you can always come back

Три оборота замка — щелк-щелк-щелк. Уведомление от банка пришло, когда Вишня стоял в дверях и трижды провернул ключ — «Перевод получателю И. Монтгомери успешно доставлен». Еще чеки по страховке и штрафам, но все это так — предлог. Пара недель молчания и пятьсот долларов брату. Ни много, ни мало — достаточно, чтобы не обидеться и не голодать. — Может, останешься? Хейтс наблюдает, как Вишня завязывает шнурки. — Поздно — добавляет, скрестив на груди руки — И там дождь. Будет гроза. Вишня расправляется перед ней. Оправдываться больше нет смысла — поэтому промолчать легче. Фраза «дела в городе» себя изжила. Лицо, напоминавшее о недавней и быстрой юности, теперь не лечило, а раздражало. С Хейтс ему тоже стало скучно. Обижать ее не хотелось. Хотелось верить, что Хейтс понимает, что делает — что они оба делают. И раз открывает дверь, раз не требует обратно ключи — все нормально. — Подашь куртку? Она снимает с вешалки кожанку, отдает. Вишня говорит спасибо, надевает. Засунув руку в карман, ощупывает связку из двух ключей. «Слушай, я тут подумал. Нам больше не нужно… » — Не знаю, что у тебя происходит — Хейтс говорит первой. Когда ее голос звучит в дюйме от лица, слова рассыпаются, а с ними — хрупкая уверенность, что он готов попрощаться. Горячие ладони на шее. Касается пальцами цепочки. Вишня поддается на поцелуй — недолгий и мягкий. — Не могу тебя понять. Смотрит ему в глаза, но качает головой и опускает взгляд, не найдя ответа. — Ты уж меня извини. Вишня достает из кармана руку. Поднимает ее лицо к себе — обе ладони касаются теплой кожи. — Слушай, я… Хейтс перебивает. Хватается за его запястье и оттягивает руки к себе. — Ты мне ничем не обязан, я этого не хочу. Оголенная шея со следами их молчаливой близости. Хочется не то прикрыть, не то пригладить, не то продолжать смотреть. — Мы оба этого не хотим. И, может быть, я слишком давлю, но… — Салли… Вот нужный момент — «Салли, давай прекратим?» Подвешенное молчание — ее глаза напротив, и что-то в них заставляет оставить все на своих местах. — Но поговори со мной. Берется за куртку, сжимает. Сдерживается, чтобы не вытрясти хоть пару честных слов. — Что-то ведь происходит, да? Во мне дело или нет — скажи. Я хотя бы… Сдается — вздыхает и опускает голову. Вишня чувствует на груди ее ладони. Протягивает руку и снова оглаживает лицо. — Хотя бы попытаюсь. — Все хорошо. Коротко целует в лоб — один раз, второй. Отстраняется, и Хейтс тут же поднимает глаза. —Просто очень устал. Прости. Не нужно было приезжать и грузить тебя. Она отрицает. Встает на цыпочки, целует над выступающим кадыком и ниже. На слова Вишня мог не реагировать, но к касаниям был восприимчив. Они делали его мягче, и Хейтс знала об этом с самого начала, с самого первого дня. — Не говори так. Заметила сразу, что его кожа везде — везде кроме рук — лишена привычной мужчинам грубости и всегда отзывается на чувствительность, нежность. Теперь все чаще на ней виднелись синяки и кровоподтеки — Вишня говорил, с тренировок — и Салли Хейтс убеждалась, что и самые незначительные ранки заживают на нем дольше обычного. Для нее перестал быть удивлением вид его шрамов. — Всегда тебя жду. Ты знаешь. Выступающие над кожей бледно-красными полосками, они казались не до конца зажившими. Хейтс была уверена, что Вишне совершенно не было до них дела. На правой руке когда-то была длинная рана, которую, судя по горизонтальным неправильно сросшимся кускам кожи, зашивали второпях. Однажды спросила, как это вышло. Вишня ответил, что рядом не было врача и что вообще он их ненавидит. — Позвоню тебе. Вишня гладит ее щеку, Хейтс кивает. Целует, ведя пальцами от шеи вниз. Залезает под футболку — там справа, у живота, тоже шрам, и она оставляет ладонь на нем. Хейтс нравилось их обводить. Грубые линии на бледной коже никогда не были зоной «табу» — если у Вишни вообще были хоть какие-нибудь «табу». Хейтс знала: это и есть причина, почему она позволяет так с собой обращаться — целовать, звонить, приезжать и уезжать, когда вздумается. Ей нравилось отсутсвие рамок. Нравилось быть зависимой от свободы и знать, что Вишня за это не осуждает. Это было бессмысленно — но это было так хорошо. Так, как ни с кем не было. Минута, вторая — Хейтс удерживает Вишню за ворот, когда тот пытается отстраниться. Ей хотелось — и нравилось — целовать его как можно дольше, потому что так их прощание становилось чуть больше похоже на прощание любовников. Что-то происходило — теперь все чаще Вишня уходил даже не рано утром, а посреди ночи. Шум дверных петель, три поворота в замке — казалось, он перестал стараться быть тише. Хейтс заметила эту перемену и спрашивала не раз, что случилось. Между ними было не принято выворачивать наизнанку душу — но ей было не все равно. Вишня разрывает поцелуй — мягко, но быстро. Касается ее губ снова, шепчет еще раз, что позвонит и поднимает глаза. Ее взгляд — он понял еще минуту назад, что ключи не отдаст. Не сегодня и не сейчас. Вишня не мог себе объяснить, за что держится в Салли Хейтс, но потерять это — готов не был. Оставляя ее без ответов за чертой порога, он чувствовал, что поступает неправильно. Но эти мысли стремительно гасли на фоне Итана, на фоне счетов казино. Салли Хейтс всегда была здесь, всегда встречала и приманивала теплой ладонью — и Вишне казалось, что она дает ему время решать другие проблемы. Свои проблемы, которые никогда не нуждались в ее ласковой руке и поддержке. Оглядываясь последний раз — Хейтс стоит, уперевшись в дверной косяк и посылает ему воздушный поцелуй — Вишня сбегает по лестнице, не держась за перила. Мотоцикл, два поворота по часовой ключом — щелк-щелк. Дорога обычно отвлекала, но сегодня с этим было труднее. Сильнее, чем в остальные дни, Вишня ощущал себя сжатым комком нервов — словно снова оказался в шестнадцатилетнем теле. И сегодняшний секс был таким же пресным, как и тогда — это особенно бесило и не давало выкинуть вечер с Хейтс из головы. Вишня не смог уловить момент, когда ее квартира перестала быть спокойным убежищем, в котором он мог прятаться, сколько пожелает. Ничего не изменилось: тот же мягкий свет, та же бессмысленная свобода и нагота, те же заботливые руки и голос, не требующий ни-че-го сверх меры — только быть нежным. И все равно — не та. Дело не в цвете волос, возрасте или их общем молчаливом согласии быть не больше, чем приятелями с привилегиями. Салли Хейтс не хотела рассказывать о себе ничего серьезного. Все, что она говорила, было чем-то вроде шутки, даже если смысл не был смешным. Вишня как-то подметил, что ему страшно слушать ее так долго, а потом очнуться — и понять, что не узнал о ней ничего важного. И он понимал, что дело не в ней. Знал, что сам не наделяет ни один факт из ее жизни меткой «важно» — и выбирал отмалчиваться. Вишня понимал, что это эгоистично. И понимал, что ему все равно и на это тоже. Трасса быстро становится мокрой. Вишня прибавляет скорость — в грозу ему всегда спалось отвратительно, а значит можно посвятить ночь работе. Так было с юности, хотя ему говорили, что он плохо засыпал в непогоду еще ребенком. Детские страхи Вишня помнил плохо, да и восстанавливать в памяти не пытался. И без дождя он нормально не спал уже пару недель. Все ворочался и вставал разбитым. Переключился на тренировки. Думал — станет уставать и разгрузит голову. Сутками набивая грушу в зале, Вишня надеялся, что это поможет — не помогало. Краснота не спадала с кистей, мышцы ныли. Он знал, что тренируется неправильно. Что так нельзя и что это вредит, а не приносит пользу — но это был единственный способ справиться со стрессом, не привлекающий к участию кого-либо. Может быть, избавиться от нездорового паттерна получилось бы легче, не закрепи армия это извечное физическое самоистязание по расписанию — но она закрепила. Никто об этом не знал, кроме, пожалуй, Аарона. Все думали, будто он тренируется ради одобрения — собственного и женского. И то, и другое приятно, спорить бы Вишня не стал. Но если бы мог избавиться от этой черты — если бы умел останавливаться, когда становится больно — отрезал бы ее от себя с концами. Но Вишня не умел останавливаться. Он не знал меры, когда дело касалось собственных ощущений, и даже когда отдавал себе в этом отчет — пресекать паттерны удавалось редко. Вишня все собирался спросить у Аарона про хорошее снотворное. Он абсолютно не разбирался в лекарствах. Заболев, давил недомогание измором, выхаживал на ногах с дешевыми лимонными пластинками и полоскал горло солью, а в домашней аптечке не держал ничего, кроме анальгина, йода и странной мази на травах. Он так к ней привык, что не замечал бесполезность. Вишня нуждался в совете. Знал, что Хилл лучше, чем кто-либо из его знакомых разбирается в этой теме, но все не было момента. Вишня видел его редко, хотя стал работать в казино чаще. Странное и глупое несовпадение. Сначала бесило, а потом перестал замечать. Со встречи с Итаном прошло несколько недель. Не было ни дня, чтобы он не заходил в чат с братом, набирая и стирая сообщение. Что написать? «Извини, был не прав», — но Вишня не считал свое поведение ошибкой. Попытаться объяснить Итану, в чем перегнул он? Не станет слушать. Предложить встретиться и поговорить еще раз, найти компромисс? Вишня не тешил себя иллюзией, что готов уступать. Он считал решение Итана дуростью, и боялся, что при личной встрече не сдержится, и скажет об этом прямо — и все начнется сначала, если не откатится назад вовсе. Недавно ему исполнилось двадцать три. Помимо Аарона, Вишня получил поздравление от матери. Она прислала сообщение в пять строчек. Итан промолчал — и Вишня тоже не стал писать. Он помнил слова, на которых они расстались. «А мне нужен был брат, и только», — сказал он. И Вишня знал, что это ложь. Он был ни больше, ни меньше, просто братом. Просто человеком, с которым вас соединяет общая кровь и дата — и этого оказалось мало. Итану не нужен был просто брат. Ему нужен был брат, которого он сам себе выдумал и в которого сам поверил. Под его «просто» скрывался целый список критериев. Переписка между ними девятого сентября осталась пустой. Вишне казалось, что тот день выбил из него душу напрочь. Осознавать, что лучше бы Итан не приезжал вовсе, было страшно — но честно. Оправдание братской любовью не смягчало тяжести сказанного. Однажды Вишня вспомнил, что и в тот день, когда спустя пять лет скитаний, встретил Итана в Манчестере — или еще раньше, когда забинтованной рукой поднял служебную трубку еще там, на судне, в месте, где появилась гражданская связь — даже тогда не получил никаких извинений. Он их и не просил, но все-таки помнил, что на отправляемые год за годом поздравительные открытки Итан не отвечал. Раньше Вишня думал, что главным критерием Итана была «нормальность», как он сам ее называл — и его можно было понять. Кому в здравом уме захочется, чтобы родной брат стал владельцем нелегального казино, оброс противоречивыми связями, а потом занялся воровством. Вишня знал, как это выглядит и никогда перед ним не оправдывался. Заведи Итан в их последнюю встречу разговор о «нормальности» — его слова бы не нанесли новых ран. Укололи бы по верхам, не причиняя боли. Но то, что тогда сказал Итан, было совершенно новым, по-абсурдному новым. Вишне казалось, что эту словесную рану он чувствует физически, и что именно она не дает ему спать по ночам. Каждый раз ему приносило совершенно ощутимую боль осознание, что Итан действительно думает так, как сказал в тот день. Что они настолько друг друга не понимают. Что они настолько разные. «То, что мы не понимаем, — начинаем ненавидеть», — думал Вишня. И мог поклясться, что ничто не пугало больше этой мысли. Он представлял, как еще через пять лет ему будет почти тридцать, и они станут друг другу совсем чужими людьми; представлял, как Аарон к этому времени осмелиться создать семью, а он останется в одиночестве; что позвонить ему будет некому и прийти некуда — и все из-за чего? Новым критерием безусловного принятия в их отношениях стала мать. Вишня даже не помнил, когда в последний раз слышал ее голос. Может быть, это было два года назад, может позже. Между ними точно был разговор, когда Итан вернулся в штаты на учебу, но он касался только его самого, квартиры, денег. Она знала и про армию, и про травму — Итан же разболтал — но ничего не спросила. Вишня не задумывался, почему. Ему не хотелось, чтобы она об этом спрашивала. Не хотелось, чтобы она вообще что-то знала о нем. Это как с Салли Хейтс, только в сто раз сильнее. Их с матерью нелюбовь друг к другу тоже превратилась в привычку, и даже шутку. А теперь Итан требует воспринимать ее всерьез. Поверить в нее и уважать. Это смешно — и невозможно. Его условие было очевидным: либо я вместе с ней, либо вообще без меня. В этом не было «просто брата» — живого и здорового, родного, любящего. «Брат — и только», — прокручивал в голове Вишня. И ему уже не хотелось быть ни живым, ни здоровым, только чтобы Итан понял, как много значит его существование вне всяких условий. Вишне хотелось верить, что будь он при смерти, Итан бы осознал свою ошибку. Но такие мысли уже были на грани больных. И Вишня глушил их. Глушил, как мог. Никаких жертв ему не надо, палач из него никудышный, пусть люди и принимают растерянность за эгоизм. Вишня не знал, сколько еще сможет выдержать напряжение, созданное самим собой. Итан загнал его в угол, вынуждая выбрать между ним и собой, между иллюзией здоровой семьи и собой. «Мать, — думал Вишня — И что теперь? Жертвовать всем ради ее одобрения? Ради заботы Итана?» Ему казалось, что все хорошие воспоминания о ней были сном, не больше. И было жутко осознавать свою неправоту: он помнил, и помнил прекрасно их отношения до переезда в Канаду. Их нельзя было назвать идеальными, но заботливыми — можно. Вишня впервые осознавал, что в его окружении нет людей, чьи отношения в семье он бы мог считать эталоном. Никто не общался со своими мамами, папами, у Аарона вообще осталась только бабушка. Это облегчало жизнь. Вишня не знал, как бы вел себя, будь у него перед глазами навязчивый счастливый пример, где люди любят друг друга без условий. Завидовал бы, наверное.

