you can always come back

семь лет назад

Сет-Иль, Канада

— Класс А11. Вызовите нам Эйдана Монтгомери. Спасибо. Специалист положила трубку селектора. Улыбнулась и сложила руки на стопку бумаг. Французская речь стихла, в кабинете повисла тишина. Уитни отвела взгляд от окна и всмотрелась в веснушчатое лицо напротив. Подумала, что зря не нанесла хоть какой-то макияж, чтобы смотреться приличнее. Активная, участливая Мисс Бейли — школьный адаптивный психолог — выглядела выспавшейся и готовой снова и снова сказать ей и сыну все то, что они уже не раз слышали. Посмотрев на Мисс Бейли, Уитни улыбнулась. Подумала: «Конечно, у тебя было время на все это», — и сразу укорила себя. Это не ее вина. У Мисс Бейли, говорившей такие умные и правильные слова, быть матерью, конечно, получилось бы куда лучше. — Хотите еще кофе, Миссис Хант? — ее голос был выверенным, но мягким. Уитни прокашлялась и покачала головой. Перед ней стояла пустая чашка с молочной пенкой на дне. Она пришла не ко времени — на двадцать или на тридцать минут раньше — и пришлось ждать окончания урока. Первого урока, который за неделю удосужился посетить ее сын. Жалюзи были подняты до упора. Через оконные стекла в кабинет лился зимний свет— холодный, без примеси желтого. Частыми, но мелкими хлопьями сыпался снег. Под столом стоял обогреватель, и Уитни то и дело приставляла к нему ноги. — Спасибо, не нужно — отвечала по-французски. Улыбка далась в разы легче. Уитни на секунду представила, что было бы, будь она в теле Мисс Бейли. Как, наверное, было бы хорошо в один миг стать такой же знающей, понимающей, а главное — молодой и полной сил. Уитни вообразила, как легко и приятно было бы в новом теле прийти с работы и приготовить ужин, увидеть, как сыновья возвращаются со школы, почувствовать, как они тебя обнимают и услышать, как предлагают помощь. Их больше не отталкивает что-то, что есть в ней настоящей, и они ужинают спокойно, как раньше. Новое тело умеет быть женой, хозяйкой, мамой — мудрой и любящей. У нового тела все получается. Уитни вспомнила, когда последний раз обнимала сыновей. Итана — быть может, пару недель назад, Эйдана — хорошо, если пару месяцев. Улыбка застыла. Уитни боялась, как бы что-то мелкое не дрогнуло, не переменилось в ее лице, выдав как сильно она завралась. — Надеюсь, отдых пошел мальчикам на пользу — продолжила Мисс Бейли. Уитни, не медля, кивнула. Нужно придерживаться истории. Нужно врать, чтобы продержаться до конца года. Они закончат школу, а дальше… — Да. Нам нужно было побыть вместе и немного… Переключиться — она улыбнулась шире, невинно оправдываясь — Эйдану это особенно важно, вы же видите. … А дальше должно стать легче. Они говорили: родишь — будет легче; первый год — самый сложный; отправишь детей в садик — наладится, а если нет — то в школе точно забот знать не будешь. Говорили и до сих пор говорят — только легче не становится. Каждый день, каждый месяц и каждый год — приближают границы, которых она никогда не хотела касаться. Границы, где по одну сторону она — мать, человек что-то значащий, а по другую — пустышка, фоновый шум, забытый в детстве. Наверное, в других семьях переход не такой резкий. Но Уитни уже привыкла: определения из «других» семей редко к ним относятся. — Разумеется. Это прекрасно, что вы проводите время всей семьей, Миссис Хант. Вы молодец. Уитни кивнула. Сделала вид, что стесняется похвалы, а не стыдится ее незаслуженности. — Я слышала, Эйдан и девочка из семьи Галахара — Джейн — близко дружат. — Да, они встречаются. — Хорошо, что вы об этом знаете — Мисс Бейли коротко рассмеялась — Вы знаете, иногда родителей такая информация ввергает в ужас, хотя все и двадцать лет назад понимали, как быстро взрослеют дети. Уитни удержала улыбку, проглотив ком в горле. По памяти чиркнули спичкой. Вспыхнула яркая, нестираемая годами сцена, как она шестнадцатилетняя стоит перед отцом и говорит о беременности. «Конечно, ввергает в ужас, — подумала Уитни — Если бы я была матерью дочерей, не сидела бы так спокойно». Прошли годы, прежде чем она поняла отца, пусть и оказаться на его месте ей не пришлось. — Почему вы решили спросить? — Хотела убедиться, что вы в курсе. Уитни поняла без подсказок. Кивнула. — Мисс Бейли, можете не беспокоиться. С Эйданом проведены беседы. Это тоже было ложью. С сыновьями об отношениях и сексе говорил еще тогда —очень давно — отец. Уитни считала, что он спешит, но жизнь иронична. Его разговоры с семилетними мальчиками, которым, казалось, было так далеко до первых отношений, остались единственным половым воспитанием. Когда отца не стало, сначала было не до разговоров о сексе, а потом — уже поздно. — Я рада. Повторюсь, вы молодец — Мисс Бейли несколько раз кивнула, улыбка стала еще шире. Уитни не знала, верят ли ей, но отсутствие лишних вопросов радовало. Значит, даже без свежего макияжа и бодрого лица она кажется им хорошей матерью, что вывозит детей на семейный кемпинг, а не стоит битые сутки перед окнами, заставляя второго сына прогуливать школу, лишь бы покрыть брата. — Это прекрасно, что Эйдан смог найти опору в ком-то кроме семьи. В его возрасте это очень ценно. Снижает эмоциональную нагрузку. О многих переживаниях проще рассказать сверстнику. Уитни поначалу не думала возражать, но что-то резкое ударило ее в спину и слова выпали сами. — Но он так и не нашел друзей в классе — сказала она, не отводя глаз от Мисс Бейли. — Да, к сожалению. Я понимаю ваши переживания. — Вы еще тогда объясняли, почему Итан и Эйдан учатся в разных классах, но… — Уитни запнулась, словно сказанное было уже чересчур откровенным — Но разве не лучше им было с самого начала быть вместе? У нас на родине они всегда учились в одном классе. — Я понимаю — повторила специалист — Но когда близнецы проводят время только вдвоем, это лишает их возможности социализироваться. Они как бы, понимаете, замыкаются в обществе друг друга. — Я понимаю — Уитни усмехнулась абсурдности их общего непонимания, пусть они и пытаются убедить друг друга в обратном — Не знаю, как было бы лучше. Вы, конечно, понимаете больше моего. — Миссис Хант, — продолжила Мисс Бейли, не взяв вежливой паузы, которая обычно требуется в этот момент — В разделении ваших сыновей на разные классы мы наблюдаем два примера социализации. Насколько мне известно, Итан не испытывает всех тех трудностей, о которых мы с вами говорили и говорим. — Вы хотите сказать, что проблема в Эйдане? — Ни в коем случае, ведь… — Его практически травят. Уитни не ожидала, что перебьет ее. Что-то тупое и тяжелое сжалось внутри и вытолкнуло наболевшие слова. Ей захотелось схватиться за чашку, за ручку, за листок бумаги — за любой предмет, чтобы прожить этот момент было легче. Но она сидела ровно, не двинувшись. Словно ее это не трогало. Словно было каким-то бесполезным фактом. Обнажив правду, Уитни потухла и ждала очевидного ответа, за время которого сможет вернуться в чувства и больше не показывать внутренностей того, о чем запретила себе говорить. Мисс Бейли хорошая. Она умная, сочувствующая, но она — часть системы. Системы, в которой молчание ценится больше, чем попытки объясниться. — Это недопустимо — кивнула специалист. Вздохнула, но ее руки — деталь непоколебимой собранности — все еще лежали на стопке бумаг — Не беспокойтесь, через учителей с ребятами и родителями ведется работа. Но ведь и вы должны помочь нам. — Я знаю — вставила ради формальности Уитни и замолчала. Мисс Бейли задержала на ней взгляд. — У Эйдана прекрасный французский. У нас очень много иностранных студентов в школе, но такая ситуация впервые. И мы прилагаем все усилия, но — она сделала паузу, и недолгое облегчение, вызванное чужим замешательством, помогло Уитни успокоиться. Ей верят. Ее считывают за «свою». Ее слова — слова матери вне подозрений. — Но вы ведь видите, с каким пренебрежением и даже презрением Эйдан относится к языку, к культуре. Дети