людям второго сорта. Натан очень умён. Он сразу рассудил, что наиболее удобная позиция — позиция наблюдателя. Появившись у нас, он тут же высмеял всё, во что мы тогда истово верили — и мы будто получили официальное признание. Масштабы идеи осеняют её авторов как-то исподволь, и чаще всего сигнальным выстрелом служит не пафосный манифест, а первая пародия. Когда в вас находят что-то смешное. Он и над тобой всегда смеялся, знаешь?       — Знать не хочу.       — Я ему нарочно тебя показывал. Запись из лифта перед собеседованием. Ты бы себя видел — комик перед выходом на сцену. Это жуткое зализанное мелирование, этот костюм в полоску… Ты извертелся перед лифтовым зеркалом, сто раз поправлял свой удавочный галстук, укладку, очки. Плебейски трогательно тёр нос обшлагом рукава. Да, правда смешно, я поясняю Натану: ревизия и контроль, мальчик со статьёй — я и прежде ему жаловался, звонил, орал, обещал вас всех в порошок стереть... А он возражает: какой же это контроль, это буквально моя клиентура. Потом, само собой, посмотрел на меня и рассмеялся... — тут он фыркнул и довольно похоже спародировал: с акцентом, высоко и гнусаво, растягивая слова: — «Соломон, детка, ну что за домыслы, я имел в виду, напыщенный индюк вроде нашего Джейми».       Тебя перекашивает чуть не до сведённой челюсти. На одной ноте, с заунывностью жужжащего сверла ноет зуб — трижды перепломбированная верхняя пятёрка. У этого наверняка ни одной пломбы.       — Правда, на нашей личной жизни тоже поставил крест Натан… В некотором смысле, — продолжает Соломон безапелляционно. — Мы однажды мельком видели какую-то человеческую любовницу Джеймса — или женщину, которая только собиралась стать его любовницей, я не припомню, столько лет прошло. Натан тогда гаденько ухмыльнулся и спросил при всех: что, Джейми, не поваляешь — не поешь? Как тот взвился, бедолага. Мы их еле разняли. Никто бы не сознался, но после всё время всплывала в голове именно эта дурацкая фраза. — Он вдруг переводит взгляд на твоё лицо, неожиданно собранный пристальный взгляд, как у человека, изучающего табло вылетов в аэропорту, и стремительно меняет тему: — У тебя найдётся при себе монетка? Любая, номинал неважен.       — Монетка? — ты моргаешь. — Зачем?       — А и правда, возможно, не понадобится... Скажи мне, будь любезен, вот что. Ты раскаиваешься?       В первое мгновение ты не понимаешь, что ему нужно, — снова — а затем изнутри медленно, как сквозь толщу воды, поднимается паника, подкатывает к горлу.       — О чём ты?       Мелованные страницы каталога твоих многочисленных прегрешений: тот первый разговор с шефом, и все остальные, что случились после, и побег в «Голдсмит Холдинг», и сколько убыточных проектов были заочно приписаны Соломону, и Коллинз, и Силверстайн, и твоё отвращение ко всему связанному с образцами: и к «мышам» всех видов, и к покойнику Фей-Онгу, и к основному живому источнику вашего сырья.       К таким, как он.       Соломон небрежно ведёт пальцами по стеклу сверху вниз, перечёркивает собственного двойника на фоне стремительно темнеющего городского ландшафта. Весь световой шум остаётся внизу, там, где фонари; окна небоскрёбов мало-помалу вразнобой гаснут.       — По поводу всего, что мы натворили. Повспоминай, представь. Можешь даже закрыть глаза. Вот собирают из жертв ДТП первое поколение ходячих трупов... Вот азиатские дети охотно пьют разведённую Дельту, считая её чем-то вроде питательного киселя... Опустившиеся пьяницы приходят в себя уже в теле твари, рыча и задыхаясь от жажды крови… Я рассказывал, как подростка, мальчика лет четырнадцати, довольно жестоко пустили в расход ради эксперимента по размножению нашего вида? Нет? Вообще правильно, тебе и не нужно, семейные дела. Вернёмся к людям. Случайные жертвы. Те, кого зачистила СБ вместе с полигоном. Те, кого зачистила СБ по регламенту или от параноидальной бдительности. Люди. Множество людей. Если сложить все эти трупы горкой, она получилась бы высотой с двадцатиэтажное здание, я полагаю. Не Эмпайр Стэйт Билдинг, но всё же немало. Так вот, Ван, ты жалеешь о том, чего стоил миру проект «Дельта»?       