***

Два щелчка — два оборота в замке. Вишня вваливается в кабинет, толкает дверь и падает на диван, в этот раз собранный. Свешивает ноги, поднимает глаза к потолку. Долго блуждает взглядом от одного угла к другому. Ищет в старых бетонных трещинах совет — не находит. Нет ни одного нужного слова и слов в нем самом нет тоже. Раньше хотелось с кем-то поговорить, поделиться — а сейчас нет. Ему снова шестнадцать — вокруг нет друзей, в новой школе дразнят за молчаливость. Эйдан Монтгомери отказывается отвечать на уроках, а когда все-таки не отвечать нельзя — дразнят уже за акцент. Брат шпарит на французском, как на родном, а у него не выходит. Щелчок зажигалкой, первая тяга. Пока курит, Вишня прокручивает в голове те французские слова, что остались в памяти, но не произносит ни одного даже наедине с собой. Дождь льет вовсю. Джинсы, кожанка, волосы — он весь мокрый. Вишня усмехается: выразить на французском недовольство погодой и сыростью он бы смог даже сейчас. Выкуривает одну сигарету, вторую. Думает о работе, избегая мыслей о Салли Хейтс или брате. Вишне хочется сделать вид, что он их откинул, что они им не управляют. Ему хочется, чтобы все было так, но обе мысли вернутся ночью — когда он потушит торшер и будет пытаться уснуть в тишине, которая теперь не успокаивает, а взвинчивает. Еще и чертов дождь. Вишня думает о дрянной погоде, о дрянных счетах, что не сходятся в десятый раз. Шумит дождь. Тук-тук. Приоткрывается дверь. — Да — отзывается, не шевельнувшись. Вишня узнает ее по осторожному скрипу и нескольким тихим шагам. — К тебе можно? — спрашивает Джессика. Остается на пороге, дожидаясь ответа. Говорить ни с кем — даже с Джесс — по-прежнему не хочется. Вишня указывает на кресло и снова затягивается. Она закрывает дверь и подходит ближе, садится. Вишня чувствует, что внимательные глаза следят за ним. Еще одна затяжка, другая, и приходится сделать усилие, чтобы заговорить. Вишня достает из куртки пачку. Протягивает ей. — Возьмешь? — Возьму — девушка берет папиросу в зубы. Оглядывает стол, ища зажигалку. Загорается искра — Люблю твои сигареты. Вишня впервые поворачивается к ней, оглядывает. Наблюдает, как Джессика курит, не смотря на него — и становится очень тоскливо. Она затягивается медленно, без задора и удовольствия, словно он ее заставил. Вишня отворачивается. Чувствует стыд — недолгий и слабый. Джессика была первой, кого он позвал работать сюда, и первой, с кем переспал после разрыва с Мег. Это было не впервые, но с последнего раза они договорились остаться начальником и подчиненной. Субординация Вишню мало интересовала — это буквально его собственное нелегальное казино, о каких офисных нормах этики может идти речь? Просто что-то не складывалось. То ли они были слишком разные, то ли то, что было похожим, они так и не решились доверить друг другу за несколько лет совместной работы. Он быстро и живо вспоминает, как нарушил их договоренность. От этих воспоминаний гадко. И не только от них: Джесс ведь потом видела, как он таскался здесь то с одной, то с другой. Или слышала, как это было в других местах. Явно что-то до нее доходило, потому что Вишне кажется, будто ей — такой обычно громкой и яркой — сейчас неловко сидеть здесь и курить его сигареты. Чувствуя нависшую в кабинете неловкость, Вишня продолжает молчать, даже когда сигарета превращается в бычок. А потом и это чувство притупляется — трещины в потолке отвлекают от любых мук совести. Джессика докуривает тоже, и, подняв глаза, протягивает Вишне пепельницу. — Ты как? — спрашивает, закинув ногу на ногу. Смотрит в упор, но ни во взгляде, ни в голосе нет настойчивости. Вишне кажется, она интересуется искренне — Как закрытие? — Как всегда. Скучно, много, нервно — отвечает. Стягивает куртку, вешает на подлокотник и возвращает взгляд к потолку — Мне ждать сегодня отчеты за неделю? Или завтра сдашь? Джессика ведет бумаги дилеров и крупье, считает фишки и суммы, не выходящие за тысячу баксов. Игры в последний год ведет редко, потому что исполняет роль и администратора, и хостес, и наставницы для девочек, и помощницы начальника по части расписаний и личных сплетен. Их близкие в прошлом отношения остались тайной, а потому все, что не долетало до ушей Вишни, обязательно доходило до нее. Джессике доверял и Хилл, хотя считал глуповатой. Вишня знал, что это не так, и даже мог назвать ее другом — мог в любой день, кроме сегодняшнего. — Сдам, когда скажешь — Джессика опирается локтем о стол, поправляет каштановую челку. Уводит взгляд вниз, болтая ногой. — Тогда завтра. Сегодня хочу закрыться с баром. Марк здесь? — Вишня поворачивается, но Джесс на него не смотрит. Качает головой, уперев глаза в пол — Скажи, чтобы зашел с чеками, как появится — думает еще и добавляет: — Я тебя еще не посчитал. На днях подойдешь, заберешь за сентябрь. Они бы могли промолчать весь день. Вишню интересовали только деньги и чеки. Известной истиной он овладел в совершенстве, и всегда был внимателен к заработанному. Первые деньги — не считая тех, что дед давал за выкошенный газон и помытую машину — он получил в тринадцать. В том же порту, куда Итана не взяли тогда, и где он таскает ящики сейчас, если не наврал. «Это не преемственность, это — глупость», — думает Вишня, вспоминая обтянутые резинкой пачки налички, что лежали между ними на этом столе — а после цепочка мыслей рвется. — Мне с тобой нужно поговорить, Ви. Кивает, но молчит. Слышит смешок — расстроена его невовлеченностью. Понимает, что не прав, что ему нужно хотя бы сделать вид… — Я долго думала и приняла решение, что хочу уйти. Вишня не оборачивается, но хмурится тут же. — О чем ты? Кажется, шутит. Или обиделась. Джессика не может уйти. Да ведь этот стол, эти обои, эти стаканы в баре — все появилось при ней. Рядом с ней отросли волосы, с ней был первый взлет. Джесс не может уйти — только не сегодня. — Ты и «уйти?» — Вишня посмеивается, но от твердости ее голоса ирония стремительно исчезает. — Да, Ви. Мне пора уходить. Он садится прямо. Сжимает руки в замке, кладет локти на колени и только тогда поднимает глаза. Джесс сидит в той же позе, что и пять минут назад: локоть на столе, подбородок упирается в ладонь, а глаза смотрят в упор из-под объемной челки. Ее рубашка выглажена и расстегнута на три пуговицы. На шее атласный короткий галстук. — Что произошло? — спрашивает, теперь не отводя взгляда. Все прочие мысли заглушаются беспокойно-пульсирующим сигналом, что повторяет одно и то же — «не сегодня, только не сейчас». Они смотрят друг другу в глаза, и Вишня видит, что Джесс растеряна. Она не находит, что ответить, пусть и готовилась. Не могла не подготовиться, если на рубашке нет ни одной складки. — Тебя кто-то обидел? Она поджимает губы и отворачивается. Вишня двигается к краю дивана и протягивает руку. Джессика усмехается, будто ее и правда все это лишь веселит, а не вводит в ступор, и поворачивается обратно. Отдает руку. Выдыхает, смотря Вишне в глаза. Он накрывает ее пальцы второй ладонью, сжимает сильнее. — Кто-то из гостей? Качает головой, все так же глядя в упор. Внутри замка из его ладоней, выхватывает мизинец. — Из девочек? Теперь отрицает с улыбкой. Вишня смотрит на Джесс, будто впервые угадывая черты ее лица. Внутри с силой все стягивает от подкрадывающегося осознания, что это не шутка, не проверка и не привлечение внимания. Ее улыбка — спокойная, отрешенная от смысла его слов и его самого — говорит, что решение принято. Что оно от него не зависит. Вишня понимает это, и все равно спрашивает: — Я тебя обидел? Джессика тихо смеется, опустив голову, но возвращает взгляд. Растягивает губы шире. Вынимает из его ладоней руку и кладет свои пальцы сверху. Вишня не сопротивляется. Чувствует, как она поглаживает кожу, отведя глаза. Несколько часов назад то же самое делала Салли Хейтс. Что-то сжимается и отрывается от сердца — совесть ли? — Нет, Ви. Нет — отвечает, перестав водить пальцами по коже. Берет его ладони в замок — менее крепкий, но такой же теплый — и двигается ближе. Поднимает взгляд и теперь не отводит. Вишня качает головой, не понимая. — Я всегда был с тобой честен, и … — Знаю — перебивает, легко сжав его руки — И я тоже не собираюсь врать. Я выхожу замуж, Ви. И больше не могу с тобой работать. Вишня смотрит на нее, пытаясь поймать во взгляде, в выражении лица что-то, что объяснит ему смысл сказанного. Он всматривается в знакомую серо-зеленую радужку — нет ответа. Пальцы медленно, но сильно поглаживают кожу. «Я ее теряю», — проносится в голове. Эти сжатые пальцы — последнее, что Джесс может отдать. — За кого? Он не чувствует укол ревности и раздражения. Вишня не мог представить, что Джесс когда-то пропадет из поля его зрения. «Но разве это не эгоизм?» — думает он. «Держать их всех рядом, и никому не отдать ничего?» — Аллен сделал мне на выходных предложение. Мы хотим уехать на юг, в Джорджию. — У него там вроде дача, да? Вишня ловит ее улыбку и утвердительный кивок головы. Аллен Картер — банкир средних лет, командированный в Сентфор полгода назад, практически сразу нашел в казино «Черных Драконов» развлечение на выходные, а в Джессике — привлекательную девушку. Вишню это не ущемляло, да и не касалось. И только сейчас он вспоминает: переспав с Джесс пару месяцев назад, даже не узнал, свободна ли она. Не узнал, что у них вообще с этим Алленом Картером из Джорджии — было все равно. А теперь вот как — перед ним невеста. Вишня опускает глаза. На безымянном пальце кольцо. Не сказала бы — не заметил. — Как ты и мечтала — собравшись, Вишня обрывает паузу. Ее тихое «да», опущенные глаза и замершие на коже пальцы. — Ты счастлива? — Вишня подается вперед, обхватывает тонкие пальцы, намеренно пытаясь не захватывать тот, что с кольцом — Он не слишком заигрывается с рулеткой? — Джесс снова обращает глаза к нему. Улыбается. — Совсем нет. Так, говорит, было скучно в этой деревне. И мне, наверное…. Она замолкает, подбирая слова. Мнется, охраняя от неосторожных фраз их общие воспоминания. Раньше желания были другими. Когда-то она мечтала выбраться из того бара, где работала официанткой и несколько лет назад отнесла Вишне заказ. Сентфор и его казино показались раем. Они познакомились случайно. Пара сбивчивых и быстрых свиданий, в которых Джесс жаловалась на начальство, на грязную работу среди пьяных рабочих и озабоченных моряков — и ей уже не хотелось его отпускать. У него были сильные руки, вечно-горячая кожа, а за спиной тащился запах океана — очень явный, то тяжелый, то свежий. Джесс не поверила, когда он пообещал вернуться за ней — а Вишня не соврал. Перевез в Сентфор, что теперь кажется уставшей деревней — хоть в этом и трудно признаться. От Вишни давно не пахнет морем, с кожи сошел загар, которого она никогда на нем больше не видела. И только пальцы сжимают ладонь с той же силой. Те же сильные руки, которые отпускать так же тяжело — но ведь этого мало. Ничтожно мало, чтобы остаться. — И мне, наверное, тоже пора двигаться дальше — продолжает, понизив голос. Их общая тайна — и про океан, и про разгоряченную матросским загаром кожу. Никто больше знать не должен — Ты так много сделал для меня. Не знаю, где бы я была сейчас, если бы не ты. Не хочу тебя обижать. Джессика знала, что пора уходить, но если бы не Аллен Картер, решение растянулось бы еще на несколько лет. Привязанность к Вишне, странная молодая связь, дружба и стабильная работа — все это были причины, почему она не уезжала сама, а ждала, пока кто-то снова позовет за собой, увезет по первой нежной просьбе. Это тяжело. «Но ведь есть что-то еще», — так Джесс думала и сейчас, прокручивая в голове все, что знает о Вишне и Сентфоре. «Есть что-то еще». — Джесс, ты меня не обижаешь — со вздохом отзывается Вишня — Но просто… — он смотрит на нее, и чувствует, как внутри обваливается тяжелый груз, в котором нет места тонким чувствам и ностальгии — Просто я не могу отпустить тебя сейчас — говорит, не отворачиваясь. Собственные слова отрезвляют — Сью и Мелли подходили ко мне на прошлой неделе. Обе уходят, и уходят срочно. У одной там мама-папа, вторая — залетела. Я уже и забыл кто и от кого, потому что… — Мелли, да — вздыхая, Джессика отнимает от него руки и кладет на колени — Я говорила тебе. Забыл? — ее улыбка грустная, а голос такой же тихий. — Я свой вчерашний день не помню. Не то что это. Джессика усмехается, пожав губы. — Она зачем-то решила рожать от своего малолетки-гонщика. Но уходить не планировала, странно. Я бы тебе сказала. Вишня кивает. — Джесс, я не собираюсь тебя держать. Я этого не хочу — но не сейчас. Ты же понимаешь в каком я буду положении. — А мне нужно сейчас! Ви, я... — Джесс запинается и опускает голову. Внутри снова шевелится что-то совестливое. Что-то живое, сочувствующее не только себе, но другу напротив. Это что-то колется россыпью мелких иголок, не дает остаться циником. Вишня ругает себя и все равно — хочет вернуться в то состояние. В нем удобнее. В нем не нужно осознавать, что он теряет не сотрудника, не женщину, не любовницу — а еще одну тонкую нить самого себя. Еще одного человека, что знал более настоящего Вишню. Более… Он не знал, как объяснить это чувство. Ее поднятые глаза снова смотрели в упор. Шевеления совести напоминали заржавевшие шестеренки — они не могли не работать, но их медленные повороты сопровождались глухим режущим скрежетом. — Я люблю его — заканчивает Джессика, собравшись — И я не могу ждать. Мы не можем. Вишня встает. Идет к рабочему креслу, садится и разворачивается к ней. Девушка тоже меняет позу: двигается к столу, кладет руки, словно за парту. Вишня, всматриваясь который раз в ее лицо, опять натыкается на челку. Остриженная недавно, она не добавила знакомым чертам ничего нового — ничего, кроме фамилии Картер, дачи в Джорджии и блеска. Джесс не изменилась за эти несколько лет. Только глаза — сквозь волнение блестела надежда. — Аллена командируют обратно? — она кивает — Вы назначили дату свадьбы? — Еще нет. Мы хотим пожениться весной, но я не могу остаться. Не хочу, чтобы он ждал меня. Вишня не отвечает. Дождь гремит водосточных трубах. Кто-то заходит в казино с главного входа. Марк, вероятно. — Как ты поняла, что любишь его? Вишня понимает: после всех жизненных неурядиц, после перебежек по портовым барам и одинаковых ночей в казино она хочет лишь одного — покоя. Женского покоя и свадьбы с достойным мужчиной. Он понимает инстинктивно, но голову раздражает избитый вопрос — «что значит любить кого-то?» Он бы не решился спросить — но лицо Салли Хейтс снова всплывает в памяти. Ее глаза, смотрящие с порога — они не блестят надеждой. Хейтс влюблена, а он не может ответить тем же. — В смысле? — тут же отзывается Джесс. — Ну, почему ты не могла полюбить меня, например? — Ты серьезно? Голос передергивает. Джессика усмехается, качая головой, а потом замирает, перебирая пальцами рукава рубашки. — Да ладно, я же тебя не уволю — Вишня улыбается так же натянуто — Если ты когда-то хотела высказать своему противному боссу нелицеприятную правду, не упускай шанс. — Думаю — отвечает Джессика, выдержав паузу — Мы не нравимся друг другу так, чтобы полюбить. Ты ведь никогда не видел во мне что-то большее, чем просто красивую женщину, с которой тебе хорошо. И это не плохо. Но ведь даже в ней ты видел что-то другое. Вишня сглатывает, но глаза не отводит. — Я не считаю тебя лишь красивой, Джесс. Пожалуйста, не думай так. Ты очень умная женщина, стойкая. Я всегда это в тебе ценил. — Хорошо, но ведь этого мало — красоты, ума, стойкости. — А чего тогда достаточно? Как мне понять, что я люблю, к примеру, тебя? Молчание. Вишня ловит ее замерший взгляд, в котором вспыхивает не то удивление, не то негодование. Джессика перестает мять рубашку. Сглатывает, а после говорит торопливо. Вишня видит — поняла неправильно. Застыдил и напомнил об их общей ошибке, того не желая. Он вздыхает. — Слушай, Ви. Я не хочу, чтобы наши… отношения … чтобы Аллен… — Я могила, Джесс — перебивает ее. Хочет снова протянуть руку, но решает, что после имени обманутого жениха, это будет лишним — На свадьбу не приду, даже если пригласите. Даже если настойчиво. Джессика поднимает голову. Пытается улыбнуться — и Вишня сбавляет градус первым. Растягивает губы. Не тяжело. Это не тяжело. Искать новую управляющую — тяжело. А это — так, пустяки. Он ведь не любил. Не любил — когда любят, это не так. Сильнее. Больше. Чувственней. Когда любят, говорят, отпускать тяжело — но не было ни крупицы желания неволить Джесс. В груди екнуло. Темные глаза встали в мыслях. Лицо — после стольких дней все такое же четкое. Отпускать не хотел, желал запереть и спрятать, готов был нестись по хайвэю и увековечиться вдвоем на участке платной трассы. «Такова моя любовь?» — Вам не о чем беспокоиться, Миссис Картер. Вы меня никогда не увидите. Она улыбается. Посмеявшись, снова смотрит в глаза. Вишня растягивает губы шире. Джессика не поверит, что его это радует, но пусть так. Она бы и не поверила, если бы он сказал, что любит ее. Потому что любят как-то иначе, и она, как женщина, об этом непременно знает. Ему не далось почему-то. Как французский — сложные конструкции, придыхания. — Если ты точно все решила… — Точно — теперь обрывает фразу она, обрадованная отсутствием неловких любовных признаний. Вишня кивает. — То я прошу, чтобы ты отработала до декабря и обучила новеньких. Найду замену раньше — подарю конверт на свадебный круиз и отпущу в безмятежное семейное плавание. Обещаю, я займусь этим сегодня же. — Это долго — отрицает Джесс, и знает, что делает это не слишком смело. — Это очень мало, Джесс. В праздники сделаю тебе двойную ставку. — Что за акция? — Для красивых и умных женщин. — Вот как — посмеявшись, Джессика сжимает губы и медленно выдыхает. Вишня смотрит на нее, и на миг улыбка выходит искренней. Он вдруг думает, что она правда счастлива. — Наверное, где-нибудь официанткой мне не будут делать столько комплиментов, да? — И босс будет не такой сахарный лапочка. — Ты тоже не подарок. Вишня усмехается. Смотрит на Джесс, и чувствует, как последняя связь с ней, как с кем-то неопределенно-родным, рвется. Перед ним девушка в выглаженной рубашке, с атласным женским галстуком на шее, челка прикрывает глаза. — Должны же у меня быть хоть какие-то минусы, правда? Она смеется, и Вишня решает добавить: — А вообще, надеюсь, ты больше никогда не будешь работать. В таких местах. Джессика вздыхает, улыбнувшись. Кивает и говорит, что ей тоже этого хочется.