не могут этого не чувствовать и не отражать, Миссис Хант. Они проводят аналогию, выводом которой становится не презрение языка как чего-то отдельного, а презрение их как личностей. Я не верю, что Эйдан делает это специально, но ведь тогда что-то должно его к этому подводить. Всегда есть причина. Уитни кивнула, не собираясь отвечать. Смотрела, не отводя глаз, хотя больше всего сейчас хотелось отвернуться к окну, обратиться к белой пустоте и вычеркнуть этот диалог, засыпать снегом все неудобные мысли. — Переезд дался ему тяжело. Мисс Бейли не знала, что стояло за ее встречей с матерью близнецов Монтгомери. Она хотела поговорить с Миссис Хант не столько об адаптации ее сына в классе — все понимали, что за оставшиеся четыре с лишком месяца ничего не изменится — сколько об успеваемости. Приближались выпускные экзамены, и если на уроках Эйдану делали поблажку, позволяя ради хоть каких-то оценок отвечать на английском, то на итоговой аттестации никто этого не приемлет. Не будет баллов — не будет выпуска. Второй год, отрыв от брата. Уитни не была уверена, что Эйдан это выдержит, не замкнувшись окончательно. Она стремилась засунуть его в один колледж с Итаном, чтобы обоим было проще, но ее план разрастался крупными трещинами. И с каждым днем надежда все склеить таяла. Академическая планка Итана была гораздо выше. Ему было не в тягость стремиться к лучшему, не только мечтать о будущем, но и прилагать для него усилия. Итан не только не отказывался говорить на уроках, даже в первые месяцы, когда совсем не знал языка, но и был практически лучшим в классе на конец года. Это было неожиданно: да, среднее звено в родной школе Итан тоже закончил отличником, но здесь, в Канаде, грамоты и похвалы сыпались так, словно его воспитывали кандидаты наук. Это был огромный разрыв. Не столько в знаниях — Уитни никогда не считала кого-то из них менее способным — сколько в отношении к жизни. Эйдан после переезда перестал учиться, даже не пытаясь начать. Приходилось только догадываться, что за этим стояло на самом деле. Но ведь это никогда не было проблемой — место в колледже можно вписать в список покупок, как овощи или мясо, и в этом нет ничего аморального. И Уитни не стыдила сына за отсутствие учебных стремлений, не требовала высот. Не требовала, потому что чувствовала вину за невыполнение очередного родительского обязательства. «У меня нет денег, чтобы платить за двоих», — сказал муж, когда она вернулась с очередного дня открытых дверей колледжа, куда ездила с Итаном. Эйдан всегда отказывался от этих поездок, а потому Уитни знала, кого из двух ее сыновей супруг считает недостойным образования. Он сказал, что если оба хотят поступить — пусть закладывают наследный дом в Мичигане. Их родной дом, долю в котором Эйдан наотрез отказался уступать для продажи. Уитни знала, что муж это запомнил. Видела, что его — адвоката — в этот раз выводило законное обстоятельство наследования. Он допытывался, почему отец отписал дом в Саут-Хейвене на внуков, не оставив ей в собственности ни процента. Уитни не знала ответа на этот вопрос. И мужа это до трясучки бесило. И хотя будущее сына страшило Уитни каждую ночь — она знала, что ради нелюбимой учебы Эйдан не пойдет на такие жертвы — сейчас все эти деньги, экзамены и остальная материальная шелуха были где-то за пределами поля зрения. Она не видела сына пять дней, и Мисс Бейли даже не подозревает об этом. В школе не знают, что никакого семейного кемпинга не было, что пять дней прошли в кошмаре такой силы, словно все случилось впервые. Не впервые, а каждый раз — как первый. Внутренние — а оттого самые острые — иголки кололи кожу. Прошло десять минут, и сын должен был вот-вот подойти. Раздастся его голос. Метнутся в ее сторону холодные глаза. Уитни вжалась в стул. «Не показать виду», — подумала. «Не показать». — Вы мне не рассказывали — снова включилась в диалог Мисс Бейли — Ни я, ни учителя не знаем подробностей вашей истории, но мы делаем все возможное, чтобы… Писк селектора. Специалист не закончила и нажала на кнопку. Уитни знала, что осталось несказанным: «Чтобы оба ваших сына благополучно выпустились». — Подошел Эйдан Монтгомери — объявила секретарь. Мисс Бейли попросила его войти и, улыбаясь, обратилась к Уитни. — Главное не нервничайте. Я уверена, у нас получится обо всем договориться. Эйдан умный мальчик. Уитни ответила молчаливой улыбкой. Крутила на повторе мысль, что надо держать лицо во что бы то ни стало, каким бы она его ни увидела. Тело бросило в дрожь, и она убрала со стола руки. Сжала под столом пальцы. Все равно на обещания, на надежды договориться, на экзамены. Стука не раздалось, дверь открылась в тишине. Уитни обернулась. Тысяча острых шпилек с новой силой вонзились в тело. Живой. Пять дней ни звонка, ни сообщения. Никаких признаков жизни, словно шестнадцать лет назад она родила одного, а не двоих. И вот в дверях — высокий, он будто каждую неделю вытягивался и становился все слаженнее. Действительно, ее сын — живой ровно с момента рождения. Напряжение рассыпалось и собиралось в колючий узел снова. Она успела поймать его взгляд — и растерялась. — Эйдан, проходите. Садитесь, пожалуйста — сказала Мисс Бейли, обратившись к нему на французском. Он не кивнул, не поздоровался ни с ней, ни с матерью. Прошел к столу, сел. Уитни неотрывно смотрела на сына, забыв, что должна быть естественной, что должна делать вид, будто видела его с утра уходящим в школу. Короткий импульс — и она протянула руку, похлопав его по колену. В мыслях кричал, надрываясь, голос: «Посмотри на меня!» И Эйдан обернулся — взгляд приказал убрать руку. Уитни не стала перечить. Улыбка замерла на ее лице, а сын молчал. — Наша беседа не займет много времени — продолжала Мисс Бейли — Как прошел ваш семейный отдых? Мама рассказала, вы всей семьей ездили в горы — сказала она, разглядывая Эйдана, и опять сложила локти на стол. Специалист улыбалась. Эйдан обернулся на мать лишь на секунду. Не ответил, повел плечами. Выпрямил спину, положив обе руки на подлокотники. Его движения были напрочь лишены суеты, выглядели так, словно каждый жест, каждый взгляд он прописал накануне. Эйдан воспринимал происходящее — и это было видно по замершему лицу, лишенному привычных эмоций — как деловую встречу. Не как возвращение домой. Уитни заметила, как гладко выбрито его лицо. На левой щеке несколько царапин, некоторые так себе, обычные, но одна глубокая, не похожая на порез от станка. Она сглотнула. Профиль сына день ото дня вызывал странные чувства: неуместность почти взрослого вида и еще подростковые, даже детские черты, навсегда впечатанные в память. Бриться Эйдан начал рано, раньше Итана, но в общей ванной она никогда не замечала его станка. Одежда выглажена — чужой утюг и чужие руки. Эта мысль пронзила с неожиданной силой — Уитни думала, что готова к этому, но такие вещи всегда застают врасплох. Сердце забилось чаще. Не помятый, не расхлябанный. Брюки по фигуре, темная футболка без заломов. От Эйдана пахло резкой, агрессивной свежестью. Он использовал неуместный для школы одеколон, взятый с первой полки супермаркета. Нарочно перебирал с количеством, и Уитни это знала. Он хотел, чтобы за ним оставался след, чтобы он оседал в пространстве и на материнских нервах. Уитни вдохнула его запах — и чужой, и привычный. Кровь прилила к лицу. Все матери так остро ощущают быстроту пролетевших лет, или с ней снова что-то не так? Она повернулась к Мисс Бейли, поджала губы в извиняющейся улыбке — сделала вид, что ей неловко от поведения сына, а не от самой себя. «Она назвала его «мальчик», — подумала Уитни, поймав ответный взгляд психолога, призванный ее успокоить. За дверью кто-то ходил, а в кабинете все еще было тихо. Эйдан молчал, смотря то ли перед собой, то ли в сторону. Уитни обернулась на сына вновь. «Куда там», — пронеслось в голове следом. Рост, линия скул, подбородок и то, как нелепо