Ты нелогично ощущаешь нечто похожее на облегчение от того, что разговор о вас двоих сместился в сторону абстрактных цифр.       Наверное, есть правильный ответ. То, что он хочет услышать. Но ты говоришь, почти не думая:       — Нет. Ты сам знаешь, что я не склонен мучиться, метаться и наматывать абстрактные сопли на абстрактный кулак. Представь себе, кто-то должен работать.       Он откликается неискренним коротким смешком, переходящим в хмыканье — некрасивое, ему не по возрасту и не под образ.              — О да. Как же иначе получить в свои руки власть, уникальные технологии и деньги на леденцы, — вздыхает. — Ты всегда добросовестно оправдывал негативные прогнозы. Как плохо о тебе ни думай, всё рано или поздно окажется правдой. Ну что, орёл или решка?       — Ты это серьёзно?       — Абсолютно. Выбирай.       Может быть, это очередной выбор между жизнью и смертью — мало ли что ударило ему в голову. Но жёсткая физическая встряска от потери сознания и эмоциональные качели предшествующей беседы отняли у тебя столько сил, что ты уже не способен реагировать ни на что.       — Чёрт с тобой. Решка.       Соломон проводит ладонью по лицу таким жестом, будто устал не меньше твоего. Но убирает руку, и иллюзия пропадает: статуя статуей, белый мрамор, чёрный гранит.       — Какой же ты удачливый негодяй, невообразимо. На самом деле я не хотел тебе говорить. Как допишешь носитель, пойди в лабораторию сдай кровь. Значимых изменений организма с одной конфетки не произойдёт, но всё-таки продукцию «Дельты» мы старались делать на совесть... На нашу несчастную редуцированную совесть.       Ты задыхаешься ещё раз. От таких новостей впору упасть с кресла.       — Что? Ты имеешь в виду...       — Леденчик с Дельтой-А. Случайно завалялся на квартире, и я взял с собой, решил, понадобится. Мне их совали полные карманы на любом выезде на инспекцию.       Тошнотворный липкий ком в горле невозможно сглотнуть.       — Зачем, Соломон? Какого дьявола?              Он беспечно пожимает плечами.       — Прекрати. Пока ничего плохого не случилось, — усмехается углом рта. — Возьмёшь пару отгулов за свой счёт, отдохнёшь, отоспишься. Почистишь кровь от той дряни, которой себя пичкаешь. От тебя несёт химией, как от подпольного наркопритона.       — Я тебя об этом просил?! — шипишь ты яростно.              — Ты никогда меня ни о чём не просил. Иногда истерически требовал. Я пришёл к выводу, что ты не умеешь по-человечески... Не знаю, что именно. Ничего по-человечески не умеешь.       Очень хочется разбить ему нос, хотя ты не дрался даже в школе.       — Я очень надеюсь, — говоришь ты собственным коленям, обтянутым тканью брюк, — что когда-нибудь ты сдохнешь под забором. Всей душой тебе этого желаю.       В несколько широких шагов он подступает ближе, так близко, что вы почти соприкасаетесь коленями. На мгновение тебе мерещится, что сейчас он пошлейшим жестом из скверного, клишированного фильма поднимет твоё лицо за подбородок, заставит взглянуть на него прямо. Разумеется, он этого не делает.       — Ты же учёный, Ван, — тоном мягкого укора, «неплохо-но-ты-можешь-лучше». — Души нет, и ты прекрасно это знаешь. Мы когда-то смеялись с тобой над дурацкой версией о двадцати граммах, исчезающих из тела мертвеца... А теперь говорящий воскрешённый мертвец доподлинно подтверждает тебе: души нет.       Вольно ему, однако, жонглировать своей позицией. Лицемер и демагог. Несколько лет назад ты своими ушами слышал от него полностью противоположное суждение.       