***

Вишня курит на заднем дворе. Не надев куртки, сидит на спинке старой лавочки, опустив на седушку ноги. Дождь кончился еще час назад. Почти одиннадцать, в казино работа полным ходом — алкоголь, рулетка, женщины, а на заднем дворе никого. Лишь тишина, свежий воздух, лужи — и ни души. Вишня держит в руке сигарету, что стала бы третьей, но не решается поджечь. Его подташнивает: то ли от табака, то ли от нервов и напряжения. Хер его разберет — да и разбираться не хочется. Убраться бы — да хотя бы в Джорджию. Может, там было бы больше толку? Джессика выходит замуж. Она старше его на какой-то год или два, и все равно это событие кажется странным. Может быть, потому что он мужчина — Аллен Картер гораздо взрослее и состоятельнее — и ему нужно больше времени, чтобы впустить в жизнь что-то настолько основательное. Вишня задумывается и понимает, что даже никогда не представлял себе такую женщину, на которой хотелось бы жениться. Хотя предложение — пусть оно и было практически шуткой — он один раз делал. «Станете ли вы моей женой, Мисс Робинсон?» И почему он вообще решился сказать тогда эту глупость? Ведь в ней не было ничего особенного. Никакой любви — лишь усталая заторможенность очнувшегося от коматоза человека, и радость — тихая, но очень сильная — что вообще очнулся. Надежда, свет. А еще осознание, что пока он валяется на больничной койке, срок подходит к концу. Горячее чувство фарта, жизни и молодости. И как же плевать тогда было, что эти шрамы останутся на всю жизнь. А если бы она согласилась? Какой бы была его жизнь сейчас? Странно. Вишня думает, что либо не женится никогда, либо женится лишь однажды. Такая серьезная формальность, за которой тянется столько обязательств, должна того стоить — так он решает для себя. Иначе все это не имеет смысла — особенно сейчас. Кто он такой сейчас? Сегодня есть — завтра нет. Аллен Картер другой — у него должность в банке и дача в Джорджии. А у него что? Бессмыслица. Жизнь движется вперед без него. Аарон, даже Аарон Хилл, меняется. А какая цель у него? Какой ориентир? Нет такого, и, кажется, он об этом никогда и не думал. Цель? Была парочка: не подохнуть от голода, не сесть в тюрьму и заработать столько денег, чтобы хватало и себе и брату для исполнения первого пункта. Все выполнено, только ни деньги, ни брат никому не нужны. Бессмыслица. Вишня крутит меж пальцев сигарету, и думает, что при таком раскладе ничто не имеет смысла. Он то подносит папиросу к губам, то убирает, как подует ветер. Курение сейчас кажется таким же глупым, как и все остальное, как и свадьба Джессики. Эти две вещи равны на чаше весов. Сигареты одна за другой кончаются, и его тошнит все ощутимее. Вдруг хлопает железная дверь — кто-то выходит на задний двор — и Вишня замирает с зажигалкой в руке. Молчит. Все так же, уперевшись локтями в колени, сидит тихо. Ему все равно. Не хочется здороваться, а уж тем более разговаривать. — Вишня? — спрашивает знакомый голос и силуэт приближается. Он поднимает голову. Аарон Хилл — легок на помине — стоит перед ним и протягивает руку. Вишня пожимает ее, убрав практически сразу. Песчинки табака из помятой сигареты сыпятся в рот. — Подожги-ка — говорит Хилл, наклоняя голову. Вишня чиркает зажигалкой, и в быстрой оранжевой искре видит лицо друга. Поджигает конец и его, и своей папиросы. Делает короткую тягу и вынимает сигарету изо рта. Горько. — Я тебе там доки закинул на почту. Съездишь? — Аарон не знает, что за прошедшие пару недель друг успел разочароваться в себе, в женщинах и отношениях с ними; в брате и в отношениях с ним тоже; в тренировках и работе, а в последние часы презрение настигло понятие брака и собственных амбиций — Хилл всего этого не знает, а потому ведет себя, как обычно. По-деловому коротко. Он такой же, как и всегда, но сейчас это бесит. — На какую почту? — сигарета тлеет меж пальцев. Курить больше не хочется — то ли потому что тошнит, то ли потому что пришел Аарон. — На нашу общую почту — не думая, отвечает Хилл. Слышно, как его ботинки шаркают по лужам туда-обратно. — У нас есть общая почта? — Я не говорил? — и, как всегда, ему нужно ответить вопросом. Вишня вздыхает. — Не помню — признается, и уже знает, что Хилл ему возразит. Бесит, что стал таким рассеянным. — Да говорил же — это именно то, что и должен ответить Аарон — Я загрузил тебе на рабочий стол. — А ты не мог прийти сказать, если тебе от меня что-то надо? — Вишня смотрит вниз, стряхивая с сигареты пепел — Я вроде не на другом континенте сижу. — Не думал, что ты здесь — ответ короткий и быстрый. Аарон никогда не сомневается, что и когда нужно сказать. И это в нем тоже бесит. Будто он никогда не жалеет о своих словах и поступках. Разве такое возможно? Вишня распрямляется, спрыгивает на землю. Кидает бычок. — А где же, блять, мне еще быть. Хилл окрикивает его сразу, но не потому что интонация последней фразы задевает. Нет — ему просто нужно получить ответ на вопрос, будет ли выполнена просьба, которую он отправил тупым эмейлом. — Так ты съездишь? — Да куда? — Забрать поставку с Тернером. — А он сам че не может? — Вишня оборачивается, хотя до сих пор не различает в темноте ни лица, ни позы Аарона. Не получив ответа, в ту же секунду, отбрасывает от себя дверь. Ему неинтересно, услышит Хилл последние слова или нет. — Я теперь понижен до мальчика на побегушках. Прекрасно.