на Эйдане отрастает юношеская щетина, ужасно напоминали Уитни его отца, а значит — все меньше напоминали ребенка. Сын его никогда не видел — ни вживую, ни на фотографиях — а потому не мог и предположить, что с каждым днем все больше походит на человека, с которым его мама сидела в выпускном классе за одной партой. Эйдан не знал и не мог знать, что Уитни это пугает. — Не хотите с нами поговорить? — прервала молчание Мисс Бейли. Она пыталась создать с Эйданом зрительный контакт, но тщетно. Уитни подвинулась к сыну и, наклонив голову, обратилась к нему на английском: — Эйдан, давай не сейчас. Сын ее услышал — повернулся, его глаза замерли в какой-то неопределенной, но обращенной к ней точке — и снова смолчал. А значит — ошиблась не только Мисс Бейли. Ошиблась она сама. Не только сейчас, наивно решив, что он так легко сдастся, но и тогда — месяц, полгода, год, два года назад — когда успокаивалась тем, что время есть. Что он перерастет и перебесится, что один серьезный разговор на кухне все исправит. Что у нее будет шанс объясниться, получить прощение и простить — но Уитни ошиблась, рассчитывая, что все это свалится без усилий. Ошиблась, потому что мальчик, которого она помнит, и тот, кто сидит перед ней — не один человек. Почти мужчина, чужой и равнодушный, которому воспитание внушило не прощать ошибок. И он ей не простил — ни переезда, ни чемодана, который она так и не решилась вывести за порог. «Ты ненавидишь меня», — подумала Уитни, всматриваясь в стальные глаза. День за днем она пыталась понять, что сын о ней думает, какие эмоции испытывает — и ей всегда предназначался один и тот же взгляд, не выражающий ничего, кроме тихого презрения. Он не говорил с ней, потому что считал себя выше. Считал ее глупой, и Уитни это не возмущало. Она думала: разве ребенок должен прощать взрослого? Уитни это казалось неправильным. Какими бы ни были ее отношения с отцом, он никогда не давал поводов для сомнений, никогда не требовал прощения, потому что прощать было не за что. Но иногда — особенно по ночам, когда после очередной стычки она не могла уснуть — хотелось крикнуть, взмолить о прощении, потребовать его как что-то, само собой разумеющееся, а главное — укорить в отсутствии милосердия. Но Уитни закрывала глаза, дышала. Возвращала себя в чувства, вспоминая всю прожитую жизнь. Ей было тридцать три года, но до сих пор избитый вопрос звучал в голове: «А что бы сказал папа?». Стоило ему появиться, болезненная решимость исчезала. Папа бы сказал, что сама виновата. — Эйдан, я понимаю и даже ценю ваше упрямство. Это полезное качество — продолжила Мисс Бейли — Но мне хочется, чтобы вы знали: эта беседа необходима не только потому что есть в плане, а потому что мне искренне хочется помочь. Уитни заметила под глазами сына синяки от недосыпа и короткие морщины, которые разошлись от век, когда он прищурился, подняв глаза на специалиста. Та кивнула и улыбнулась шире, а Уитни сдержала вздох. Ей хотелось верить, что это только усталость. Ей до конца хотелось надеяться, что стоит сыну выспаться — и все пройдет. — Давайте не будем воспринимать наш разговор как что-то формальное. Мне лишь хочется вас послушать. Молчание становилось неуместно долгим. Уитни подумала, как и чем бы ей оправдать поведение сына, но раздался ответ — Эйдан заговорил по-английски. Ломка уже прошла: в его голосе не было ни волнения, ни хрипоты. — Я не буду говорить на французском — сказал он и замолчал. Уитни поймала взгляд Мисс Бейли. Кивнула. Да, они обе услышали, только услышали разное. Специалист — отвержение языка и культуры, отсутствие социализации и изолированность, Уитни — что сын и язык, и культуру, и социализацию послал с концами, не жалея и не вспоминая. — Никаких проблем, Эйдан — специалист, не раздумывая, перешла на английский — Здесь мы можем говорить, как вам комфортно. Он кивнул в ответ. Уитни посмотрела на сына вновь. Та же поза, тот же прямой взгляд — не вызывающий, а отсутствующий, безразличный, словно все сказанное относится не к нему, а к кому-то другому, быть может, внешне очень похожему, но с другим именем, с другой жизнью, с другой историей. Или с отсутствием истории вовсе. В одной из ссор он уже сказал, что она могла его не рожать. Что могла отказаться и выбрать только Итана. Уитни думала, такое говорят только в фильмах. В голове не укладывалось, как можно в здравом рассудке желать не родиться. «А может, он не хотел рождаться именно у меня», — размышляла она. Это казалось логичным. — Вы, конечно, знаете, о чем я хочу вас спросить? — Догадываюсь — с переходом на родной язык Эйдан отвечал, не раздумывая — Хотите спросить, как я собираюсь сдавать экзамены? Еще с первых пропаж Уитни поняла: Эйдан может играть роль примерного ученика и сына сколько угодно, но теперь это ничего не значит. Ей было нетрудно понять, что его уходы без предупреждений — не подростковые шалости. Эйдан при любой возможности, хотя в последнее время реже, говорил, что находиться дома ему тошно. Уитни каждый раз проживала кинокартину, в которой дети тихо уходят к друзьям, а потом пропадают, обрывая контакты и блокируя номера. И это — тоже был их случай. Вопрос времени, она знала. — Нет, не совсем. Я и ваша мама беспокоимся, что… — Не беспокойтесь — перебил Эйдан — Я готовлюсь и все сдам. Твердый голос звучал в ушах. Уитни знала: сын отвечал то, что хотели слышать, лишь бы быстрее отделаться. Он всегда куда-то спешил, но чем был занят целыми днями — никто из семьи не знал. Слабые следы его присутствия — чашка на краю раковины, вещи в постирочной, мокрый пол в душе и выключенный бойлер — с одинаковой постоянностью не приносили ничего, кроме беспокойства. Если Эйдана и видели в доме, то лишь уходящим. Ни к завтраку, ни обеду, ни тем более к ужину он не подходил. Беспорядок в комнате, разбросанные вещи — он просыпался то ли в шесть, то ли в пять утра, а в семь его уже не было. Уходил, не дожидаясь Итана, как это было раньше. Они отдалились. Итан говорил, что и в школе не видит брата — Эйдан то опаздывал, то уходил раньше. Он почти всегда был вне их поля зрения. Итан, которого Уитни допытывалась об Эйдане, ничего не знал. Или ей говорил, что не знает. В будни Эйдан возвращался то в одиннадцать, то в двенадцать ночи и сразу ложился спать. На выходных уходил к Джейн, но к себе — никогда ее не приглашал. Уитни давала понять, что никто не против. На выходных дома никого нет: они с Итаном уезжают, муж уходит гулять с друзьями. Но Эйдан на эти намеки не реагировал. Все в его жизни — уроки, еда, отдых — было где-то там, на стороне, вне каждого из семьи. Уитни съедала изнутри мысль, что он так рано и так быстро отрезал ее от себя. Мисс Бейли смотрела на Эйдана и улыбалась: не верила. Уитни подумала, что будь она на месте школьного психолога — непременно бы повелась. Когда сыновья стали взрослеть, он поняла, что не умеет «читать» подростков. Она не чувствовала, не понимала их эмоций и от бессилия все чаще погружалась в беспокойные воспоминания о прошлом. С новорожденными куда легче: они не умеют говорить, а значит, не умеют врать. Только живая, понятная матери потребность, без гремучей смеси из обид, чувств и невысказанных претензий. Уитни знала, что займет сторону сына, каким бы ни был его план. Ждала момента, когда сможет подыграть, чтобы хоть где-то они были заодно. — Кроме экзаменов, вам нужно закрыть год. Мы все знаем, что оценки вам не нарисуют — сказала Мисс Бейли увереннее, видя, что тактика «пряника» на Эйдана Монтгомери не действует — Я не пугаю. Мы не пугаем — добавила, обернувшись на Уитни — Но говорим, что может случиться. — Эйдан правда занимается очень много. И очень усердно — подхватила Уитни, смотря на сына. Он оставался нечитаемым, но ее вранью внутренне наверняка усмехнулся. Кроме ее самой Эйдан презирал и попытки сделать их семью в глазах окружающих образцовой — К концу года, я думаю, мы сможем