В девяносто девятом на внутреннее совещание по поводу нового регламента безопасности созвали всю верхушку проекта «Дельта» и представителей от каждого департамента. Твоя группа внутри службы ревизии и контроля качества присутствовала почти в полном составе, но слово — Соломон отдельно настаивал, чтобы было так — предоставили только тебе. Тебя потряхивало — на закрытых проектах без году неделя. Пока не привык (и долго ещё не мог) ни к масштабам, ни к заказчикам, особенно международным. Только обстановка секретности ощущалась обыденно, но прежде, в науке, такие вещи объяснялись соперничеством, вопросами интеллектуальной собственности. А здесь — яркой ширмой коммерческой тайны, а на деле непосредственной угрозой как минимум свободе всех вовлечённых лиц. Стоило тебе осознать это, и твоя внутренняя паника, чудовищное ощущение небезопасности, усилилась так, что могла бы дать фору даже паранойе СБ — а им уже тогда за каждым углом чудились независимые детективы и правительственные агенты.       Новый регламент с подразделами об аренде, лизинге и найме персонала заодно фиксировал порядок допуска к информации — и зачистки при несоблюдении правил. Все уже понимали, насколько высоки ставки, хотя никто не называл вещи своими именами. Есть столько подходящих заместительных. Обеспечить сохранность тайны. Ограничить доступ. Прекратить сотрудничество. Отстранить. Да хоть бы даже и устранить, в конце концов.       С бумагами предварительно ознакомились все, причём дважды: сначала сами писали требования, потом возмущались результату. Согласование тянулось со скандалами, по каждому чиху дёргали юридический департамент, хотя случай выглядел, мягко говоря, не правовым.              Зато теперь после кофе-брейка финдеп — который потом будет пилить вас за это циркулярной пилой! — высказался в ключе «не оставлять свидетельств».       И исследователи присовокупили «не допускать распространения».       И персонал, и стратегия развития, и международники, и особенно СБ — все в один голос постановили: закрыть, засекретить, чтобы муха не пролетела. Не говоря уже о «мыши».       Когда все выступили, со своего места поднялся Соломон, оплот стабильности, квинтэссенция блистательности, и произнёс речь в духе «Как приятно, дорогие коллеги, видеть такое единодушие и верность долгу, а раз мы все договорились переубивать по первому сигналу тьму народа, сейчас вам раздадут формы, ознакомьтесь и распишитесь вот здесь и вот здесь».       Так вы все подписали в придачу к трудовому договору обязательство перед компанией «Санк Флэш» не разглашать её тайн под угрозой материальной ответственности, судебного преследования или, в худшем случае, смерти. За себя и всех своих подчинённых. Не посоветовавшись с частными прикормленными правоведами и нотариусами, не задумавшись о правах и свободах, в припадке оголтелого рвения пожертвовать всем, что у вас есть, ради циничной мошеннической схемы.       Энтузиазм при этом держался такой, словно вы изобрели лекарство от рака и этим документом обязуетесь непременно передать его человечеству.       Охотно подтверждали своё неотменимое участие в этом балагане все: особый отдел внутри подразделения по связям с общественностью (ты тогда сам не знал, чем они занимаются, а после открылось, что улаживанием масштабных трудностей ваших работников и их семей), юристы-международники — явно сведущие люди, производственники, которым предстояло поддерживать тотальную секретность при наличии череды контрагентов.       Технический персонал.       Реализация продукции.       Департамент исследований. Ревизия и контроль.       Соломон Голдсмит демонстративно, не лишённым изящества жестом, расписался в своей форме первым, подул на нижний край листа, словно использовал перо с чернилами, а не шариковую ручку. Сам не зная почему, ты глаз не мог отвести от его светлой фигуры. Пыльно-бежевый, оттенка старой бумаги, превосходно скроенный костюм. Галстук цвета шампанского с еле заметным поблёскивающим узором. Белоснежные манжеты. Серебряное, кажется, кольцо с небольшим синим камнем на указательном пальце правой руки. Совершенно не в его стиле.       