***

— Вот же дрянь! Бесконечное щелканье в голове. Цок-цок. Щелк-щелк. Кровь пульсирует, растекаясь по ладони. Если бы Тернер поехал без него — сдох бы. Вишня сжимает запястье, держит руку прямо, чтобы кровь не замарала сиденье. Тернер бы сдох, поедь в одиночку. Но он жив и садится за руль. Хлопает дверца. В голове гудит. В салоне душно, на улице сыро. Липкая горячая кровь сочится из длинной раны, и вместе с ней утекают силы. Вишня откидывает голову, закрывает глаза. Каждый вздох спазмом отдает под ребрами. Время — пять утра. Тернер набирает скорость. Поглядывает на Вишню: сначала часто, а после реже. Кровь на пальцах отталкивает. Майкл видит впервые, чтобы ее было так много, и от этого дрожь проходит по рукам. Картинки за стеклом мелькают быстрее. Сердце до сих пор колотится, и молчание Вишни только пугает. Он не говорит, что делать, а спрашивать — значит облажаться снова. Дважды за день — нельзя. — Черт, у меня даже ничего нет! — восклицает Тернер, и голос дрожит. Он переворачивает по памяти всю машину — никакой тряпки или салфеток — Остановимся на заправке. Это нужно перевязать. Вишня не отвечает ни через пять секунд, ни через десять. Тернер вертит головой, присматривается: грудь редко поднимается, губы дергаются, пятка отбивает пол. — Кончай пялиться и следи за дорогой. Сбрось скорость. Голос через сжатые зубы. Тернер тут же отворачивается к лобовому стеклу. Пустая, влажная после дождя трасса, туман и ряд елок по обе стороны. Стрелка спидометра падает вниз. Майкл смотрит на руль, на побелевшие от напряжения, с фиолетовыми ссадинами костяшки. Взгляд вновь падает на Вишню: его руки красные. Такого же цвета пятно расползается по джинсам. — Еще не хватало — офицер штата, предоставьте документы. Сука! — Вишня кашляет, заглатывая воздух, и Тернер с испугом косится на него — У тебя вообще права есть? — Конечно. Конечно, есть — тихий смех сквозь рваное дыхание, но потом Вишня закашливается снова. Говорит сухо, выплевывая недовольство. — Я же сказал, сбавь скорость! Тебя сейчас тормознут, и че будем… — Я сбавил! — … делать? Предупреждаю, если тебя остановят, я просто откинусь. Чтобы всего этого не слышать. Сыт по горло! Ладони потеют. — И не смей, блять, никуда заезжать. Остановишь у себя, в казино сам поедешь. — А ты? — Тернер оборачивается, смотрит на сцепленные окровавленные пальцы, которые теперь Вишня поддерживает через футболку. Ком подступает к горлу — Тебе нужна помощь. Рана глубокая. Вид красных пятен вызывает смятение — а потом Майкл натыкается на глаза Вишни. Смотрит прямо, нахмурившись. Пяткой отбивает салон. — Скорость сбавь. А то меня стошнит прямо сейчас — отвечает так же сквозь зубы, а потом закрывает глаза. Майкл слушается и сбрасывает снова. Отворачивается и сглатывает. Часто моргает, не отводя взгляд от дороги. Ничего страшнее фингалов под глазами и на висках от школьных драк он не видел. А кровь — кровь это другое. Ее вид и ее запах, то, как она марко въедается в ткань. Все это гадко, а еще ужасно пачкается об одежду. — Открой окно. Тернер опускает слушается. — На полную. Прохлада заполняет салон. Вишня кладет голову на бок и замолкает. Тернер в мыслях обращается с просьбой — к Господу или просто к чему-то высшему — прося, чтобы тот не потерял сознание до дома. Что с ним делать тогда? Страх — очень колкий и неприятный, недостойный мужчины — расходится вновь по телу, когда Тернер представляет, что это могла быть его кровь. Он бы сдох, если бы не приехал Вишня. Мелькают елки, а сердце все так же колотится. — Какой же, сука, отвратительный день. Тернер обращает взгляд к Вишне, но он сидит в той же позе — полулежа, отвернувшись к окну. Майкл не отвечает. Ему нечего. Эта длинная, кровоточащая рана появилась в один миг. Тернер ждал его дольше назначенного. Решил, что Вишня не приедет, и пошел на встречу сам. Слово за слово — его не приняли всерьез. Он поднял пистолет и снял с предохранителя. Сейчас, ведя машину по мокрой трассе, Майкл не мог объяснить себе, почему поступил так опрометчиво. Один против троих — страшно — но это не оправдание. Ни для Аарона, ни для Вишни. Вишня пытался уладить и объяснить, что он — Майкл Тернер — никакой не проходимец-наркоман, а новый член банды, действительно представляющий интересы Аарона Хилла. Он указал Тернеру опустить пистолет, но тот не послушался. Помнил, какими угрозами его покрывали до появления Вишни. Это все отлично, все эти уверения, демократия и компромиссы. Но их трое с оружием, а у них на двоих один пистолет, который ему говорят опустить — не глупость ли? Так Тернер думал — а потом им пришлось драться. Ручным ножом Вишне порезали руку. Один из ящиков, который он все равно помог ему донести, чтобы было быстрее, теперь выпачкан кровью, что въелась в деревянные доски. Аарон спросит, чья это кровь, когда будет осматривать товар. Обязательно спросит. И что ему ответить? Вишня проспал, не слыша ни шума из-за стены, ни будильников. Встал лишь с пятой попытки, раздраженный этим бесполезным делом. А теперь — на руке рана, еще и на правой. Бесила и эта дорога, и то, как Тернер ведет машину, и то, что у него нет ни бинта, ни тряпки. Хотелось крыть Майкла матом, но усталость была сильнее. Не было сил. Хотелось пить и раздеться, даже с открытым настежь окном было душно. Лишь в ногах ползал холод. Вишня, не переставая, стучал ногой, отгоняя судорогу. Хотелось увалиться хоть куда-нибудь и забыться. Хотелось, чтобы ногам было тепло, телу — не липко, а руке — не больно. Кровь пульсировала меньше, но Вишня знал, что стоит разжать замок из пальцев и измокшей футболки, она польется вновь. Тело сдавалось, и Вишня ненавидел это чувство, презирал его, отталкивал от себя, монотонно повторяя в мыслях -я сильнее-я-сильнее-я-сильнее. Он всегда это делал: когда учился подтягиваться, когда отжимался до содранных костяшек в армии, когда отдышка мешала бежать, когда на заживающий ожог не слишком аккуратно выливали йод — всегда он был сильнее. И сейчас тоже. «Я сильнее», — повторял Вишня, но лишь по привычке. Сейчас в это не верилось. Он не был сильнее ни глупости Майкла Тернера, ни этой раны, ни упрямства Итана, ни решения Джессики, ни себя самого, поступавшего и поступающего с женщинами так неоправданно глупо и грубо. Не был он сильнее, и бороться больше не хотелось. Хотелось лишь одного — чтобы все от него отстали. Чтобы никто не трогал, никто не разговаривал, чтобы все о нем забыли. Хотелось тишины. Тишины, и чтобы кровь не текла. Чтобы ногам было не холодно. — Вишня, спасибо. Приоткрывает глаза. Дворники ходят туда-сюда по лобовому. — Спасибо в карман не положишь — ловит взгляд Майкла и поднимает на несколько дюймов стекло — Включи радио. Тернер щелкает станции. Находит рабочую — крутят речитатив под спокойный бит — и оставляет. — Никогда так больше не делай. На въезде в город Майкл набирает скорость. По пустым дорогам стелется туман и утренняя морось. — Не вытаскивай пистолет, когда дело можно решить языком. — Их было трое! Я… — Испугался? Вишня перебивает. Тернер не отвечает и не поворачивается. В тишине звучит монотонный текст. Дворники размазывают прозрачные дорожки в разные стороны. — Да хоть десять — Вишня продолжает, не дождавшись ответа — Пока ты представляешь интересы Аарона, не самовольничай. Ни я, ни Хилл этого не приемлем. Тебе дали ствол под ответственность. Как ты эту ответственность несешь? Это же не шутки, блять. Он отворачивается, откашливается и снова закрывает глаза. — Без обид. Перед Аароном я объяснюсь сам. Тернер облизывает губы, кивает. Добавляет «спасибо» — но Вишня не отвечает. Фонари вдоль улиц гаснут. Небо светлеет, но дождь не перестает моросить. Через несколько поворотов Тернер тормозит у своего дома. Оглядывается на Вишню. — Поезжай в казино. Разберешь ящики сам. Потом заберешь меня. Я с тобой таскаться не поеду. Вишня кивает головой в сторону. Тернер понимает и реагирует быстро: выходит из салона, открывает дверь с другой стороны и придерживает ее, пока Вишня спускает ноги на землю. Майкл на него не смотрит и уводит взгляд, направляясь к дому. Когда они уже стоят у порога, Тернер хочет зайти тоже, чтобы подать Вишне аптечку, но тот его останавливает. — Я сказал тебе ехать в казино. Аарон приедет в восемь, все должно быть разложено и посчитано. Майкл оборачивается, сглатывает. Что-то самолюбивое хочет возразить, но Тернер давит эго, которое уже подвело сегодня. — Что мне сказать ему? — Что все сделано. Он тебя отпустит — Вишня смотрит на дверь, и Майкл открывает замок ключом. Снова кашель. Вишня с усилием берется здоровой рукой о косяк — И не забудь отдать ствол. Понял? — Тернер кивает — Я жду. Майкл кивает снова и пропускает Вишню в дом. Сам включает свет в прихожей, и какое-то странное стыдливое облегчение оседает внутри, когда он понимает, что ему не нужно помогать. Это ужасно, ведь Вишня спас их — но с ним так тяжело. Тяжело, беспокойно и нервно. Лучше разбирать ящики. И ведь Вишня не просит помощи — не просит, а значит, справится сам. Рана глубокая, но, наверное, он знает, что делает. — Аптечка в верхнем шкафчике кухни. Полотенца в ванной на втором этаже. Последняя дверь. Цок-цок. Щелк-щелк. В доме тихо, только щелканье и цоканье никуда не ушло — теперь раздается в ушах. Душно, и без холодного воздуха голове тяжело. Подступаясь к лестнице на второй этаж, Вишня поднимает взгляд, обводя глазами ступеньки. Шатаясь, облокачивается о перила. Жмурится, потому что рана с каждой секундой ноет сильнее. Вишня прижимает ладонь к себе, чтобы не замарать дерево. Он не знает, что делает, не знает, почему не позволил подать себе даже тряпки. В доме никого, и только ненавистный дождь бьет в окна. Все это до ужаса — до колкого ужаса — что-то напоминает. — Сука, чтоб тебя молнией разразило. Глухой и короткий раскат грома. Где-то на этом чертовом втором этаже ванная. Горячая вода, полотенца. Вишня чувствует, что пятно крови на джинсах стало холодным и мерзким. Ему хочется пить. И лечь в тепло. Тяжелое тело качает, но с этим ничего не поделаешь. На улице шелестит дождь, в ушах звон. Вишня останавливается на последних ступенях. Опустив голову, усмехается. Силы уходят, но его это не устраивает. Всего лишь царапина. Жалкая полоска на коже не больше четырех дюймов, а столько драмы. Зарастет, как на собаке. Если надо — хирург зашьет неровной, кривой ниткой, вот только он этого не любит. Пусть тело само справляется — всегда справлялось. Вишня морщится, вдыхает воздух резко и глубоко. — Я, сука, сильнее — в горле сухо, и голос хрипит — Это я, блять, сильнее. Усмехается снова, толкает неустойчивое тело вперед, вцепившись здоровой рукой в перила. Вот последняя ступень. Не медля, идет по недлинному коридору к дальней двери. Выключатель, рывок ручки — и в глаза бьет яркий