рассчитывать хотя бы на удовлетворительно. Да? Эйдан обернулся, хотя участливый вопрос для отвода глаз предназначался не ему. Уитни улыбнулась сыну. Он улыбнулся в ответ и кивнул несколько раз — их добровольная игра предназначалась Мисс Бейли. — Все заинтересованы поставить Эйдану любую удовлетворительную оценку, вы же знаете. Но учителя настаивают, чтобы он посещал факультативы. Многие по договоренности готовы выделить отдельные часы. Эйдан, что скажете? — Какие предметы? — спросила Уитни вперед сына. — Французский, разумеется. Учитель очень настаивает — специалист замолчала, вспоминая — С математикой и физикой все прекрасно. Что же еще было — она не могла вспомнить и, сосредоточившись, опустила взгляд в стол. — История и право — сказал за нее Эйдан — По биологии и химии мне не хотят ставить три, потому что считают, что я могу лучше. Поэтому тоже неудовлетворительно. — Точно! Французский, история и право. Спасибо Эйдан — он кивнул на улыбку психолога и посмотрел на мать. Уитни слышала об этом впервые. Лишь секунда, но в памяти тут же вспыхнул знакомый, пусть и размытый годами профиль. Отцу Эйдана не давались ни история, ни право. Это были единственные тройки в его идеальном аттестате. Они проговорили недолго. Когда было сказано то же, что и в прошлый раз — что надо учиться, думать о будущем и стремиться к нему — Уитни и Мисс Бейли попрощались друг с другом, пожав руки. Эйдан первым вышел из кабинета. — Эйдан! Уитни застала его в нескольких шагах от двери. Он остановился. Посмотрел на нее без издевки, и отсутствие даже легкой улыбки обнажило его безразличие. — Эйдан… Уитни взяла его за плечо, обошла. Встала напротив. — Ни на какую историю и право я ходить не буду — сказал он, как только мать убрала руку — На биологию тоже. Три меня устраивает — Эйдан говорил быстро, а Уитни поняла, что не может и двинуться: снова представила, что могла его не увидеть. — На химию, наверное, похожу. Тебя устраивает? Он закончил и ждал подтверждение. Уитни вздохнула. Под ребрами укололо. — Эйдан, где ты был? — спросила на выдохе. Сын повел бровью — и только. — Ты же знаешь. Зачем спрашивать? — Нет, я не знаю! Снова не знаю! — она повысила голос и тут же обернулась на кабинет. В коридоре теперь стояла тишина — Ты пять дней назад ушел с утра и не вернулся. Не отвечал на звонки, Итану ничего не сказал — продолжила тише, пытаясь не растерять слов — Что мы должны были думать? Эйдан стоял ровно. Слушал мать и смотрел ей в лицо, не стремясь ни успокоить ни поддержать. Повесив рюкзак на плечо, засунул обе руки в карманы. Посмотрел в пол, после вернул взгляд к Уитни. — Я был с Джейн и ее родителями в горах. Думал, ты знаешь. Внутри захрустело стекло. — С Джейн и ее родителями в горах? — переспросила Уитни, не давая крику пересилить благоразумие. Какая злая ирония — прикрывая прогулы сына, врать администрации, что проводите время семьей, чтобы правда оказалась именно такой. Прозвенел первый звонок. Эйдан дождался пока шум стихнет, а потом ответил: — Да. Уитни хмурилась от бессилия. Всматривалась в лицо сына, и злость то вскипала, то скатывалась в отчаяние. Она выдохнула и заговорила тише. — Почему ты мне не сказал? Не поставил в известность? Эйдан, это не шутки, я… Он перебил, не отводя взгляд, в котором не было ничего кроме раздражения и усталости. — Давай не будем. — Ты мой сын. Я несу за тебя ответственность. Ты обязан… — Отчитываться перед тобой до совершеннолетия? — он перебил, и в голосе засквозила злость — Да, я помню — замолчав, Эйдан выдохнул. Он давно не повышал на нее голос. Во всех последних стычках обходился без этого: то ли сдерживался, то ли потому что не видел смысла. Уитни тоже выдохнула, обхватила себя руками, пытаясь казаться строже. Она напротив — не видела других путей кроме крика, чтобы достучаться до него хоть на пару секунд. — Миссис Галахара должна была позвонить и сказать тебе. Я ее просил. Можешь спросить у нее, если мне не веришь. — Но она не позвонила. Ни она, ни ты. Эйдан пожал плечами. — Наверное, забыла. А у меня не было связи. — Не ври мне. Он усмехнулся — впервые — но сразу убрал улыбку с лица. Отвернулся и стал к ней боком. Стекло хрустело, в груди жгло — Уитни смотрела на сына и не могла подобрать слов. — Итан места себе не находил. Ему пришлось прикрывать тебя, безвылазно сидеть дома. — Я перед ним извинился. — Передо мной ты не хочешь извиниться? — Нет — он ответил, не раздумывая, и обернулся точно в момент, когда Уитни, поджав от разочарования губы, перестала казаться собранной и желающей отчитать. — Что? Ты ведь просила не врать. Тишина. Она потерялась и знала, что говорить дальше не имеет смысла. Что бы она ни сказала — Эйдану нет дела. Жар уже стух — сын потушил его последней ледяной фразой. Замороженное стекло звенело где-то внутри, падало, перекатывалось, кололо живот и пятки. Она сглотнула — и продолжила. Она мать — должна продолжать. Должна пытаться, потому что это долг. Материнский долг, даже если мать ты несостоявшаяся. — Что мы будем делать с экзаменами? — Не знаю. — Эйдан, услышь меня, пожалуйста. Ты должен закончить школу. Я прошу тебя, возьмись за ум. Хочешь… — Твоя школа стоит мне поперек горла — выплюнул он, обернувшись — И несмотря на это, ты прекрасно знаешь, что для меня значит ее окончание. Эйдан хотел вернуться в Штаты. Они договорились, что это произойдет в восемнадцать, что колледж он закончит здесь, потому что дешевле, а потом уедет. Последние слова супруга пошатнули планы, но Уитни знала — Эйдан должен верить в них больше, чем она. У него должна быть опора под ногами, пусть вымышленная. Ради спокойствия их всех, а как оно будет — она решит. Решит обязательно. — Эйдан, я помню, что тебе обещала. Но ведь чтобы поступить в колледж, нужно сдать экзамены. Только об этом речь. Улыбка появилась на его лице снова. Эйдан взглянул на мать, кивнул. — Я все слышал. Она поняла не сразу. — О чем ты? — Ваш последний разговор. Что платить он будет только за Итана, потому что я самодовольный ублюдок. Улыбка держалась на этих словах дольше всего. — Было такое? — Эйдан помедлил, а потом усмехнулся, поджав губы — Если будешь обвинять меня во вранье, вспомни, что от родителей мы берем только лучшее. Он не собирался уходить и даже ждал, что мать ответит. Уитни видела: сын доволен произведенным эффектом. Доволен, что сбросил остатки ее родительского авторитета и протащил их по рассыпанному стеклу. Эйдан не наслаждался этим, но ему нравилось знать, что с каждым вытащенным козырем она теряет над ним власть. — Еще ничего не решено — выдавила Уитни, больше не пытаясь выглядеть уверенной. Сказала, потому что надо было сказать. Потому что должна. — Не собираюсь разбиваться в лепешку, только чтобы доказать что-то твоему мудаку. — Эйдан! — Уитни повысила голос, но одернула себя. Обернулась на кабинет психолога. «Вы отлично справляетесь», — прозвучали в пустой голове слова Мисс Бейли. — Мне очень жаль, что ты застал этот разговор, но пойми. Он видит, что ты совершенно отбился от рук, что не учишься. И я это вижу тоже. Господи, да это второй вызов в школу за месяц. Он не должен… — А почему я должен был заложить ради него дом, который по праву мой? Лицо Эйдана стало серьезным. В звенящей тишине Уитни думала, что ответить. Мысли не складывались. Крутились лишь вокруг того, что сын наблюдает за ее жалкими попытками выбелить то, что не должно быть оправданным. «В других семьях не должно», — таким было ее лучшее объяснение. «Нет смысла сравнивать». — Мы давно закрыли эту тему. Сын кивнул и подался вперед. — Тогда без труда закроем и эту. — Но мы снова ни к чему не пришли. Эйдан! — Уитни удержала его за плечо. Вцепилась в горячую кожу и сразу убрала руку — Я переживаю за тебя. Ты даже не можешь себе представить, насколько. Прозвенел второй звонок. Она не успела договорить, хотя сказать было нечего. Произнеси она сто, тысячу раз, что любит