Он заметил твой взгляд, поднял голову и улыбнулся лично тебе — холодной и острой, как ледяное белое вино, улыбкой. И твоя рука, будто повинуясь чужой воле, вывела в нужной графе твоего собственного смертного приговора длинную витиеватую подпись.       Ещё долго в компании суеверно опасались обсуждать случившееся — но те, кто всё же решался, и то намёками, совпадали в одном воспоминании: каждому из них в какой-то момент Соломон смотрел прямо в глаза. Что, учитывая количество участников и планировку конференц-зала, было физически невозможно.       Вечер, совпавший с выдачей квартальных премий, завершился фуршетом, роскошным, как особо пышные похороны. Ресторанный зал утопал в белом и золотом, и у тебя в глазах всё плыло: лаконичные дизайнерские подсвечники, цветы в полигональных вазах, тускло отсвечивающие приборы и пепельницы. Вспомнившийся вопрос по поводу помощника — этого педантичного буквоеда единственного из группы не пригласили на совещание — вынудил тебя поискать в толпе Соломона. Некоторое время ты кругами преследовал его по залу. Он с кем-то беседовал, с кем-то пил, порхал от одной группки к другой; он сделался ещё общительнее, раскованнее, ближе, чем обычно: божество сошло с Олимпа, и простые смертные могут его коснуться.       В этом состоянии Соломон набрал нечеловеческую скорость смолл-тока и скользил по морю всеобщего нездорового воодушевления, как лодка по волнам, едва касаясь пенистых гребней. Ты сумел настигнуть его только под десерты и ликёры. Он увлёк за собой часть совета директоров, к ним, в свою очередь, стеклись общественники. Говорили, на удивление, не о работе — почему-то обсуждался метемпсихоз. Какова, по мнению мистиков, судьба заключённой в бренном теле бессмертной сущности, что происходит с душой после смерти. Соломон отстаивал антинаучную абсурдную гипотезу о наследовании черт характера вместе с душой. Честолюбец переродится честолюбцем, лентяй — лентяем, и так далее. Ни одна из мировых религий эту концепцию не разделяла, как и его собеседники — те спорили с ним, приводили разумные доводы, он отшучивался. В тот момент тебе примстился в нём, сверх обычного обаяния, некий злобный магнетизм. Всё время вашего знакомства он с первых слов располагал к себе людей, играючи брал планку публичных выступлений, как будущий олимпийский чемпион — золото на юниорских соревнованиях. Но здесь присутствовало нечто иное: злорадное ощущение собственного превосходства, презрительная гордость апологета, «я знаю истину, а вы нет».       Позже выяснилось, что под конец вечера все приглашённые мучились от мигрени. Сошлись на логичном объяснении: всему виной неполадки с вентиляцией. В зале много курили, под потолком колыхалось облачко сизого разреженного дыма. У тебя также раскалывалась голова, но ты преодолел недомогание и завладел вниманием Соломона, и вы вдвоём выбрались на улицу, на широкую площадку под навесом у входа.       Снаружи лил дождь. От сырого воздуха тупая боль в висках тягостно усилилась, обручем стиснула череп, и тебя замутило.       Опасения насчёт помощника Соломон выслушал вполуха; стоило вам покинуть пиршество, он сделался отстранённым, будто между вами воздвиглась прозрачная стена, как — странная аналогия — в тюремном помещении для свиданий. В тёплом сиянии витрин ресторана с одной стороны и сероватом отсвете ранних сумерек и дождя с другой он выглядел гораздо моложе своих лет, на двадцать с небольшим. Настолько молодо, что не верилось, как может этот человек фактически возглавлять «Санк Флэш».       Загадочным образом, о возрасте он и заговорил — прежде заверив тебя, что твой помощник проблемой не станет, всё схвачено, на него распространяются те же условия, что и на остальных.       — ...