свет. Красный след на раковине, звук воды. Вишня облокачивается о тумбу, опустив обе руки под горячую струю. Утыкается головой в шкаф. Вода льется на запястья, на куртку, становится алой и стекает по пальцам. Глаза болят — от света, от летающих «мушек», от неясных и странных на ощупь предметов. Вишня чувствует, как звон в ушах и головокружение все растут и растут, как пятно на джинсах становится все холоднее, а к животу липнет напрочь влажная от крови футболка. Тело бросает в дрожь. Открывает глаза, смотрит в раковину — красная вода утекает в слив, красная вода заполняет раковину. Красная вода утекает, красная вода течет снова. Утекает — остается. Вишня вздыхает. Раз-два-три. Раз-два-три. Он моргает, стараясь с каждым разом четче поймать очертания мебели. Боли нет. Это чувство знакомо — грань между сознательным и бессознательным, между обмороком и движением — и это поганое чувство он пытается отогнать, задушить, откинуть от себя остатком всех сил. Вишня знает, что упади он сейчас на кафель, потеряет достаточно крови, прежде чем Тернер вернется и найдет его. Этого нельзя допустить. Нельзя ему довериться. Майклу Тернеру нельзя доверять. Пока мелкие темные точки летают перед глазами, Вишня раскрывает раненую ладонь, убрав ее из-под струи. Боль снова вторгается в мозг. Вишня сжимает зубы, выталкивает воздух через живот. В любой ране есть три точки: резкий момент травмы, плато, когда ты терпишь и ждешь помощи и сама помощь. Так вот последнее Вишня считал самым нестерпимым. Первое тоже не из приятных, но быстро проходит — привыкаешь. Привыкнуть и терпеть — это то, что у него всегда получалось. Но последнее проводит тебя через весь цикл заново. Тебе заново больно, может, даже сильнее, чем первый раз, а после опять привыкаешь и терпишь. Ужасный цикл. Вишня его ненавидел, и врачей, что его придумали тоже. Они всегда протаскивают через него. Бередят раны, которые стали терпимыми, чтобы оказать свою чертову помощь. Да не нужна она ему. Не нужна. Когда стены перестают плыть и встают ровно, Вишня оглядывается, ища полотенце. Помощь ему не нужна, но руку перевязать надо. Снова подставляя ладонь под струю, тянется к батарее и хватает белое махровое полотенце. Возвращая равновесие в тело, смотрит, как вода все вымывает и вымывает из раны, к которой он толком и не притронулся, кровь. Внутри ничего не дергается и не екает. Кровь будто неиссякаемая и оттого ее совсем не жалко. Раскрыв полотенце, Вишня подкладывает его под руку, кутает и зажимает посильнее. Вода еще течет, когда он думает, что теперь надо спуститься и поискать аптечку, но потом в тишине хлопает дверь. Вишня выключает кран и прислушивается. Тихие шаги, потом редкий посудный звон. Это не Тернер. — Сука. Кожа под полотенцем пульсирует, а сердце бьется быстрее. Это не страшно, нет — это нехорошо, что ему придется либо объясняться перед кем-то из его семьи, кто он, что здесь делает и почему раковина в красных подтеках, либо быстро уходить. Вишня думает закрыть на щеколду ванную, но в этот момент слышит шаги по лестнице и остается на месте. Быстрые шаги отдаляются и затихают. Вишня замирает, сжав руку сильнее. Вновь думает, что сегодня — потрясающе паршивый день, и с осторожностью нажимает на дверную ручку здоровой рукой. В коридоре темно, но из первой комнаты на паркет падает тусклый свет. Дверь открыта, слышны движения и скрип шкафа. «Это не Тернер», — еще раз прокручивает в голове Вишня, медленными шагами подходя к комнате. Выдыхает, заглядывает. Пусто. Двигается ближе, и тут под ним прогибается половица. Тишина стоит еще несколько секунд, а потом он заглядывает в дверной проем и раздается женский крик. — Тише! Тише! Все нормально! — он зачем-то вскидывает обе руки, разжав перетянутую полотенцем рану — Тихо! Сара О’Нил стоит напротив, подняв руки, словно он собирается ее ограбить. — Тише! Не кричи — повторяет Вишня снова и выдыхает. Сара теперь не кричит и не двигается. На ее лице застывший испуг, дыхание — рваное. От страха она отходит назад. На полу остается лежать толстовка. — Я здесь один. Все нормально. Нечего бояться. Сара смотрит на него, не отрываясь, и до сих пор держит руки над головой. Впиваясь взглядом, наполненным страхом и злостью, она хмурится и несколько раз подряд сглатывает. Молчит, шумно дыша. За окном барабанит дождь, ветки деревьев с хрустом бьются в стекло. За спиной Сары горит желтая лампа, и тень от нее ложится на светлую стену. Вишня подряд моргает, в пятке стреляет судорога. Он рассматривает Сару, пытаясь уцепиться за ее неподвижную фигуру. Но и она медленно, но верно становится все менее четкой. Кровь снова течет из раны. Ничего не изменилось — такая же липкая и горячая. Вишня не оглядывается на ладонь, а обращается к Саре. — Сыграем в отомри, принцесса? — спрашивает, кивнув ей. Новая порция режущей боли расходится от пальцев к плечу, но он улыбается — На счет три опускаем руки. Раз-два-три. Вишня ждет, пока она опустит руки первой, и только потом притягивает к себе ладонь. Раскрывает полотенце, ставшее в середине красным. Снова обматывает вокруг пальцев. Секунда — но ее достаточно. — Что ты здесь, черт возьми, делаешь? — Могу спросить то же самое. Что-то резкое — она смотрит ему в глаза и хватает за рукав куртки, дергает к себе. — Эй! Полегче! Оторвешь же — Вишня пытается усмехнуться, но боль отдает импульсом в голову. Стена напротив уже не дрожит — трясется. Он сжимает зубы, перед глазами снова разлетаются черные «мушки». Лицо Сары О’Нил где-то неотчетливо близко, а рука — сжимает куртку. Ее голос — раздражающийся и звучащий громче, чем он может сейчас вынести. — Что ты здесь делаешь? — повторяет, не отпуская предплечье больной руки. Вишня зажимает полотенце сильнее. —Отпусти-ка мою руку, принцесса — подобие усмешки, но О’Нил только крепче стискивает кожанку. Опускает взгляд. — Это кровь? Сара поднимает глаза. Вишня смотрит в них и смеется. — Нет, это краска — он дергается, и О’Нил отпускает куртку. Стена напротив перестает дрожать и встает на место. — Блять, Вишня, ты испугал меня! У тебя кровь! — те же сильные пальцы хватают кусок полотенца. — Кровь, и что? Я перемотаю и уйду. Он одним движением вырывает руку снова. Щелк. И стена падает. — Вишня! Ее крепкая хватка на правом локте — и на левом тоже. Туман с черными точками перед глазами, ватные ноги и мягкий пол. Он пытается удержаться на ногах, чувствуя, как две вцепившиеся в него руки, помогают облокотиться о стенку шкафа. — Ты ранен? Она задирает футболку, хаотично и грубо шарит по животу, по бокам и ребрам. Крови нет. Сухо, но от ее ледяных рук неприятные мурашки бегут по коже. — Где Майкл? Настойчивый крепкий хват помогает держаться ровно. Сара опускает футболку и берется за руку. Пытается разжать. — Оставь — отвечает, глотая воздух. Приоткрывает глаза. Стены на месте. О’Нил стоит перед ним, и зачем-то ей нужно лишить его полотенца, единственной затычки. Вишня дергается, но оставшихся сил недостаточно — Не трогай. Пожалуйста. — Майкл где? Что с ним? — Да все с ним, блять, нормально. За окном раскатывается гром, и Сара оборачивается на звук — но лишь на секунду. — Сара, оставь. Хватит. — Что это? — касается красного пятна на джинсах — Здесь еще? Вишня, отвечай мне. — Здесь от руки. — Ясно. Ясно — повторяет раздраженный голос, и О’Нил тянет его за собой — Пошли. Я помогу. — Не надо, оставь. Я сам. Все, что она делает сейчас — только усиливает боль. В полубреду Вишня думает, как бы скорее от нее отцепиться. Чтобы она не говорила с ним, не трогала, чтобы отстала. Чтобы никто его не трогал, чтобы все оставили в покое, и было тихо. Чтобы ему просто дали чертово время на приход в себя. О’Нил не слушает. Хватка ее напряженных рук на плече и пальцах. Вишня дергается назад — со всеми силами, что остались — и вырывает раненую ладонь. Дзынь. Посреди душного давящего облака в голове раздается звон. Боль пронзает кожу от пальцев до шеи. — Сказал же, сам! Оставь меня! Она не слышит и не раздумывает. О’Нил подходит ближе снова, но Вишня не дает ей взять себя за руку, хоть это и стоит боли, стоит сжатых до скрипа зубов. — Сара О’Нил, давай каждый займется своим делом — выдавливает он, чувствуя жар по телу — Не стоит лезть туда, куда не просят. Пара мгновений — и она выходит из комнаты. Рана пульсирует, а значит снова нужна вода. Теплая вода, раковина. Сильнее ухватив полотенце, Вишня отталкивается плечом от шкафа. Ноги ватные, и когда он неосознанно хватается больной рукой за дверной косяк, боль достигает пика. Дорога обратно — на слабый белесый свет — похожа на пытку, на переход по шатающемуся мосту, на кривую дорожку в гору, где уже через четверть часа во рту оседает знакомый привкус. Жжение — очень сильное жжение — напоминает про ожоги, про перевязки с йодом, который, вроде бы, и нельзя лить на открытую рану, но медсестра все равно льет. Все это хочется выплюнуть вместе с кровью, выбить из себя и забыть — только вот никак. Почему же тогда все вокруг говорят, что забыли? Что простили и переступили, что будто, это возможно — перейти черту и назад не вернуться? Почему люди так говорят? Врут все до единого? Голова раскалывается, когда он, хватаясь за стены, идет обратно. Вишня видит, что уже близко. Вот и то, что несколько минут назад было раковиной — только расплывшееся и серое. В глазах носятся «мушки», застилая пространство. Последнее усилие — он с трудом вписывается в дверной проем, раскинув руки по обе стороны, чтобы удержаться. Вспышка. Хлопок. Трещотка в ушах. Ц-ц-ц. Тщ-тщ-тщ. Ч-ч-ч. — Ч-ч-ч. Обопрись. Ее ладони залезают под куртку снова, задевают сначала живот, потом ребра — на них и остаются. О’Нил стоит за спиной, и ее пальцы — тонкие, но очень крепкие, грубые — впиваются в кожу. Вишня выдыхает и сдается. Закрывает глаза и идет по указаниям ее твердого голоса. Стены падают и снова возводятся, когда он моргает. Он хочет, чтобы боль кончилась, но она все никак не может от него отцепиться. — Давай-ка. Сядь сюда. Осев на краю ванной, Вишня открывает глаза. Сара О’Нил стоит перед ним, засвеченная серым неясным бликом. Шумит вода. Вишня чувствует одну ее руку на плече, вторая — держит перед глазами что-то расплывчатое и прозрачное. Холодные пальцы цепляют щеку, дергают подбородок вверх. — Алкоголь? Ни сопротивляться, ни отвечать нет сил. Его мутит. Тело подается вперед, но встречает преграду. Ее ладонь где-то между ним, кафелем и кровью. — Ты пил? Громкий голос врезается в мысли и больно — очень больно — дробит остатки сознания. Что-то важное. Она спрашивает что-то важное. В ушах звон и дребезг. — Нет. Его мутит. Ледяные пальцы опускаются на шею. Толчок вперед. — Выпей. Нужно выпить все. И он пьет — глоток за глотком. Ходьба по стеклянной вате. Раз шаг, второй. Последний глоток — и провал.