его — он не станет относиться к ней лучше. — Мне пора. Начинались уроки. Эйдан оставил ее в коридоре административного крыла, а сам пошел к двери. Уитни стояла без сил. Она любила его больше жизни, но именно эта любовь осыпала ее стеклом. — Эйдан, ты придешь сегодня домой? — спросила она громче, подавшись вперед и сжав с силой пальцы. Он развернулся не сразу, раздумывая, стоит ли отвечать. Уитни выцепила из-под хмурых бровей насмешливый взгляд с издевкой, а затем он выкрикнул то, что непременно должно было уколоть ее вновь. Она была исколота разговором собственным сыном от щиколоток до лба. Знала, что так быть не должно — но так уже было. — Спешу напомнить тебе, дорогая maman, что с некоторых пор у меня нет дома. А значит, и привычки возвращаться в него, тоже. Adieu. Уитни молчала. Хлопнула входная дверь. Она вздохнула — несколько раз рвано, сдерживая подступавшие слезы, а потом спокойно и глубоко, будто ничего не было. Снова сделала вид, что не обратила внимания. Да, так не у всех — но что теперь сделать? Вернуться на шестнадцать лет назад и, как и просили, не рожать его? Родить и оставить? Уитни закрыла глаза. Она никогда не думала, что ей захочется вернуться в то время — не чтобы что-то изменить. Чтобы прожить заново и запомнить лучше. В последней фразе сына английские слова мешались с французскими, и первые хлестким акцентом вытесняли вторые, звучавшие несуразно даже с правильным ударением. Уитни не сомневалась, что Эйдану ничего не стоит сдать экзамены, но знала, что тот будет упрямиться, пока не получит свое. Этим качеством он страшно напоминал своего деда — ее отца. Играло в Эйдане воспитание старшего Монтгомери, юношеский максимализм или еще что-то ей неясное, Уитни не знала. Она не понимала, как время пролетело так быстро, оставив где-то позади его детство — и ее собственное тоже. Отец предупреждал, что ей нужно держать мальчиков в узде. Говорил, что стукнет пубертат — и Эйдана ей не удержать, подай она хоть один повод для неуважения. Уитни знала, что теперь у обоих сыновей есть не один и не два таких повода. Она чувствовала, что Эйдан с каждым днем любит ее все меньше. Ей хотелось обернуть годы вспять, вернуться туда — назад — в то время, когда он был маленьким, а она — юной. Когда папа был жив. Когда за окном был родной город, родное леденеющее озеро. Сет-Иль тоже портовый — но это не то. Здесь все замерзает не как дома, не тот иней на окнах, неправильно падает снег. И она больше не молодая мама, к которой относятся снисходительно и прощают ошибки. Сыновья выросли, расправились их плечи. Они больше не дети, Эйдан — не ребенок и больше никогда не разбудит ее посреди ночи, проснувшись от грозы или снежной бури. В детстве его пугали громкие звуки с улицы, хлопки ставень, падение лопат и ведер с металлическим грохотом. Он просыпался по ночам вновь и вновь, и Уитни забеспокоилась. Водила его по врачам — педиатрам, неврологам и психологам — и все они совершенно ему не нравились. Уговоры, капризы. «А давай мы выйдем, и я куплю тебе шоколадку?» Эйдан был неусидчивым и нетерпеливым ребенком. Гиперактивным, как сейчас принято говорить. Им всегда нужно было приходить минута к минуте, иначе уйти с приема было проще, чем ждать. Отец говорил, что она занимается дурью, что только мотает нервы и себе, и ребенку, и надо ждать, пока он перерастет. Но Уитни не верила, что страхи перерастают — свои она так и не переросла. Ей как матери непременно нужно было найти причину и ее устранить. Тогда начали массово появляться книги о детской психологии, и читать их стало не просто чем-то нормальным, а обязательным. В них писали: все, что мы любим или чего боимся — тянется за нами из раннего детства. И Уитни не хотела, чтобы ее тысячная ошибка мешала сыну годами. Но, конечно, все оказалось проще: у Эйдана был великолепный чуткий слух, а страх — оказался просто страхом, как кто-то боится насекомых или высоты. Откуда он взялся, Уитни не понимала. Она не помнила, чтобы в младенчестве его пугали или оставляли без внимания ночью; и ведь он не боялся спать — он не мог уснуть без тишины. Детская стала первой комнатой в доме, в которой заменили окна на современные, качественные, почти не пропускавшие шума. Стало легче. Невролог посоветовала отдать сына в спорт, чтобы лишняя энергия не мешала спать — отдала. Эйдану нравилось плавание. Много лет он ходил в одну секцию. В десять ему предложили взять профессиональный уровень, тренера согласились подождать решения. Через два месяца у отца случился инфаркт. Через месяц — повторный. Эйдан бросил плаванье, Итан — художественную школу. Чего сын боялся сейчас, Уитни не знала. Он вырос. Окончательно и бесповоротно. Ей не сделать его счастливым, не вернуть дом, не вернуться назад, потому что никакого назад — больше не существует. Только по памяти, словно собирая пазл, оставалось перебирать в воспоминаниях его детские кудри. Из сотен ярких деталей складывалась картина: сын, усталый и вымотанный то ли шумной грозой, то ли самим собой, засыпает рядом. В окна родного дома бьется дождь. Когда за Эйданом хлопнула дверь административного крыла, Уитни еще раз провела слово за словом несносную, режущую мысль: рано или поздно она потеряет его из виду. Пытаться удерживать ни его, ни Итана, если он тоже решит ее оставить, не будет. Не будет хватать за руки, бежать за ними, пытаясь задержать хоть на минуту. Это больно, да — невыносимо — знать, что твое материнство провалилось с треском, что ты — ненастоящая мама, потому что не смогла заслужить эту чертову детскую любовь. А если ты не мать — можешь ли вообще считать себя женщиной? Уитни не знала. Ей не удавалось найти ответ на этот вопрос, как и многое в жизни сделать не получилось. Ей никогда не хотелось быть матерью, что держится за детей мертвой хваткой, что подавляет их и определяет судьбу, считая всеведущей — ей не хотелось быть похожей на отца. Уитни хотела, чтобы сыновья знали: свобода — это то, что у них никому и никогда не отнять. Она думала, что переезд откроет им новые двери, даст то, чего она в одиночку дать не смогла, но теперь тяжесть ошибки нельзя было не заметить. Эйдан задыхался в месте, которое должен был называть домом, поэтому, вырываясь, пытался надышаться на стороне. Пять дней еще ничего — раз он пропал больше, чем на неделю. Она хотела написать заявление, но муж отговорил: сказал, вернется. И Эйдан вернулся. Всегда возвращался, не желая объясняться. И глупо было отнимать ту свободу, которую она всунула ему в руку в далеком детстве — глупо и бессмысленно. Только смириться. Признать вину и смириться. Она пыталась угодить всем им, а теперь сын считает ее неисправимой эгоисткой. Признание вины — ничто без попыток ее исправить. Эйдан всегда сдерживал обещания, какими бы абсурдными они ни были. Однажды в детстве не стал извиняться за очередную шалость, и дед наказал его строго и несговорчиво: раскаяние или день в углу. И Эйдан просидел напротив стены до ужина. Николас хотел поставить внука к «барьеру» и на следующий день, но хватило пары часов, чтобы понять — бесполезно. Ему нравилось качество, которое он пытался выбить наказанием, и маленький Эйдан не мог этого не понять. Нравилось оно старшему Монтгомери потому, что он сам был таким же — упрямым, твердым, несговорчивым. А Уитни всегда хотела, чтобы близнецы были мягче. Чтобы не видели в извинении стыда. Чтобы не лгали. Уитни хотелось надеяться, что хоть крупица ее самой упала сыновьям в душу. Уитни знала: если Эйдан захочет — ей не увидеть его до конца жизни — и это разрывало материнское сердце на части. Она была не способна удовлетворить главного требования: вернуться назад. Вернуться назад Уитни Хант не могла, как и объяснить сыновьям, почему они вынуждены быть мигрантами и экстерном учить чужой, неприятный их уму и слуху язык, почему должны смотреть, как через чужие окна замерзают чужие проливы, а не родной Мичиган.