Молодость всё-таки величайший дар природы, — лирично поведал он стене дождя: интонация старика, лицо юноши. — Молодость души — особенно. Как тебе сегодняшнее — чистый Голдинг, да?       Фамилию ты не вспомнил. Какой-то философ, не то писатель. Переспрашивать не стал, показалось неуместным.       Переспросил после, когда в два часа ночи Соломон позвонил тебе на работу: на неделе тебе предстояла длительная командировка во Вьетнам принимать результаты реорганизации нескольких полигонов, и ты торчал в кабинете, строча инструкции на время своего отсутствия.       Он отреагировал таким радостным смехом, словно услышал невероятно забавный анекдот.       — Я правда начал ссылаться на английскую классику? — неверяще, с шутливым изумлением. — Как студент колледжа? Ужасно, пусть это послужит мне уроком, больше никакого Амаретто после шампанского.       Из-за его обыкновения в ответ на общие вопросы изъясняться крайне расплывчато пришлось всë-таки искать описание книги в сети.       Повесть о впавших в варварство детях-школьниках ты вспомнил через несколько месяцев под Рождество, когда во вьетнамской глуши тебя застали новости о волне суицидов перед Миллениумом, затронувшей в том числе вашу фирму. Хотя, казалось бы, разработчики оружия должны обладать на редкость крепкой психикой.       — ...Кольцо, — выдаёшь ты в настоящем, на этот раз — его ботинкам, высоким, чёрным, вычищенным до матового блеска, со сложной перекрёстной шнуровкой, уходящей под брючину. — Кольцо с синим камнем. Что это за... что это?       — О, какой хороший вопрос. Я приятно удивлён. Ну предположим... Есть много мистических рассказиков в таком духе: убийца принимает облик жертвы и начинает жить её жизнью. И справляется с ней куда лучше убитого, ведь чужие трудности и моральные дилеммы его мало тревожат. И вот такой доппельгангер, успешный теневой двойник... — видит, судя по всему, твоё выражение лица и усмехается. — Да, я немного забылся, не учëл, с кем говорю. Давай назовём это приметное украшение условным знаком ордена, члены которого вынуждены время от времени служить проводниками чужой воли вне зависимости от собственного желания.       — То есть дополнение к регламенту безопасности — не твоя идея.       — В том виде, в каком оно было принято, нет. Условия присоединения «АйПиЭс» тоже не мои, но там всё в принципе складывалось тяжело... Очень изматывает, когда твоего деятельного участия требуют процессы не просто в разных странах — на разных концах планеты. ...Взгляни-ка, загрузилось. Отлично. Покажи мне, пожалуйста, что там набралось по списку.       Стыдно и смешно, но о происходящем акте промышленного шпионажа ты уже практически забыл. Приходится вспоминать, открывать рандомные файлы, снимать и ставить галочки, убирать разрешения внутренних программ, просматривать через общедоступные. Соломон, стоящий у тебя за спиной, в какой-то момент опирается на подголовник кресла. Одинаковые чёрные пуговицы на рукаве его пиджака, должно быть, в сантиметре от твоего затылка.       Ретроспектива, те же бесполезные данные в обратном порядке. Вот это загружалось ещё до Дельта-леденца. Это — до звонка. Это — до разговора о кирбетских мутантах.       — Подожди, — вмешивается Соломон. Почти касается твоего плеча, но задерживает руку в воздухе и убирает, не дотрагиваясь. — Ты же сам видишь, здесь два десятка битых. Давай ещё раз.       Ты подчиняешься, но в параллель упрямо спрашиваешь:       — Ты хотя бы задумывался, как на компании скажется эта утечка данных?       — Ты надоел до изжоги со своей компанией, — огрызается он. Но ты не обманываешься: голос звучит беззлобно. — Теперь можно считать, совсем твоей, гордый акционер «Титаника». Ничто уже не успеет на ней сказаться, на повестке дня стоит вопрос существования человечества. Нет, стой, отчёт вроде открылся, прокрути до конца и давай к следующему разделу. ...Хотел бы сказать, что если задуманный дорогим братом конец света осуществится, надеюсь, выжившим хватит соображения поднять вас на вилы. Тебя и прочих посвящённых. Но на самом деле я на это не надеюсь. Мне уже всё равно.       — И тем не менее ты здесь, а не нанял хакера вытащить данные из системы.       — Чтобы вы его отследили и ликвидировали после первой же попытки? Толку-то, будто я не знаю регламент. Но да, тем не менее, я здесь, — спинка кресла легонько скрипит. — К счастью, временно. Невероятное облегчение — соскочить с этого поезда за несколько станций до тупика. Сам посуди: раз мы обречены застать конец цивилизации в её нынешнем виде, к чему длить эту подлую игру, каждодневно терпеть таких, как ты? Как все наши сотрудники. Как мои былые кумиры. Я полагаю, мир прекрасно докатится в тартарары и без меня — вашими стараниями. И меня наконец-то никто не будет использовать. Не думаю, что тебе знакомо это чувство.       — С учётом обстоятельств, в которых я слышу этот тезис, сейчас я от него максимально далёк.       — Ну-ну, не ворчи. Ты сам выбрал такую судьбу — на пороге великой тайны и с минимальной долей ответственности. Брюзжащий швейцар в парадной. Я некогда видел памятник швейцару, если мне не изменяет память. Где-то в Восточной Европе.       Заключения по результатам секвенирования генома образцов вы досматриваете молча, а на последней сотне файлов Соломону окончательно надоедает.       — Ладно, предположим, свою часть уговора ты выполнил. Верни мне диск, будь добр.       Ещё не поздно попытаться отформатировать носитель к чёртовой матери. Откатить к заводским. В три клика. Но учитывая, что твоя единственная мотивация — простое человеческое желание хоть одной ложкой дёгтя отравить Соломону жизнь, это неоправданный риск.       Приобретённое умение довольствоваться одной лишь собственной фантазией отвратительно.       Плоскую коробочку с внешним жёстким диском ты отдаёшь назад через плечо, не оборачиваясь, поэтому ваши руки сталкиваются. Пальцы у Соломона так и не потеплели. Правда как у мертвеца.       — Ты надолго в Нью-Йорке? — спрашиваешь ты у монитора.       — Ещё недели полторы, — легко и спокойно отвечает Соломон. — Не от меня зависит. Не только от меня.              Обычный ненормированный рабочий день, вернее, ночь. Обычный разговор. Разве что не по телефону.       — Не знаю, почему я вбил себе в голову, что ты способен меня понять, — неожиданно произносит он: отстранённо, словно даёт интервью для документального фильма. Ты не уверен, что он правда это говорит. Что он стал бы так с тобой говорить. — ...У меня до сих пор нет ответа. Я ведь всегда отдавал себе отчёт в том, что ты такое. Мелочный ограниченный трудоголик, помешанный на своей гнусной работе по уродованию собственного биологического вида ради прихоти нашего. Отталкивающе неполноценное существо. Узкая грудная клетка, слабые лёгкие, сниженный иммунитет, патология зрения... Постоянный, растянутый во времени процесс распада: год за годом, год за годом. Это же физически отвратительно, если вдуматься. Но всё же там, во Франции — Париж, Марсель, одни монстры, другие... — когда я понемногу примерялся, куда бежать, пока не перекрыты пути к отступлению, то думал, что ты... Уже неважно, что я думал. Я несколько переоценил наше сотрудничество. Его весомость в твоих глазах. И, знаешь, роковое совпадение: в тот день, когда я собирался тебя порасспрашивать, на пробу... Знаменательный был день. Мой маленький брат окончательно потерял рассудок. Моё божество спустилось с мраморного пьедестала, разбив его вдребезги. Свою любимую женщину я долгое время считал погибшей... Но всё это я узнал позже. Мы с тобой условились встретиться за ланчем, я точно помню, и ты не пришёл, в последний момент оправдался авралом. А вечером твой шеф пригласил меня в то же заведение познакомиться за ужином с двумя перебежчиками. Мисс Силверстайн в основном молчала. Коллинз, узнав откуда-то, что мы с тобой коллеги, разливался соловьём, расхваливая тебя. Я сидел чуть