***

Звон пропадает из ушей — не проходит и пяти минут. Вдох всей грудью. Еще — и еще. Пытаясь заглотнуть больше, Вишня открывает глаза. Моргает, напрягается — и не может. Вишня прикрывает веки, вдыхает снова. Выталкивает воздух снова и снова, и каждым разом все легче — такой невесомый, словно разряженный. Что с раной? Холод расходится мелкими покалываниями. Он поворачивает голову, пытает глаза снова. Пытается вытряхнуть из мыслей воду, услышать что-то кроме воды — тщетно. Вишня сдается. Сначала в пространство вторгается ее тепло. Ощущение ее тела. Затем снова пальцы — стаскивают с него куртку. Лязг железок, кнопки и молния бьются о кафель. На ладонь снова льется вода, снова твердые пальцы раскрывают ее, промывают в неосторожной спешке. Боль отдается далеким-далеким эхом, теперь непохожая на ту, что заставляла стены шататься, а тело — искать опору. Вишня прочищает горло. — Что я выпил? Он чувствует, как свободно без жесткого махрового полотенца, как дышится легче, а жар покидает тело. Это пугает, но безразличие вытесняет тревогу. Вишня осознает, что порезанной ладони не чувствует вовсе, и становится совсем хорошо. Боли нет. В голове отдаются звуки, похожие на всплеск волн, на их тихое шуршание. И Вишня прыгает в них — тело пронзает прохлада. Он расправляет затекшие плечи. Ее пальцы крепче обхватывают запястье. — Парацетамол —голос совсем рядом. Вишня открывает глаза — Лучше? Не тошнит? Может кружится голова. Голова не кружилась. Не тошнило. Ватная оболочка рассеивается. Проморгав несколько раз, Вишня оглядывает ванную. Светлые стены стоят на местах и не двигаются, на руку льется теплая вода. Сара О’Нил держит его ладонь в раковине. На ее локте висит чистое полотенце, на выступе ванной лежат бинты, стоит прозрачная бутыль и пустой стакан. Осматриваясь, Вишня ждет, когда боль вернется — но она не возвращается. Сара закрывает кран. Теперь он может видеть ее без помех вроде черных точек и шатких стен. Ее лицо — напряженное, глаза — устремлены то прямо в него, то сквозь. Мокрые волосы в пучке. Открытые руки, закатанные до локтя рукава спортивной обтягивающей кофты, тоже насквозь мокрой. Вишня усаживается на край ванны устойчивее, снова кашляет. Поднимает на Сару глаза, когда та промакивает махровой тканью края раны. Тишина, замершая в тесной ванной. — Сара, я… — произносит Вишня, а в голове по-прежнему шелестит вода — Сара, извини я… — Терпи — О’Нил хмурится, осматривая рану, а потом тянется к пузырьку, так и не взглянув на него. — Слушай, извини, ты не должна… — начинает, торопясь. Вишне кажется, что говорит он быстрее, чем думает. Не успел снова — О’Нил поднимает глаза. Смотрит в упор, и что-то между грустной и нервной усмешкой появляется на ее лице. — Не должна что? Помогать тебе? — оставляет его руку на полотенце в раковине. Откручивая крышку от перекиси, продолжает смотреть. — Не должна. Все происходящее кажется ненастоящим. Особенно ее пальцы. Вишня не может на них не смотреть. — Что-ж, буду знать — О’Нил поднимает ладонь выше, держа над раковиной. Подступает ближе, став между его коленей. На ней шорты. Вишня думает, как в такую отвратительную погоду их можно было надеть. Хочет спросить, но она, оборачиваясь, опережает снова. — Как голова? Не кружится? — Нормально — отвечает Вишня, притупив взгляд в пол. Предметы обретают форму и цвет. Он смотрит на свою обувь, на обувь Сары. Грязные мокрые следы на светлом кафеле. Кожанка там же, и тут же — полотенце с красными пятнами. «Моя кровь», — проносится в голове. «Это моя кровь», — повторяет сознание, только сейчас пропустив через толщу воды эту мысль. Дрожь проходит по рукам, и Вишня ругается на себя. Это занимает только секунды — ничто — и опять провал. Кожу покалывает. — Нормально — повторяет снова. Подняв глаза, смотрит, как прозрачная жидкость из бутыля проливается на кожу — Парацетамол вроде жаропонижающее? — заставляет себя закончить хотя бы одну фразу. Мышцы то крепнут, то мягчеют. Вишня не понимает, что чувствует. Боли нет — а она понятнее, привычнее. Кожу обжигает, но раз за разом он видит, как Сара тут же дует на ладонь, поднося ее совсем близко к губам. А потом снова льет перекись на края раны. Вишня смотрит на нее и не понимает, что чувствует. Тепло расходится по груди. — Обезболивающее тоже — отвечает О’Нил. От невозмутимости ее тона хочется рассмеяться. — Почему не анальгин? — руку жжет, но ему легко. Ненавидимый цикл, где нужно все прожить и продышать заново, лопнул, словно пузырь. Мягко слабеют мышцы, но ему не хочется переставать говорить. Сара опять дует на ладонь. Вишня косится в ее сторону и ловит сосредоточенный взгляд. — Потому что я не ношу с собой анальгин. Ее слова — четкие, с дрогнувшими гласными — возвращают в голову мысль про кровь. Вишня хмурится, потому что думать о ней неприятно. Отворачивается, но ее голос заставляет вернуться: Вишня чувствует, как твердые пальцы слабнут и поглаживают кожу. Сначала запястье, внешнюю часть ладони. — Воды дать? — Нет. Быстрее начнем быстрее кончим. Не отвечает. Дует на ладонь опять, и Вишне кажется, что делает это дольше прежнего. Он закрывает глаза. Ноющая судорога поднимается от пятки до бедра. — Они настоящие? Вишня оборачивается, с усилием глотает и поднимает голову. — Кто? О’Нил кивает на его грудь. — Твои жетоны. Он усмехается. Перекись льется на ладонь. — А похожи? — отвернувшись, чтобы в последний раз подуть на кожу, О’Нил пожимает плечами — Нет, конечно. Бижутерия. На ее лице ироничная улыбка. — Надеялась, что скажу «да?» Сара опускает руку на влажное полотенце в раковине и качает головой. Оставшись между его коленей, разворачивается. — Нет, но не удивилась бы. — Почему? О’Нил не отвечает, но и не отворачивается. На секунду отводит глаза, чтобы взять бинты, но потом возвращается. Раскручивает широкую марлевую повязку. — Мне казалось, я не похож на военного. Вишня смотрит на нее, не подавая виду, что сбит с толку этим вопросом, этим ответом и этим взглядом. Ладонь в раковине ноет — ноет слабо и глупо, лишившись грубых пальцев. — Зачем тогда носишь? Он отвечает первое, что приходит в голову. — Придает мужественности. Что-то вроде усмешки появляется на ее лице. — Еще скажи, что шрамы украшают мужчину. Откровенные слова бьют поддых. Вишня поднимает брови, искренне удивляясь. — Разве нет? — И кто вам всем говорит такую глупость? Ответ попадает туда же. Сжатый выдох вылетает со смешком. Губы О’Нил тоже дергаются, а потом она отходит от него, положив на край ванны размотанный бинт. Вишня сводит колени, приподнимается, чувствуя, как затекло тело. С трудом садится обратно. Сара жестом указывает держать руку над раковиной. — И как, работает? — О’Нил снимает с левого запястья спортивные часы на резиновом черном ремне. Вишня качает головой, не понимая. — Ну — Сара нажимает на сенсорные кнопки дисплея. Голос из часов уведомляет: «Тренировка завершена. Просмотрите сохраненную запись», и только тогда она возвращает глаза к нему. — Прибавляет мужественности? — Сара забирает бинты, а часы кладет на их место. Вишня переводит взгляд на них, но потом вновь на нее — на шорты, потом на лицо. Разводит колени, чтобы подпустить ближе. Она подходит, выпрямляется и тянется к поднятой над раковиной руке. — Тебе виднее, принцесса. О’Нил не отвечает. Слабая улыбка держится на лице недолго. О’Нил потряхивает руку, чтобы снять напряжение. Сгибает в локте, а после, приложив бинт снизу, обматывает ладонь. — Вишня, я хочу знать, что произошло. Поднимает глаза и задерживает на нем взгляд. Вздыхает. — Что с Майклом. Ты ведь был с ним, да? Вишня кивает. — С ним все в порядке. Не переживай. Все хорошо. — Так же хорошо, как с тобой? Он посмеивается, опустив голову. — Нет. По-настоящему хорошо. — Почему он… — О’Нил продолжает бинтовать, но отводит взгляд, запнувшись. Хмурится — Почему он оставил тебя здесь одного? — Важное поручение. Нужно было ехать. Голос перестает хрипеть. Теплая волна раскатывается по затекшим мышцам. Посреди тесноты с запахом антисептика, хочется закрыть глаза чуть ли не от удовольствия — но Вишня держится. О’Нил наблюдает за ним. Неотрывно и пристально. Тесно — здесь тесно для них двоих, красных тряпок и холодной воды. И Вишня это чувствует. — Давай. Скажи, что это глупо. Сара усмехается. — Это не глупо — это тупо. И безответственно. — Тернер бы не стал задерживаться. И тут она рассмеялась. — Майкл? Не надейся на него, если дело важное — пальцы рвут конец марли на две части и уводят каждую по разные стороны, чтобы завязать узел — Он не отличается пунктуальностью. — Может, это только для тебя? Ко мне он всегда приезжает вовремя — Вишня улыбается, ищет ее взгляд — и находит. — В нашу первую встречу, ты не показался настолько безрассудным. И нервным. Повязка держится крепко. Закончив неприметным узлом, Сара разжимает пальцы. Вишня притягивает затекшую руку, обхватывает второй. Боли нет — только колет, словно иголками. Хочется закрыть глаза и запомнить чувство, когда в теле настолько нет ощущений, что даже страшно. — Извини. Не хотел тебе грубить. — Как ты себя чувствуешь? — Сара не отвечает и не кивает на принесенное извинение. Подходит к раковине. Включает воду, отмывая пальцы от его крови. Вишня прижимает ладонь к себе, щупает тугие бинты, что сильнее, чем нужно, пережимают кожу. Поразительная пустота в голове. Чувствует, что если захочет — может не замечать вокруг себя вообще ничего. Он поворачивается к О’Нил: вытерев руки чистым полотенцем, она тянется к тому, что лежит на полу — насквозь красному. Вишне не хочется напрягаться, но становится неловко. Сам поднимает и его, и кожанку, которую Сара хочет схватить следом. Они почти сталкиваются лбами. — Лучше. Спасибо — Вишня кладет куртку на бортик ванной, а полотенце отдает в руки. О’Нил пожимает плечами. Ее прямой, но недолгий взгляд указывает на цепочку. — Работает, получается? Вишня не успевает ответить — Сара отворачивается и идет к двери. — Я принесу тебе переодеться. — Это лишнее! — возражает тут же, прикрикнув. Молчание. О’Нил отвечает только вернувшись. — Действительно, очень мужественно — она протягивает сложенную черную футболку — Вот, возьми. Тебе помочь? Смотря на нее снизу вверх Вишня усмехается. — Думаю, футболку я сам смогу снять. Сара поджимает губы. Скрещивает на груди руки. — Не переодеться. Спуститься вниз. Вишня опускает голову в бок, закрывает глаза, рассмеявшись. — Ты можешь чувствовать сильную слабость — продолжает Сара, но он ее не слишком слушает. И как можно было предположить такую глупость. — Так и должно быть. Но лестница крутая. Вишня нехотя собирает остатки сил, которые, кажется, растворились еще том стакане воды. Опираясь здоровой рукой о борт ванной, встает. Перспектива меняется — теперь О’Нил смотрит на него снизу вверх. Вишня протягивает руку за майкой. Касание пальцев. Сара одергивает руку первой. — Думаю, спуститься я тоже смогу. Она кивает. Не дожидаясь ничего больше, отворачивается. Забирает пустой стакан и бутыль с перекисью. — Я буду внизу. Футболку можешь выкинуть в постирочной. Дверь рядом.