три года назад

Фресно, Калифорния, США

Время тянулось бесконечно. В голове шумело, а под коленом ныло. Она думала, что пройдет, если не замечать, что это все нервы, что она просто отвыкла и мозг саботирует — но не проходило. Ни часа, ни двух было недостаточно, чтобы перестать обращать внимание. На первом разминочном она игнорировала, на втором — отрицала, боясь допустить даже мысль, что все идет не по плану; но, добежав последний — третий по счету круг — поняла, что больше не может. Поняла, что боль не проходит — и теперь не пройдет. Было лето — начало июня. Пот катился по шее, по плечам и открытым ногам. Сара пыталась отдышаться, ловила ртом воздух. То наклонялась, упираясь ладонями в напряженные бедра, то поднималась. Она знала, что неверно рассчитала силы, что дернулась слишком быстро в начале дистанции и теперь приходится восполнять кислород. Но Сара помнила, что заставило ее дернуться вперед, чуть не дав фальстарт. Она провернула это ощущение в памяти вновь — словно выстрел под коленом, и такой силы, что стоять на месте подобно пытке — и почувствовала, как под кожей пробило холодным током. Посреди открытого, задушенного жарой стадиона ноги покрылись мурашками. Было душно, но бил озноб. «Сказать тренеру, — пронеслось в голове — Ты должна сказать ему». И от этой мысли сердце принялось стучать чаще. Сара остановилась и обернулась, уперев ладони в бока. Солнце стояло в зените, пришлось щуриться. Взглядом она нашла табло над трибунами. Номер четырнадцать, дорожка пять. Сара растерла ладони, поправила резиновый ремень часов. Взгляд замер где-то между дорожками и трибуной. Озноб рос, но боль под коленом молчала. Ее трясло. Пульс не замедлялся, ноги немели. Шум с трибун перестал существовать. Глухой фон из выкриков, и она одна посреди тишины — морозной и колющей, пусть и стоит под солнцем. Ей хотелось обхватить себя руками, но она лишь оборачивалась то в одну сторону, то в другую. Взглядом Сара искала среди спортсменов, среди зрителей, среди операторов, журналистов и судей одного человека — маму. Нужно было сказать ей что-то. Нужно было спросить. Сара искала знакомую фигуру вблизи трибун, зная, что ее здесь нет. Позади круг добегали остальные атлеты, но никто не останавливался надолго: кто-то бил себя по ляжкам, кто-то растирал полотенцем мышцы, кто-то подпрыгивал, ходил из стороны в сторону, но на месте кроме нее не стоял никто. Сара снова подняла глаза на табло — девяносто минут до старта. Допинг-тест, проверка формы и пять минут тишины. Время казалось бесконечным все пребывание на площадке, но в эту секунду набрало обороты, разогналось и понеслось вперед в бешеном темпе, оставляя за собой леденеющую пустоту. Сара смотрела, как секунды на табло сменяют одна другую. Время утекало, но чертово колено молчало. «Я не симулирую», — подумалось ей — Я не придумываю. Ведь оно правда, правда болит». А потом снова одно — «Мама, мама. Пожалуйста, позовите маму» — пусть и знала, что ее не позовут. Сара обернулась вокруг себя еще раз. Не было злости, настроя не было, не было ничего, кроме страха, кроме свиста в ушах и жесткого запаха бегового покрытия. Сара опять перекрутила ремень часов. Сжала пальцы, а потом отбросила их. «Успокоиться, — проговорила, еле шевеля высохшими губами — Успокойся». Она вытерла с лица пот, наклонилась, уперевшись ладонями в бедра. Ударила по ним кулаками — один раз, второй, третий. Сделала два быстрых вдоха и медленный выдох. Повторила еще раз. И еще раз. Помогало. Когда Сара оглянулась на тренера, он разговаривал с соперницей из ее команды. Всего их здесь, на отборе во взрослую лигу, было трое — она, Мира Уолмерт и Катрина Мэнсон. Последняя стояла перед тренерской трибуной, уперев руки в борт и тяжело дыша. Поза сокамандницы была напряженной, и Сара считала усталость. Ее передернуло. Слабость другого, так сильно похожая на собственную, вызвала отвращение. Сара подумала, неужели выглядит сейчас так же, придумывая мифическую боль в связках. Она вздрогнула. Подпрыгнула, похлопала себя по икрам. Колено не простреливало, но ноги были тяжелыми, не такими, как обычно перед стартом — легкими, прыгучими, с приятным зудом от напряжения. Спортсмен всегда чувствует, когда что-то в теле работает не так, как нужно. Это не интуиция и не предчувствие, а точное знание, цена которому — годы, посвященные лишь одному — телу. Спортсмен всю жизнь живет мыслями о теле, его тренировками, пониманием, что тело, которое работает как надо — это вся его жизнь. На него уходит все время. Спортсмен ставит тело в центр, вокруг него вращается жизнь. Это закрытый на десять замков подвал, святыня, к которой в гору ведут сотни ступеней — это мир, в который нет входа посторонним. У спортсмена нет отношений ближе, чем отношения с телом. Это закрытая и для посторонних, и для близких зона триумфа и ненависти. Зона, где больно. Где все изменения ощущаются остро и без задержек. Все это было частью и Сары Стилмен, и Катрины Мэнсон тоже — просто кто-то терпит дольше, а кто-то меньше. Спортсмен подходит к тренерской трибуне жаловаться, когда нужно внушить, что потерпеть осталось немного. Спортсмен заканчивает карьеру, когда терпеть не осталось сил. Дрожь прошла по телу Сары, когда она подумала, что третий разминочный подвел ее к собственному пределу — одному из этих двоих. Сара топталась на месте, прошла несколько шагов вперед и назад, оглядываясь. Сердце уже не выпрыгивало из груди, отдышки не было. Меньше всего хотелось равнять себя с Катриной Мэнсон и выглядеть загнанной. Она не уронит планку. Ей нужно держаться достойно — держаться так, как на нее рассчитывал Калберт. Калберт не так давно появился в тренерском штабе легкоатлетов Балтимора. Он был родом из Калифорнии, имел заслуги в спорте и диплом престижного колледжа во Фресно. Карьеру закончил в двадцать восемь, сейчас ему было без пяти лет сорок. Сара числилась его первой удачной воспитанницей — ее передал «по наследству» прошлый тренерский штаб, ушедший на пенсию. Начинать работать со спортсменкой на пороге пубертата — дело рискованное, но очень быстро Калберт понял, что от Сары будет толк — и не ошибся. Он не жалел ни своих, ни ее сил. За три года они собрали коллекцию приличных к ее возрасту медалей, и оба не желали останавливаться. Калберт предложил план: взрослая лига в пятнадцать — на год раньше — а потом тот же колледж в Калифорнии, который спортсмена с таким достижением оторвет с руками. Сара согласилась, а осенью прошлого года повредила связки под левым коленом. Нестрашно — такое со всеми бывало. И тогда она не боялась так сильно, ведь Калберт пообещал любой ценой поставить ее на ноги и вывести на летний отбор. Протолкнуть Стилмен во взрослый состав стало его личной амбициозной целью. Катрина Мэнсон отошла от тренерской трибуны, поправляя шорты. Их взгляды встретились, но тут же отскочили друг от друга. Мэнсон было уже двадцать, и она три года подряд не могла пройти отбор. Калберт заключил с ней уговор, который должен был храниться в секрете, но стал достоянием всей команды: либо в этот год, либо он ей больше не тренер. Сара о справедливости этого решения судить не могла. Ей было пятнадцать, и двадцатилетие казалось очень далеким, даже несуществующим. А проигрыш трижды подряд звучал особенно неправдоподобно. Такие условия уговора — да и вообще положения соперницы — казались Саре унизительными. Она презирала не только Мэнсон, но и остальных бывших товарищей, потому что не понимала, почему неудачницу с прямым билетом на вылет не оскорбляли так же, как оскорбляли ее. Сара прошлась вперед, не оглядываясь в сторону тренера. Мира Уолмерт остановилась на другом конце стадиона, можно было не беспокоиться, что место у трибуны теперь кто-то займет. Она ходила и дышала, смотрела вниз, на раскаленное беговое покрытие. Поправила номер, подумала о колене, надеясь, что оно подаст знак, подскажет, что делать и как начать разговор — а потом повернулась и, не раздумывая, пошла к трибуне. Один оправданный повод все-таки был. Катрина, стоявшая неподалеку, обернулась на соперницу, когда та появилась в поле ее зрения. Сара выхватила ее взгляд — такой же агрессивно-презрительный, как и всегда. После травмы, отсутствуя на тренировках два месяца, она сразу ощутила, как изменились отношения внутри команды. Раньше все они чувствовали равенство — не во всем, но любимчиков у нового тренера не было. Однако те недели, что выпали из спортивной жизни Сары, поменяли баланс внимания — и никому это не нравилось. Всех, а особенно Мэнсон, бесило непоколебимое желание тренера видеть на июньском отборе именно Сару Стилмен, даже когда та ходить толком не могла. Она была младше, со свежей травмой, но Калберт всегда ставил ее имя в начале предварительных списков. И, быть может, только за уверенность тренера Сара цеплялась мертвой хваткой — выползала ради нее. Чтобы не подвести. Чтобы не разочаровать. Калберт подначивал ее желание стать первой. Он сменил внимательную заботу на железную дисциплину, после возвращения