ли не с открытым ртом. Давно я не чувствовал себя таким наивным простофилей, — неодобрительно хмыкает. — Ты знаешь или по меньшей мере догадываешься, что от моей руки погибло довольно много людей, чья судьба была мне совершенно безразлична. Я даже имён их не знал — и не желал знать. Но и другие, кого я любил, уважал, считал равными себе — тоже не единичный случай. А здесь... не знаю. Мне почему-то никогда не хотелось тебя убивать. Я предположил бы брезгливое нежелание пачкать руки... Но нет, похоже, просто не хотелось. Зато мне доставляло огромное удовольствие воображать, как тебя постигнет заслуженная человеческая расплата за твои преступления. Самые простые вещи. Не кровавый фарш, не изысканные истязания. Обычная тюрьма, досудебное предварительное заключение. Тесная камера с холодным электрическим светом, круглосуточно. Долгие пустые часы, которые нечем занять. Государственный адвокат — напыщенный дурак, чтобы опасался тебя и презирал одновременно. Какие-нибудь наручники с заедающим замком. Мне хотелось, чтобы ты расплатился за всё, в том числе за моё обманутое доверие, там, в своём мире, из которого так жаждал сбежать. Чтобы тебя терзало осознание, что ты не сверхчеловек, не вершитель судеб, а заурядный преступник. Чтобы все твои фантастические представления о себе раз и навсегда доказали свою несостоятельность. Как видишь, я был задет не на шутку. А теперь... теперь это уже не имеет значения, — улыбается. — Вот и всё, пожалуй, что я хотел тебе сказать перед апокалипсисом. Но с фактами спорить трудно — хакера я всё-таки не нанял.       На этом он замолкает. Слышен шорох: он отряхивает диск, словно от твоего прикосновения тот мог испачкаться, и убирает в карман пиджака, потом вытирает ладони друг о друга.       Больше нет ни звука.       Ни движения. Ни дыхания.       Хоть что-нибудь, — малодушно умоляешь ты про себя. Сделай хоть что-нибудь, сукин ты сын. Не смей уходить вот так.       Когда ты разворачиваешься вместе с креслом, в кабинете никого.       Тёмный проём окна с потусторонними очертаниями обстановки, словно по ту сторону стекла. Неровно поднятые жалюзи: небольшой скос вправо, сиротливо свисает двойной белый шнур с пластиковым колпачком на конце. Уродливая посеребрëнная статуэтка на деревянном бруске — награда компании с прошлогодней благотворительной выставки. Твой мобильный на краю стола, рядом бейдж на шнурке, пропускной карточки нет. Стационарный телефон на подставке. Карамелька на полу. Неплотно прикрытая дверь.       Позвонить шефу, соображаешь ты. Безотлагательно, прямо сейчас.       И научникам (ты и правда даже в мыслях ни разу не назвал их учёными). У них на этаже постоянно кто-то дежурит на случай сбоя аппаратуры.       После звонка можно будет спуститься в лабораторию, только предупредить, чтобы тебя встретили у лифта.       Интересно, остались ли где-нибудь в кабинете чужие отпечатки пальцев на случай, если тебе придётся доказывать свою невиновность.       Нет, объясняться — верная смерть. Никаких метаний очертя голову, никого не извещать, сперва чётко определить, что можно дозированно сообщить посторонним, не подвергая себя опасности.       Спать хочется невыносимо.       Значит, позвонить в лабораторию, спуститься на второй этаж. Или сразу на минус первый. Запасные гостевые пропуска есть у секретарей.       Или нет, какая уже разница. В сортир, в душ, ещё есть опция дойти до автомата и купить стаканчик мерзкого пережжённого кофе. Звонки потом. Вряд ли там оставили в ночную смену кого-то компетентного.       Снова поворачиваешься к тёмному монитору, ушедшему в цифровой анабиоз. Нерационально долго изучаешь мутную тень собственного отражения — блëклое светлое пятно на фоне тёмной спинки кресла. Потом медленно наклоняешься к столу.       Ближайшие четверть часа ты сидишь неподвижно, опустив лоб на скрещенные руки.       У тебя за спиной никого нет, разумеется.