***

Вишня падает на борт ванной снова. Ноги, словно из ваты, держат совсем слабо. Футболка Майкла Тернера была сухой и чистой. Свою майку с темным красным пятном он вешает рядом. О’Нил права — проще выкинуть, чем нести в химчистку. Тугая повязка сдерживает остроту. Терпимо, почти незаметно. Порядок, можно выдохнуть, только это странное чувство — что ему и хочется, и не хочется спускаться вниз — заставляет медлить. Эта теплая пустота, усталость и озябшие ноги держат тяжелым грузом. Вишня сидит, не отпуская забинтованную ладонь, снова и снова возвращает к ней взгляд. Странно, все это так странно. Мутные мысли, затекшие пальцы и ее холодные руки. Ледяной вспышкой в памяти оседает воспоминание, как О’Нил шарилась под его футболкой. Прежде чем встать, Вишня берет ее часы. Разглядывает. Дешевая китайская марка, стертый по краям ремень. Все это время они лежали рядом, то и дело включаясь. В руках дисплей загорается вновь — белые цифры на черном фоне показывают время. 7:05 утра. Подумав еще немного, Вишня встает и кладет их в передний карман джинсов, по привычке надевает куртку. Ему хочется прямо сейчас оказаться дома. В тишине и тепле, без вопросов. Мысль о том, что на первом этаже ждет допрос, отталкивает. Вишня медлит. Это неправильно — и вновь мысли обжигает ледяное касание грубых пальцев. Сара О’Нил не заслуживает молчания так же, как его не заслуживают ни Салли Хейтс, ни Джессика. Все это правда, только раз за разом, когда нужно быть честным, он проваливается куда-то внутрь себя, под гнилые доски из собственных страхов и комплексов. Встать второй раз было тяжелее, чем в первый. Предметы вокруг Вишня видит четко, пол под ногами чувствовует твердо, а все равно идет, словно слепой. Словно что-то в теле противится движению, и с каждым сделанным шагом напоминает об этом приступами то дрожи, то горячки. Выкинув футболку в корзину постирочной, Вишня спускается на первый этаж. В прихожей темно. Перешагивая последнюю ступеньку, заворачивает в кухню и останавливается в проеме. Из стороны в сторону по ней ходит О’Нил, прихлопывая мокрые волосы полотенцем. На ней толстовка Тернера — длинная, но не настолько, чтобы закрыть голые ноги. Негромкий свист и пар — скоро закипит чайник. Вишня замирает в проеме, молчит. Сара тоже не говорит ни слова, когда замечает его присутствие. Делает еще несколько кругов по кухне, суша волосы. — Будешь чай? Спрашивает, доставая чашки. В окна настойчиво бьется дождь. — Буду. Она разливает кипяток. Вишня подходит со спины, она тут же оборачивается, покосившись на него снизу вверх. На столешнице две кружки. Одна из них больше, и ее О’Нил отодвигает к нему. — Выпей, станет лучше. Вишня облокачивается о край боком. Смотрит на нее. На ее мокрые волосы. Тело прошибает ужасной силы слабость. — Пойди ляг в гостиной. Тебя морозит. — Меня? С чего бы — он улыбается, а изнутри пробивает дрожь. Действительно морозит. Сара вздыхает и отвечает без улыбки. Устало и твердо звучит ее голос. — Боже, перестань наконец геройствовать. Тебе не идет. Она уходит первой — опять — забрав вторую кружку. Что-то внутри Вишни щелкает прежде, чем пойти следом. Горячая чашка обжигает пальцы. «И кто вам всем говорит такую глупость?» Он прокручивает ее слова, то и дело встречаясь с испуганным, но цепким взглядом. И правда: когда он решил, что все это его украшает? Вишня прикрывает глаза — и идет за ней. Гостиная в доме Тернеров небольшая — два кресла, диван и кофейный стол. Вишне нравится, что окна в ней закрыты и задернуты шторами. В углу горит высокий оранжевый торшер, кресло под которым пустует. Сара сидит во втором, которого свет не касается. Забравшись в кресло с ногами, держит кружку двумя руками. Когда Вишня заходит в комнату, переводит взгляд на него. — Лучше? — спрашивает О’Нил спустя время. Прежде чем ответить, Вишня думает, что еще лучше было бы лечь с ногами на диван прямо сейчас. Тело время от времени прошибает холодом. Теперь его берет не боль — усталость. Вишня усмехается. Смотрит сначала на Сару, а потом в кружку. Пара глотков, которую он успел сделать, показала, что этот чай пить невозможно — таким сладким он был. Вишня не любил, когда в горячие напитки добавляют сахар. — Что не так? — Можно я глупо пошучу? Здесь, в гостиной, где нет белого света и зашторены окна, он забывает, что не хотел спускаться. И ее голос не раздается раздражительным звоном. Это эгоистично — да — становиться мягче только тогда, когда тебя обласкали, обмыли и переодели, но не сейчас же об этом думать. Вишня делает еще глоток, а Сара кивает. — Ты случаем не влюбилась в меня? — В чем связь? Уперевшись головой в ладонь, она отпивает пару глотков. — Здесь сахара еще на пять кружек. Смешок с дальнего кресла. — Все еще не вижу связи. — Вроде, примета такая. Нет? — Вишня отставляет кружку на столик и следит за ее глазами. — Так говорят про соль. Ее голос ровный, а взгляд — внимательный и прямой, каким был и там — в тесной ванной. — Про пересоленное блюдо. Не про сахар. Он кладет голову в ладонь так же, как она. Смотрит. — Шутка не удалась. О’Нил улыбается в ответ. — Напротив. Ты ведь хотел пошутить глупо. Они молча смотрят друг на друга. Вишня не отрывает от Сары взгляд, когда продолжает говорить. Теперь смотреть ей в глаза кажется чем-то нормальным. Он видел ее нечетко, не различал эмоций, но знал, что смотрит в самую сердцевину — и это знание не давало провалиться куда-то в себя. Вишня вдруг понял, что она больше ни слова не спросит ни про рану, ни про то, как он ее получил, ни про жетоны — бутафорский атрибут мужественности. Он знал, что не ошибся, и это совсем его расслабило. Морозящая дрожь затухла. О’Нил либо все равно, либо она тоже страшно устала. — Тогда зачем ты всыпала мне столько сахара? — Прости, мы видимся третий раз, и я не в курсе твоих предпочтений. Она отставляет на стол опустевшую кружку. Обхватывает голые ноги руками, и Вишня цепляется за них взглядом. — В четвертый. — Ты считаешь? — И отмечаю в календаре. Вишня разглядывает ее профиль, замерев. В стекла с той же силой бьется дождь. Он вспоминает тот августовский день, и голос в голове вторит, что ему хочется вернуться туда. — Мы видимся четвертый раз, и четвертый раз ты волнуешься за Тернера — говорит он. Не улыбается сразу, лишь потом, когда Сара вновь поднимает к нему глаза. — Завидуешь? — Конечно. Без него ты мной совершенно не интересуешься. О’Нил смотрит прямо. — Это неправда. У Миссис Хилл я не волновалась за Тернера. Вишня улыбается шире, и почему-то его веселит мысль, что Сара отрицает лишь это. Он вспоминает, что в тот день первым увидел не ее лицо, а ее ноги — ровные, крепкие. Длинные. Платье было коротким, с каким-то рисунком, что уже вымылся из воспоминаний. Но ведь тогда он и не думал его запоминать. — Я пью чай без сахара. Если интересно. — Я тоже — пауза — Но тебе всыпала пять ложек, чтобы поднять давление. — Вот как — усмехнувшись, Вишня тянется к своей кружке — Так значит, придется выпить? — Как хочешь — откинув голову в спинку кресла, Сара отворачивается. — Точно, ведь донорам тоже дают что-то сладкое — через два глотка сладость опять оседает на языке. Поднимается ли давление или нет, Вишня не знает. Чувствует лишь, что лечь хочется все сильнее, и что уснуть прямо сейчас было бы очень хорошо. — Ага — отвечает О’Нил, не повернувшись. Смотрит на зашторенное окно — Можешь представить, что сделал сегодня что-то хорошее. Представить. Он не сделал ничего хорошего за день, но получил сладкий чай в награду. Вишня посмеивается, пьет дальше. Ему хочется спросить, что она здесь делала — но выходит не слишком умело. — Ты живешь с ним? Она не сразу не понимает вопроса. Поворачивается, прихмурившись. Вишня разъясняет: ему хочется знать, вместе ли она с Майклом. — Это личное. О’Нил отвечает резко, но потом, будто передумав, продолжает с усмешкой. — Какая разница? Ты его в могилу сведешь, и не с кем будет встречаться. — Это неправда. Молчание. — Я то останусь. Она не ответила. Сказала, что Тернер подвозит ее по утрам в школу, а теперь из-за него все пошло не по плану. Вишня сказал, что может уйти хоть сейчас — и не сдвинулся с места. Глаза слипались, а О’Нил, сидя в дальнем неосвещенном кресле, больше не интересовалась ни Вишней, ни его раной, ни даже Тернером. Время текло, а ногам становилось все теплее. Вишня помнил, что одернул себя, когда поднял их на диван и лег, но сесть обратно не смог. Он не услышал от О’Нил ни замечания, ни другой реакции. Быть может, она лишь обернулась, а, быть может, ему показалось. Он уснул. И последнее, что помнил от Сары, было, кажется, даже не к нему обращено. — Ты чем думал, когда его тут оставил? — так она сказала, но где-то очень отдаленно, будто даже не в этой комнате. Ногам было тепло так, как Вишня мечтал, и он даже не пытался сопротивляться, не пытался разгадать, о чем она говорит, и что все это напоминает. И после этого слабого отголоска не было ничего — только сон, в котором он пытался найти причины. Пытался понять, где дал слабину. Узнать, что и когда в себе потерял, и как это что-то теперь вернуть на место.

Flashback

Череда стуков в дверь. Джейн Галахара поднимает голову. Напрягается и прислушивается, пальцы сжимают тетрадный лист. Тишину снова обрывают удары — негрубые, но быстрые. Дослушав до конца и окончательно убедившись, что не ошиблась, Джейн накидывает на голые плечи рубашку и выбегает из комнаты — быстро, в спешке. Он спрашивал спит ли она и не поменялись ли у родителей планы. На последнее сообщение не ответил, но Джейн знала — раз интересуется, значит ждать. Один замок, второй и даже третий — родители всегда, уезжая, закрывают дверь, как в последний раз. Джейн суетится, ищет ключи, а стуки больше не раздаются. Знает, что она здесь, слышит. Последний оборот ключа, и Джейн прожимает дверную ручку. Он стоит на пороге, чуть поодаль. — Эйдан? Подходит, когда она открывает дверь нараспашку. Джейн тянет к нему руки и внутри, так же как и впервые, все сжимается. К этому не привыкнуть — каждый раз, как первый. — Эйдан, что случилось? О, господи… Кровь. На подбородке, на левой скуле и остатки под носом. Ее хорошо видно в освещении лампочки над порогом. Верхняя губа то ли кровит, то ли просто испачкана. Она затаскивает его в дом и закрывает дверь на все замки — и на первый, и на второй, и даже на третий. Эйдан останавливается и ждет, не двигаясь и не говоря ничего, будто такого не было раньше. Смотрит в пол, словно пристыженный. Джейн подходит и берет его за плечи. Рубашка, накинутая в спешке, падает на пол. Всматривается в его лицо, пытаясь поймать взгляд. — Эйдан — произносит, и он сразу поднимает глаза. Девушка тянется к выключателю, он не останавливает. Теперь его лицо — его кровь на скуле, подбородке и губе, которая, снова разбита, а не испачкана — видно отчетливо. — Эйдан, что случилось? Вопрос с единственным ответом — но она всегда задает его. Потому что теряется или потому что надеется, что в этот раз причина другая. Эйдан стоит перед ней ровно, как по струне. Нет, ответ будет тем же. Джейн не отпускает, хотя он и не отворачивается. Это стыдно — врываться к своей девушке посреди ночи после очередной драки с отчимом — но уж если пришел, что тут скрывать. Пришел — значит сдавайся. Значит делай, что говорят и отвечай на все, что спрашивают. — Сцепились с ним снова. Только что. Она сжимает плечи через джинсовку, кивает и опускает глаза. Эйдан, придвинувшись ближе, обнимает ее. Джейн слышит, как быстро и отчетливо — словно удары в дверь — стучит его сердце, и сжимает спину сильнее. В горле встает ком. Теперь в пол смотрит она, пристыженная тем, что сказать нечего. Это не впервые, а сказать все равно нечего — как глупо, что ей не до сих пор не удалось придумать хоть что-то на этот случай. — Мать с братом уехали смотреть колледжи. Опять — Джейн слышит, как он усмехается, а потом рвано выдыхает несколько раз — Какой же я придурок, что сунулся сегодня домой. Просто, сука… — Ладно. Ладно — повторяет она, перебив. С силой оглаживает его спину вверх и вниз, вдавливая ладони как можно тверже. Эйдан замолкает, и она ждет, пока дыхание станет спокойнее — Ничего. Ничего страшного. Главное, что ты здесь. Так ведь? Он кивает и отвечает что-то тихое. Это больше вопрос для нее самой. Чтобы успокоиться, чтобы увидеть, что ситуация ненадолго, но под контролем. Джейн вслушивается в тяжелые вдохи и выдохи, чтобы не пропустить момент, когда этого станет недостаточно. Раз — только лишь раз — она видела его слезы, слышала, как он дышал в тот момент, и запомнила на всю жизнь. И потому ей нужно убедиться, что это не вырвется наружу потом. Что наверху, в комнате, она просто уложит его спать, устроится рядом, и этот день кончится. Видеть все это тогда — страшно. Ужасное бессилие, душащие слезы и стыд, что она не может ничего сделать. В тот раз это вырвалось в кухне. Может, поэтому ей теперь казалось, что лучше оно будет случаться где-то за пределами комнаты — там, где они меньше проводят времени, будто так запомнится хуже и быстрее сотрется из памяти. Эйдан не собирается плакать. Уже через несколько минут дышит ровно. Джейн оглаживает спину, отстраняясь, рассматривает ссадины на лице. — Пойдем наверх. Взять тебе что-нибудь поесть? — он отрицательно качает головой — Ладно. Ладно, иди, я сейчас. Он кивает, но не уходит. Наклонившись, поднимает с пола рубашку. Распрямляется, убирает в сторону ее волосы и укрывает плечи. — Не надо. Джейн не отворачивается и хмурится, с двух сторон сжимает его подбородок, стараясь не задевать места ссадин. Кивает, не желая спорить. Не слепая — видит, что все эти зеленки и перекиси стоят ему поперек горла, будто не лечат, а добивают. — Я ведь… просто хочу помочь. Эйдан молчит. Помогает надеть рубашку. — Ты не должна. И мне не нравится, что я тебя вынуждаю. Никогда не нравилось. Думаешь, я не знаю, что веду себя не по-мужски? Знаю. Слова обжигают. Джейн обхватывает его лицо ладонями. По телу прокатывается дрожь. В одно мгновение она вспоминает, что все взаправду, что он не шутит, когда говорит и думает так. — Эйдан… — Я знаю, что ты устала. И вижу, что тебе страшно — перебивает он — Но я не могу разобраться с этим сейчас. Я… — Эйдан — замолкает, потому что Джейн сжимает его лицо сильнее — Значит, разберешься потом — шепчет она, прижавшись губами к гладкой щеке. С нее еще не сошел запах одеколона после бритья. — Подумаем об этом завтра. Ладно? Он утыкается ей в плечо, кивая. Джейн тянет джинсовку за рукава вниз, помогая снять. Кидает на тумбу и обнимает его, пошатываясь. Проходят минуты, прежде чем Эйдан заговаривает вновь — теперь совсем тихо. — Джейн, можно я останусь? — Ты мог не спрашивать — Джейн прижимается ближе, когда чувствует крепкие пальцы под рубашкой, под топом на ребрах. Его руки — шершавые из-за десятка контейнеров, что он перетаскал сегодня в порту, но очень мягкие. Его близость — смесь усталости и тепла, и пусть хоть весь мир рухнет — она его не отдаст. Не сегодня. Дверь закрыта на три замка. Путь отрезан железной щеколдой. — Я знаю, что тебе это все надоело, но…. — Эйдан… — Но туда я не хочу возвращаться. Джейн поднимает глаза, смотрит на него в упор и говорит, не задумываясь. Верит. — Значит, не вернешься.