относился к ней жестче и строже. Он внушал Саре, что теперь у нее нет ничего, кроме цели, и она стала злее. На злости мотивировать себя проще. Обстановка в команде совсем испортилась. Ей дали несколько прозвищ: «любимицей» и «калифорнийской принцесской» могли называть, не стесняясь, при тренере, в раздевалке или на стадионе. Кличкой «калбертиха» пользовались в личных чатах. Из всего арсенала оскорблений безобиднее всего звучало «наша хромая», но его использовали только поначалу. Хромала Сара недолго, и прозвище потеряло смысл. Не участвовала в травле только Мира Уолмерт. Она бегала дистанции хуже всех и была сконцентрирована на себе. На отборе она была, потому что подошел возраст для первой попытки. — Шиповки — первое, что сказала Сара, подойдя к трибуне. Калберт сразу выхватил ее взгляд, кивнул и наклонился. — Я взял — поднявшись, он отдал ей соревновательный комплект — Сменишь после теста. Размялась? — он протянул мастерку. Сара молча взяла кофту, завязала рукавами на талии, а шиповки кинула в карман. Для Калберта было важно, чтобы в ее мышцах сохранилось тепло. Для Сары это тоже было важно, но почему-то сейчас она с радостью подумала, что мастерка закроет от камер ее голые ноги и почти не закрытые формой бедра. Никогда это не волновало, потому что волновало то же, что и Калберта — только мышцы. А тут вдруг стало так неприятно, что захотелось съежиться, замотаться в эту старую серую кофту целиком. Но Сара стояла неподвижно, не налегая на трибуну. Позволила облокотиться только локтями. «Не стоять как Катрина Мэнсон. Не стоять, как Катрина Мэнсон», — крутилось у нее в голове. — Да — отвечала Сара. Сердце унялось, но тело то и дело охватывала дрожь. Мастерка на бедрах не спасала. Все горячее, теплое и разогретое покидало мышцы. Кровь застыла, и Саре казалось, что уже сейчас она не жилец, хотя ни одного решающего слова еще не было сказано. — Не рвись на первом круге — продолжил Калберт, как только их лица оказались на одном уровне — Держи свою скорость. А так все хорошо, я видел — тренер положил руку ей на плечо, сжал и похлопал. Кожу пробил холод — Пить будешь? Сара отрицательно покачала головой. — Можешь сразу идти в бокс. Ты вторая на тест. Она опустила глаза и осталась на месте. Калберт отвернулся, а потом вернул взгляд — и Сара почувствовала, что обратной дороги нет. — Что такое? — прозвучал вопрос, от которого тело сжалось. Голос тренера был совсем рядом; он был недовольным, но не слишком, чтобы не задеть молодое самолюбие. Сара замерла, сглотнула и выпалила, как было на духу. Она считала, что правду говорить тем легче, чем быстрее. — Стреляет в связках. С выхода на дорожку болит. Шума стадиона больше не существовало. Калберт смотрел на воспитанницу в упор, молчал недолго. Он наклонился под трибуну, громко выдохнул и снова вернулся к ней. К голосу добавились едкий вызов, ирония и страшнее всего оно — недоверие. — У всех болит. Сильно? — только и сказал он, а после замолчал. Сару это взбесило, и мышцы ног свело короткой судорогой. Она не подала виду, но со злостью подумала, как несправедливы его слова именно по отношению к ней. Он ведь знал, как она мечтала здесь оказаться, как оставила за пределами этого старта все: здоровье, дружбу, любые намеки на отношения, учебу. Она еле закрывала школьную программу и первой стояла в списках претендующих на второй год. За ней, как и за многими спортсменами, всю жизнь катилось клеймо «тупой», но какая разница, если вся полка над изголовьем кровати в медалях? Нет разницы, если ты выходишь на старт. И для этого — решающего — Сара позволила Калберту совершить над ней крайнюю меру. Тренер запретил матери Сары ехать с дочерью. Запретил громко сказано — скорее поставил условие. Оно было менее унизительным, чем у Катрины Мэнсон, а тогда и вовсе показалось Саре верным. Ей, отрекшейся от всего, глупо было останавливаться и цепляться за такую мелочь. И в этом Калберт тоже подначивал воспитанницу. Ему не нравилось, как до этого покорная и прислушивающаяся к нему Миссис Стилмен после травмы дочери — и такой пустяковой — стала перечить им обоим. Препятствовала то тренировкам, то сборам, апеллировала то школой, то здоровьем. И теперь, стоя перед тренерской трибуной, Сара снова вспоминала о матери, представляла, что бы та сказала сейчас. Она еще не начала понимать, но осознание подлости было близко и холодило дыханием такую крепкую, такую нерушимую связь любимицы и ее тренера. Здесь, на этом огромном стадионе, у нее не было никого. Мэнсон, Уолмерт и все остальные знали, что их отцы, матери, братья или сестры сидят где-то на вип-трибунах, и чуть что — их выведут, подпустят хотя бы на пару слов. Они жили в соседних номерах гостиниц, ужинали вместе, а она — все время была одна, никуда кроме поля не выходила, спала прямо под носом тренера, ела, не замечая еды и пребывала где-то там, в одиноком амбициозном будущем, пока в реальность не вернуло оно — левое колено. «Мама говорила, — прозвучал в голове голос, надрывный, как в один из тех дней, когда нервы после рентгена, не показавшего улучшений, вышли из-под контроля — Позовите маму. Пожалуйста, позовите маму». Но мамы здесь не было. Сара посмотрела на Калберта, и злость пронзила по-новой. Прямо сейчас ей захотелось высказать, предъявить ему, приказать набрать маму, но она отказалась от этих слов. Ответила четко, не отводя глаз. — Достаточно, чтобы задуматься. Те секунды, что Калберт молчал и пилил воспитанницу взглядом, пытаясь понять, симулирует ли она, казались вечными. Мысли цепляли одна другую и сразу же рассыпались, но переполох в голове рассеялся, когда Сара услышала командный, жесткий и такой знакомый голос. — Снимай мастерку. Она знала, зачем Калберт это сказал, но продолжила смотреть на него, не двинувшись. Тренер крепче уперся руками в борт, но от нее отпрянул. — Сара — сказал громче, выведя их диалог из вакуума. Злость вспыхнула, и Стилмен парой движений скинула с себя кофту, выкинув ее за трибуну. Сделала пару шагов назад. Она знала, что он скажет теперь, и уже расставила ноги. — Приседай — прозвучал приказ, и Сара сделала первый присед — Двадцать широких и двадцать узких. Резче! Она не слушала, потому что знала, что делать. Эту команду Калберт отработал на ней множество раз. Ее расшифровка — «я вижу, ты решила лениться». Сара приседала и не думала об усталости, не думала о колене. Почему-то в голову лезли только мысли о том, что форма жмет и что теперь и она перед тренерской трибуной выглядит глупо. — Прыгай. Двадцать правой, двадцать левой, двадцать вместе. Я считаю. И она прыгала. Калберт считал про себя. Он смотрел на нее, уперев руки в борт и нагнувшись. Ни на одном из счетов боль не появилась, но каждый раз, приземляясь, Сара боялась, что острая судорога пронзит ногу, что дойдет до колена и заставит ее упасть на глазах у всех. Упасть на глазах соперников, под сотней взглядов и десятками объективов — унижение сильнее и больнее всех прочих. Когда все закончилось, она не подошла к трибуне. Притупив взгляд в резиновое покрытие, вдыхала горячий воздух. Стук паники набирал обороты. Она теперь и сама не понимала, выдумала все это или правда чувствовала. — Иди сюда — Калберт протянул руку через трибуну, и она сделала шаг к нему. Крепкая ладонь схватила плечо, нагнула к себе. Сара кожей почувствовала, что она сухая и шершавая, как и всегда — Все нормально. Сама не видишь? — Я знаю, что нормально — сбитая с толку, возразила она, не веря ни одному своему слову — Но это не значит, что… — Что? — Калберт убрал руку, но наклонился ближе — Ты не можешь бежать? Сара не ответила. Сжала зубы, собрала пальцы в кулак. Сглотнула. Тренер смотрел на нее с минуту, не отводя глаз, а она все молчала. Напрягала мышцы то одной ноги, то другой, смотрела то прямо ему в глаза, то сквозь. Холодная дрожь поднималась от пяток до бедер, и с каждой минутой удерживать ее было все сложнее. Она подумала, как хорошо было бы, чтобы ноги прямо сейчас кто-нибудь укутал теплым пледом, чтобы ее саму обмотали в колючее покрывало, положили и оставили в покое, где угодно — только бы не здесь, не под палящим солнцем, где только одну ее морозило. — Я спросил, ты не можешь? — повторил тренер. Сара выдохнула, прокашлялась, потому что сухость драла горло, но он не дал ей сказать. — Калберт, я …. — Если можешь — бежишь. Или ты хочешь сказать, что три разминочных прошли с невыносимой болью? — Нет, но… — его жесткий голос не подразумевал возражений, но она возразила — Я не знаю, что происходит, честно, но я… — А я знаю, Сара. Мы с тобой это уже проходили. Не хочу больше слушать. Ты вторая на тест, и время скоро подойдет. Она опустила глаза, разжала кулаки и вцепилась пальцами в борт. Покачала головой. Сара понимала, что Калберт прав и не могла осуждать его недоверие. «Но я не вру. Сейчас не вру», —вторил внутренний голос. Звенящая боль пронзила голову. Этот забег — третий в сезоне. Первым после травмы стал отборочный тур в Балтиморе. И все было так же: два часа до