Кто согреет зоркие окна?

Самой жуткой была зима. Снежная, воющая метелями — прятались с Ариной в доме под одеялами, у друг друга в объятиях, нет-нет, да мелькнет за морозным окном шкура. У Максима хотя бы был дом. Хотя бы кто-то, кто его греет. Даже эти, беглые зеки, в сарае каком-то жили. Дениса принял лес. Кажется, ходил он в основном и не человеком, в дарёной Хозяином шкуре — Максим его видел только тогда, когда сам Денис решался появиться. Баба Нюра сказала — ходит вокруг деревни кто-то, на снегу следы больших лап. Говорила, рысь, наверное. На Крещение приехали четверо, через снег от самого храма до деревни шли. Истощенные, продрогшие, что их загнать-то стоило. Одного зверь задрал — как же, зверь, ну и что, что горло порвано, в грудь-то выстрелил кто — другой пошел зверя стрелять, да сгинул. А Денис потом, как в яму остальных сваливали, снова с ружьем пришёл. — Это, Максимка, трофей, — хмыкнул он, подкидывая в воздухе ствол, — честно отнял, честно себе оставил. — Что, подпалил тебе этот хлыщ шкурку-то? — злобно ответил Максим, врезаясь лопатой в мерзлую землю, — Себе оставил, чтоб не так подгорало, что ты не дикий зверь, царь лесов, — протянул он насмешливо, — а кот драный. — Копай и не пизди, — с широченной улыбкой сказал Денис. — Я свою часть работы сделал, имею полное право съебать и оставить тебя тягать эти туши одного. — Ну и иди нахуй! — заорал Максим, отбросив лопату. — Давай, давай, вали уже, тоже мне, нечисть нашлась. Продажным хуем при жизни был, и помер таким. Вали! Так его Максим и не видел практически до весны. Почки начали распускаться и снова потянуло в воздухе тиной; Арина нашла на пороге полуразодранного кабана. Кот драный, как есть — извиняется, добычу на порог приносит. Как хозяину. Совсем человеческое растерял. Арина мяса терять не стала — такого наготовила, что пальчики оближешь. У Арины только получалось готовить так, чтобы на вкус не была одна пыль да земля. Только вот потом Максим видел, как она ночью что-то по углам раскидывала, шептала, и паленой шерстью в доме пахло. Жгла-жгла, а все равно в лес потянуло. Жгла-жгла, соперника отваживала, а сама душила, ругала, хорошо хоть не била; холодной оказалась, злой. За свою любовь Максим держался, как мог — не смотрел в пустые глаза, целовал между лопаток, когда Арина снова поворачивалась к нему спиной. Не об кого было больше греться. Жестокая — ну и пусть, не любит, не умеет — и ладно. Но от того, что там, в зимней ночи, Максима защитить могла только Арина. Не от кого стало защищать — Максим и начал сбегать. Недалеко, конечно.