End Flashback

Вишня открывает глаза. Шторы раздвинуты. Тусклый свет на дальнем кресле. Оно пустое, а еще очень старое. Вишня задерживает взгляд на нем, после на окне, думая, почему не чувствует холода, а потом опускает глаза. Ноги укрыты пледом — тоже старым, колючим и теплым. Вишня кладет обе руки на живот, ощупывает повязку. Переводит взгляд в потолок, вслушиваясь. Тихо. Засыпая там, внутри подсознания, Вишня верил, что и проснется там же. Сны ему снились редко, но каждый из них был предметным, осязаемым, и оттого в каждый он верил. Вот и сейчас: ждал, что проснется в Канаде в постели Джейн, ему снова шестнадцать, а это значит, что придется все начинать сначала. Вглядываясь в неподвижный потолок, Вишня выдыхает — как хорошо, что это лишь сон, пусть и все, что он видел, не было выдумкой. Две вещи Вишня не понимал в людях: как они все мастерски делают вид, что умеют прощать и отпускать, а еще — почему так хотят вернуться назад. Почему верят, что в прошлом можно что-то исправить. Почему считают, что станет легче и лучше, если они скажут, что не успели, если сделают, что откладывали. Что изменится? Поменялось бы что-то, не приди он домой в тот день? Нет — не в этот, так в следующий. И ничто из возможных изменений — ни мнение Итана, который бы верил ему чуть больше, ни отношение матери, которой хоть раз хватило бы гордости не только собрать чемодан, но и выйти с ним за порог — ничто не было в силах обернуть прошлое вспять, стереть его в пыль. Ничто, кроме одного — кроме внутренней силы. И Вишня прекрасно знал, что тогда она не зависела от того, возвращался он в неудачный день домой или нет. Она росла тихо и не утекала вместе с кровью. Вишня помнил момент, когда понял, что готов. Готов не отворачиваться и отмалчиваться, а отвечать — за слова, за поступки, за удары. Никто не меняется по щелчку пальцев. А еще изменения оставляют шрамы — снаружи и где-то внутри тоже. Одним из таких шрамов была Джейн Галахара. Вспоминал Вишня о ней нечасто, а теперь ее глаза, руки и голос — не испуганный, но дрожащий — предстали в памяти снова. Что с ней, где она — Вишня никогда не интересовался. Джейн любил Эйдан Монтгомери, но ведь он очень скоро перестал существовать. А значит и любовь перестала. Прикрывая веки, Вишня еще раз благодарит жизнь, что все это было сном, который оставляет горький привкус прошлого, но день-два — и исчезнет с будничного фона. Одно странно: привкус горечи оставлял не собственный образ из сна — его тянула за собой Джейн. Что-то заставляло ее облик держаться перед глазами. Вишня трогает повязку вновь. Он решает не делать вид, что спит, когда слышит за спиной шаги. Поднимаясь на локте, садится. Оборачивается и видит Тернера. — Ты как? — спрашивает Майкл, подходя ближе. — Сколько времени? — Вишня отодвигает плед в сторону. Остатки сна отступают, и он чувствует странное, необъяснимое спокойствие. Под повязкой покалывает рана, но и она словно осталась там, далеко-далеко, куда ему уже нет входа. — Почти одиннадцать. Я… Мы — Тернер присаживается на подлокотник дивана — Мы решили тебя не будить. Вишня думает, что уточнение «мы» звучит глупо. Тернер вряд ли пришел в восторг от этой идеи, и уж тем более не стал бы накрывать его ноги пледом. Фраза «она решила» была бы куда правдоподобнее. — Ты закончил? — Да. Аарон все принял, а еще спрашивал, где ты. — Передай, что сегодня не приеду — Вишня упирается здоровой ладонью в колено, поднимает голову, задержав взгляд на кресле. Сара О’Нил рассеялась еще быстрее, чем сон. И была ли она здесь вообще? Была, но не будь на ладони повязки с аккуратным узлом, Вишня не был бы так уверен. Странно думать, что по нескольку минут они здесь смотрели друг на друга, а потом кресло опустело, дождь кончился и шторы открыли. Словно призрак, существование которого подтверждают лишь марля и забытые часы. Тик-так, тик-так — время вышло. — И завтра тоже — добавляет Вишня, встает. Ощупывает карманы и понимает, что в куртке нет зажигалки. — Как рука? — обрывая мысли о Саре, тут же спрашивает Тернер. Вишня оборачивается и пресекает распросы. — Нормально. Дай ключи от машины. Я, кажется, выронил зажигалку. Майкл отдает ему связку и говорит, что спустится через пару минут. Вишня один выходит на улицу. Ступени порожка скрипят, дорожка мокрая, а свежий ветер отдает холодом, еще не слишком колючим, чтобы кутаться, но достаточно ледяным, чтобы шагать быстрее и не хватать воздух ртом. Открывая машину, Вишня нагибается в салон, уперевшись левой рукой о сиденье. Он открывает бардачок по привычке: помнит, что и не трогал его за всю поездку. Откинув крышку, оглядывает ящик и уже хочет отвернуться, как что-то темное среди стопки дорожных документов привлекает взгляд. Вишня отодвигает бумаги и достает лежащий под ними пистолет. Не выпрямляясь, осматривает. Smith&Wesson, модель серии правоохранительных органов — внизу рукояти логотип «Military&Police». Вишня прокручивает ствол в руках еще раз, пытаясь вспомнить, на какую партию оформлял заказ для Драконов по просьбе Аарона. Это точно был не Colt, может Glock, а может и Wesson. Он не помнит. Дверь за спиной хлопает. — Почему ты не сдал оружие? — Вишня выпрямляется, не выпуская ствол из рук. Тернер становится перед ним — смотрит на пистолет, потом в глаза. Пожимает плечами. — Я забыл, извини. Отвезу. Вишня еще раз смотрит на логотип, а потом, прежде чем отдать пистолет, несколько раз потряхивает им перед протянутой рукой Майкла. — Не забудь. Тернер кивает и забирает ствол, пряча за поясом. Вишня наклоняется, оглядывает салон снова. Приметив зажигалку, лежащую в ногах под сиденьем, забирает ее. — Дай прикурить — говорит, обернувшись к Майклу. Тот протягивает ему упаковку Marlboro Red, уже потрепавшуюся. Вишня берет сигарету в зубы, подносит зажигалку и взгляд цепляется за повязку. Из внутренних, самых первых слоев, проступают тусклые красные пятна. Ладонь не болит. Щелк. Вишня отдает пачку Тернеру и замечает, что тот косится на его руку. Хочется что-то сказать, но в кармане вибрирует телефон. Он сразу берется просмотреть сообщение. Экран загорается. Перед глазами шаблонный текст банковского уведомления. — Скажешь адрес? — стоя у водительской двери, спрашивает Тернер. Вишня поднимает голову, хмурясь. Сообщение уведомляет, что на банковский счет поступил перевод от И. Монтгомери на сумму пятьсот двадцать пять долларов. — Адрес? — Ну, куда тебя подбросить? Вишня отмахивается и уходит, сказав Тернеру, что ничего не нужно. Его не уговаривают. Не переставая идти, Вишня пробегает глазами по тексту еще и еще раз, потом тушит экран. Останавливается, смотрит вдаль, щурясь. Ему почему-то вспоминается, как много лет назад они с Итаном еще там, дома, ранней осенью подолгу сидели у озера за удочками, все пытаясь заполучить улов. Что в детстве, что потом, у них получалось редко. В семье только Николас Монтгомери был удачливым рыбаком, но когда он постарел и ходить на рыбалку с внуками стало совсем тяжело, везти братьям перестало. А потом они повзрослели. Вишня думает, как странно, что в Саут-Хейвене всегда холодало быстрее и жестче, а они с Итаном могли до октября ходить к этому чертовому Мичигану и сидеть возле него с пустыми ведрами, как дураки. Что-то их тогда, наверное, так сильно связывало, что плевать было на ледяной ветер, перебирающий кости. Он пытается представить себя там сейчас, на том же месте — кусок городского пляжа, где перемешана галька с песком, позади набережная, и продувает так, что сводит конечности, что стучат зубы. Озерный красный маяк, покрытый льдом. Нет, нельзя и вообразить. Его нет. Их там нет. Он смотрит в одну далекую точку, туда, где туча медленно сходит с солнца. Вишня пытается представить себя там — и не может. Сглатывает. Дело не в отсутствии любви и не в эгоизме, не в том, что он не хочет иметь с тем местом никаких связей — а в том, что эта связь причиняет боль. Вишня сознается себе в этом впервые за много лет. Как и много лет назад, он осознает, что ему не хочется возвращаться. Что там осталось? Кто там остался? Есть ли хоть еще одна причина, кроме нерушимой кровной связи, чтобы вернуться? Вишня снова смотрит на повязку. Должно же быть что-то еще кроме общей крови. Щелк-щелк — кто-то в доме поблизости открывает дверной замок. Еще три, но в другую сторону — щелк-щелк-щелк. С порога спускается мужчина и идет к машине. Работа. Утро. Новый чертов бесконечный день, и в голове что-то щелкает, будто таймер оставшихся лет или суток. Ему снова шестнадцать, и снова времени мало. Снова часы в гостиной разбиты, осколки по полу, снова в голове пульсирует что-то, не дающее покоя. Это что-то ведет отсчет до точки, где он стоит сейчас. Думал раньше, что изменился — но нет. Люди не меняются. Все одно — глаза, группа крови, голос. Тогда ему тоже было плевать на все, так же тягуче болели мышцы, и домой он возвращался тоже черти когда. Засыпал на ходу, а дома — мучился бессонницей. Особенно в грозу. Люди не меняются. Учатся справляться, становятся сильнее, но не меняются. Череда щелчков обрывается хлопком, и Вишня вздрагивает, обернувшись. Парень выбегает из дома, откинув от себя дверь, и припускает вперед, беспорядочно наступая в лужи. Он проспал школу.