выхода, и она заявляет, что не побежит. С истерикой, чуть ли не с криком клянется, что не выйдет на дорожку. Страх боли. Несколько пронзительных судорог и слезы в узком туалете. За них потом было стыдно, когда на пьедестале она стояла с золотой медалью на шее, — но это ничего не меняло. Там, на самой высокой ступени с цифрой один, из глаз вновь полились слезы, и все думали, что это от счастья. От радости возвращения, от победы. И Сара Стилмен тоже думала, что они совсем другие, не те, что она размазывала по лицу в хлорированной уборной. Но, в сущности, разницы не было. Тот же страх, который никуда не ушел, поселился внутри и каждый день то подпитывал жизнь адреналином, то отравлял ее. Между триумфом и падением текли они — слезы — показатель чего-то человечного, что она, презирая мягкость и слабость, отчаянно пыталась вытравить из себя. И все было так же — тренер говорил то же самое, смотрел так же, но почему сейчас она готова ослушаться, почему пропускает его слова мимо ушей? Почему две последние медали не поднимают дух и не внушают уверенности? Сара вспомнила, как в тот раз Калберт просидел с ней с полчаса, держа за руку. Позволил уйти с последнего разминочного. Она вцепилась в сухую жесткую ладонь, и тогда в мире не существовало никого, кроме него. О маме не было ни единой мысли. Сара знала, что в этот момент только Калберт ее понимал, дав самое ценное, что можно подарить спортсмену — время. Но почему, когда она ошиблась, тренер поверил, а сейчас ни о какой руке, ни о какой тишине не хочет и слышать? Почему он не хочет поверить ей снова? Последний отчаянный акт веры в себя. Сара подняла голову и произнесла то, чего боялась больше всего. — Но я не могу, Калберт. — Не можешь что? — Бежать. Они смотрели друг на друга. Сара пыталась смягчить взгляд. Показать, что она не против него, что не перечит и ей важна лишь вера, сочувствие. Заботливая тренерская рука, в которой было столько принятия, что лишь ради нее в тот раз она вышла на старт. Взгляд Калберта не выражал ничего из того, что ей хотелось увидеть. Тренер прищурился, усмехнулся и помотал головой — это значило, что он злился. — И что ты хочешь этим сказать? — Я не знаю. — Не побежишь ты — побежит другая — не медля начал Калберт. Его пытливые глаза замерли на Саре — Мэнсон готова рвать за эти соревнования, и ты это знаешь. И что она тебе не соперница, знаешь тоже. Для нее сейчас последний старт, а она выглядит расслабленнее тебя. Выкинь из головы эту дурь. Поняла? Калберт снова сжал ее плечо, тряхнул. Похлопал вниз по руке. Сара видела за раздражением переживание, участие, но ей до них не было дела. Внутри замкнулось одно: «Я, как же я? Я ведь не вру», — и остальное не интересовало. Попытки отстоять себя шли по инерции. Сара в них не верила, пусть голос и звучал твердо. — Но я не могу. Как ты не понимаешь, что я не хочу остаться инвалидом. — Инвалидом? — его это взбесило. Калберт ударил ладонью по трибуне, но Сара не дернулась — Да левая нога даже не твоя опорная! Не хочу больше слушать этот бред. — Ты не оставляешь мне выбора. — А потому что у тебя его нет! Уйдешь сейчас — не вернешься. Вспышка. Жжение в глазах. Оцепенение всех мышц и всех органов. — Что ты имеешь в виду? — Мне нужен спортсмен, который идет до конца — в его голосе сквозила неприкрытая злость. Калберт вспылил лишь на мгновение, а Сара стояла, словно прибитая гвоздями к земле. В этот момент ей подумалось, а не шутка ли все это — эти соревнования и способность бегать, если даже сдвинуться с места невыносимо. Голос внутри рассмеялся. Что-то сжалось, а затем разбилось — она молчала. — Полтора часа до старта, а мой лучший атлет заявляет, что хочет сойти с дистанции. Ты в своем уме, Стилмен? Калберт прикрикнул, но Сару это не тронуло. «Уйдешь сейчас — не вернешься», — повторялись в голове его слова. Теперь она знала, что не уйдет. Не сможет. Моргала чаще, но жжение не пропадало из глаз. Тренер стоял напротив, но Сара его не видела. — Ну-ка пошли. Давай! Выходи с поля. В голове стучало. Трибуна, выход. Калберт протащил ее за плечи через ряды журналистов, ассистентов и персонала. Дневной палящий свет и жара исчезли, внутри помещений стадиона горели белые лампы. Сара шла за тренером и смотрела в пол. Ни одной мысли о том, что будет дальше. Слова Калберта больше не имели значения. Колено не имело значения. Место, куда он ее вел, не имело значения. Ноги покрылись мурашками, но по шее катился пот. Сара глянула на часы. Сердце билось за сто семьдесят. Ему было тесно там, внутри нее. И ей было тесно тоже: то жарко, то холодно; то тишина, то крики; она не могла вместить в себя пространство, словно оно, такое привычное и любимое, уже стало чужим и ей не принадлежало. Реальность проходила через нее. Утекала сквозь пыльцы. Они остановились в отдаленном коридоре, где не слышались ни шаги, ни голоса, ни звуки с поля. Дыхание сперло. Сара заглотнула воздух и покачнулась. Тренер удержал ее руку. Сара перевела взгляд к нему, но увидела лишь макушку. Калберт опустился на колени. Холодные жесткие руки сжали оба ее бедра. Отведя взгляд в стену, Сара чувствовала, как его пальцы с силой щупают ноги — то с внутренней стороны, то с внешней. — Напряги — сказал Калберт, и она сжала мышцы. — Встань на носки — и она встала. Несколько секунд, и он похлопал ее по бедру. Опустилась. — Мышцы мягкие. Ты разогрета — он взглянул на нее снизу вверх, оставив ладони на голых бедрах. Сара подумала, что лучше бы он подал ей руку как тогда, в прошлый раз, что так бы ей было спокойнее. Он проверяет — в прошлый раз не проверял. Почему? — Ну-ка. Напряги — повторил он, опустив ладони на икры. Она напрягла. — Встань на носки — она встала. Пара хлопков. Калберт вздохнул. Он поднял на нее глаза, не вставая с пола. Снова поднял руки выше. Прощупал правое колено, потом левое. Нажал на сухожилья. — Чувствуешь что-нибудь? Она почувствовала, но не сказала. Ей показалось, Калберт нажал слишком сильно, а еще хотелось, чтобы это скорее кончилось. Сара помотала головой, тренер тоже, но рук не убрал. Придвинул ее за колени ближе. — Сара, я все понимаю. Калберт поднял глаза, и Стилмен тоже на него посмотрела. Падение в пропасть — от крика до полушепота. Разгон от атлета навылет до любимицы. Его голос — спокойный, уверенный, будто он правда понимает. И ведь не может не понимать — он же тренер. Он бы не стал говорить того, чего не знает. Не стал бы. Сара пыталась слушать. Ноги горели. Калберт растер ей икры, бедра, снова ощупал колени. Её не морозило, и приятное горячее тепло расходилось по мышцам. — Сара, ты лучшая здесь сегодня. И ты это знаешь — сказал Калберт, а потом вздохнул опять. Сильнее сжал колени. Его голос отражался от голых стен эхом, таким тихим, словно заговорщицкий шепот. Сара подумала, есть ли здесь камеры? Видит ли это кто-нибудь? Мама — что бы сказала мама? — Даже если у тебя нога на дистанции отвалится, ты будешь сильнее их всех. Сегодня для тебя нет соперников при любом раскладе. Но это только сегодня — а завтра, Сара? Что будет завтра? Калберт замолчал. Похлопал воспитанницу по бедру пару раз, чтобы та посмотрела на него — и она посмотрела. В глазах больше не жгло, и Сара смогла это сделать. — Никто не знает. Но сегодня сильнее тебя на дистанции нет. И ты это понимаешь. Перестань заниматься психопати́ей. Сара кивнула. Обычно она усмехалась, когда Калберт так говорил — но не сейчас. Его слова звучали не как шутка, а как приказ. Как требование, которого нельзя ослушаться. Для тренера психосоматика носила оттенок расстройства, то ли потому что он в нее не верил, то ли потому что в нее верила мама Сары. — Мы оба знаем, что потом будет проще — продолжал Калберт — Я говорил тебе: дашь хороший результат, закрепишься. Дальше проще. Он стиснул ноги Сары снова. Растер мышцы снизу вверх, смотря на нее. Она кивнула в ответ сразу — один раз, второй. — Твоя задача не геройствовать, а думать. И все рациональное должно тебе сказать, что ты в порядке. Соберись — хлопки по обеим ногам — Договорились? Сара кивнула, но тренеру этого было недостаточно. Он смотрел пристально, ждал от нее уверенности. — Что там с пульсом? — она не успела ответить — Ого, понятно, почему ты такая нервная — Калберт повернул ее запястье, дождался, пока часы покажут результат измерений — Сара, давай, успокаивайся. Все хорошо. Он огладил ее кожу от плеча до локтя, а потом взял за руку. Сара вцепилась в жесткие шершавые пальцы. Тренер поднял на нее глаза. — Калберт, я… — Все хорошо? Она сглотнула. Закивала, сбившись с мысли. Что хотела сказать — забыла, и произнесла первое, что пришло в голову. — Я хотела, чтобы ты положил часы в мастерку. Чтобы я не вышла с ними на старт, как тогда. Тренер улыбнулся. Расстегнул ремень и положил их в карман. Взял и вторую ее руку. Большой палец оставил на пульсе. — Давай мы с тобой подышим минутку. У тебя тест. Давай, вдох — он потряс ее за руки. Сара послушалась. — И выдох. Закрыла глаза. Вдох — выдох. Вдох — и выдох. Она вторая на допинг-тест.