***

Работы стало как раз больше — как стало солнце появляться, так молодые и уже попорченные повалили из больших городов, как медом им тут намазано. Но когда обратно от станции идешь, выпустив очередную партию мертвечины в загон, можно и задержаться. Потеряться. В этот раз особенно мерзкие попались. Спрашивали ерунду какую-то про волосы, жилетку дурацкую, неужели нельзя не нарываться? Помолчать? Глядишь, кого-то бы мог и обратно развернуть, попадись хоть одна добрая душа. Этих Максим вытащил из машины, как у озера разбились, махнул лесовозу, мол, сдал смену — и сам машину вытащил. Ничего, заблудятся — их из лесу кто другой пригонит к Хозяину. Денису тачка как будто нравилась больше самого Максима. Выманить его из лесу было всегда несложно — свернуть у торчащих корней дерева, проехать вглубь и уйти звать. Вернешься — сидит на багажнике, скалится. Подбородок на дуле держит. Ногами болтает. Иногда, бывает, потрешь глаза, и так сгрести его хочется, увезти — некуда только увозить, желание сбежать с ним — это что-то из прошлого, что-то от живого Максима. — Ну привет, мудила, — Денис спрыгивает с машины босыми ногами на землю, почти ему в руки, — как карга твоя? Все мясо с костей обгрызла? — Как твой хвост, родной, — Максим запускает ладонь под тяжелую шубу, пахнущую зверем, — хорошо тебе его накрутили за прошлый раз? Вместо поцелуя Денис цапает его за нижнюю губу, но руки не убирает. Одежда на нем совсем превратилась в рванье, в дырах зияет бледная кожа — но жар от него, как от печки. — Камней набрал? — спрашивает он, и Максим утвердительно кивает. — Я там еще шишек сосновых сгреб, может, на пару раз даже хватит. Пока тянется дорога до выхода на железнодорожные пути, можно притвориться, что это они с Денисом приехали в Топи вдвоем, и ушли просто гулять. Будто солнце светит через хвою сосен им, а не тем, кто должен расслабиться и потерять бдительность, будто для них пахнет смолой, а не они придумали, что еще могут чувствовать запахи. Денис переплетает горячие пальцы с его, но смотрит куда-то вдаль, между деревьев. Максим его ненавидит — за сломанную жизнь, мудацкий характер и все дурные ошибки, за которые расплатились другие люди; хочет, как никого в жизни не хотел; влюбиться у него не выходит, но хотя бы начать скучать — получается. Словом, Денис вызывает у него столько чувств, что любой здравомыслящий мертвец станет за такого держаться, просто чтобы не погаснуть внутри. Поезд проезжает не в одно и то же время, но раз в день точно появляется. Денис шепотом, уткнувшись в шею, рассказал, как увидел в единственном светлом окне её, и гнался потом за вагоном, пока ноги не перестали слушаться. За что её, за какие грехи, она же верила, не гневалась, молилась искренне, не сделала никому зла, все, чего хотела — не быть одной; Максим не то, что отпустил — такую бы пальцем не тронул, боясь замарать. Но кто ж его спрашивает. — Соня! — Денис пытается перекричать грохочущий поезд еще до того, как появится тот самый вагон, да и смысла-то в том; все одно не слышит. Серо-красный стальной монстр гудит и шипит, проносится с ними совсем рядом, и ничего она не услышит. — Соня! — Максим ему вторит всё равно, и замахивается. Камни грохочут, отлетают под рельсы — даже когда попадают в окна, те дребезжат, но выдерживают. Везет увидеть её раз на раз — то она сидит в своем купе и смотрит слепыми глазами прямо на них, то стоит где-то в тамбуре. Пробовали бросать с той стороны — все то же взгляд в пустоту, крепко сжатые на поручне руки. Видно-то Соню недолго, полминуты может быть. За полминуты Максим успевает вспомнить, что так и не узнал, зачем она его поцеловала; понадеяться, что сейчас она услышит, и в наступившее время бессмысленности лжи расскажет ему. Надежда растворяется вместе с уходящим вдаль безмолвным окном и незаживающая рана снова раскрывается. Есть пока чему болеть. — Хуйня это всё, — Денис шмыгает носом, — время собирать камни. — Что? — Максим переводит на него взгляд, чувствуя легкое головокружение. — А на что нам надеяться? Как дети, блять, развлекаемся, — он снова шмыгает носом. Что-то с его лицом. — это её работа теперь. Может, Соня теперь проводница, — он хмыкает, и снова, что-то не так, все лицо кривится, — на тот свет. — Какое же ты унылое говно, Денис, — устало протягивает Максим, — жил мудаком, мудаком помер. Стакан наполовину полон мочи, жизнь не удалась. Чё ты предлагаешь? — Ты мне все время будешь напоминать? — из-под нижней губы показываются клыки, блестящие и острые. — Про что? — Жил, помер, блять, да вот таким родился, унылым мудаком, Максимка, сранью такой, — горячится Денис, чуть ли не слюной плюётся, — носила земля да не вынесла. Борн ту дай, ага. Заебал уже. Он пинает горку камней босой ступней, и они скатываются вниз по склону. Вместе прослеживают взглядом, как камни рассыпаются среди других, отлетевших от поезда. Всё одно. Полы шубы хлопают и Максима обдает зловонием. Снова звереет. — Какого хрена мы вообще ругаемся, Денис? — Максим останавливает его, готового скрыться среди зелени бесследно, на полпути. Денис медленно разворачивается с недоуменным выражением на лице. — Потому что ты меня раздражаешь, — произносит он, но уже без прежнего запала. — Я к тебе сбегаю при любой возможности, а ты только мне из всех, кто в Топях живет, показываешься. — он идет по опавшей хвое мягкими шагами, — На кой хрен вот эта вся грубость? Больше никого у нас с тобой не будет, а собачимся, как… — Не, дружище, как старые супруги — это вы с каргой, — Денис вжимает голову в плечи, сутулится, как будто прижимается к земле, — Ты ж сам ответ знаешь. При жизни мудаками были… — Ай, ну подловил. — они мягко смеются, и Максим чувствует — ускользает, растворяется еще что-то из прошлого, из нормального, просто потому что это больше не правда. Потому что это не важно. — Иди ко мне. — Максим говорит каким-то чужим голосом — мягче, ласковей. Денис делает шаг, два навстречу — крадется. Босые ноги, шальные глаза — не знаешь, подойдет, чтобы обнять, или чтобы достать из кармана нож и прирезать. Денис льнет к нему одним движением, вскидывает голову — на виски ложатся пальцы — смотрит, взглядом просит: приласкай, а лучше убей, своими руками, по-настоящему, чтобы никогда не стать его. Всё, что может предложить ему Максим — это маленькая смерть. Момент, когда Денис срывается с места, а Максим, не раздумывая, бежит за ним, не обращая внимания на секущие кожу ветки, перепрыгивая через бугристые корни — момент, когда он чему-то сдается. Силе, которая древнее людей и их хозяев. Его добыча слабее, медленнее — хочет быть пойманной, растерзанной на своей же шкуре. Убежал, только чтобы увести за собой. Ниже, чем дно, чем илистая топь. Максим не запоминает, только чувствует. Сердце — его и Дениса — сильно бьется. Тела сплетаются без лишних мешающих мыслей. Ногти Дениса оставляют глубокие борозды в земле и на спине Максима. Посреди ничего, на заре весны, Максим впитывает в себя понимание, почему заниматься любовью — это творить жизнь. Кожа Дениса на вкус как кислая земля.