Кто согреет зоркие окна?

Хозяин небрежно курит у своей машины, когда Максим выходит на дорогу из леса. Выражение лица у него, как всегда, насмешливо-безразличное, непроницаемое — мог и похвалить, мог и пиздюлей вставить, по нему не поймешь, чего хочет. Максиму, честно говоря плевать. — Обижаешь ты Аринку, — задумчиво тянет Хозяин, не поворачивая головы в его сторону, — медвежью услугу ей оказал, тебя оставив. Милок, ты знай, твой любовничек справляется получше, чем ты, мне твои руки в целом не очень нужны. — окурок летит в мокрую траву. — И ты здесь только потому, что я обещание дал, цену — взял. Давно бы тебя уже свежаком заменил. Максим сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. Между ними — расстояние прыжка, удара, выстрела; может, и выйдет побороться, в канаве придушить. Чтоб попрощаться времени хватило. Всё равно вернется, ублюдок. — Но по доброте душевной, предупреждаю тебя: Аринка скажет, что ты ей не нужен, и я тебя от всех должностных обязанностей отстраню, — Хозяин открывает дверь машины, — садись-садись, докину, чего тебе пешком таскаться. Он оглядывает Максима с головы до ног, неодобрительно подняв брови. Шея вдруг справа чешется ужасно — Максим смотрит на свое отражение в боковом виде и видит едва заметную россыпь красных точек. Шею как мочалкой натерли, губы раскраснелись. В таком виде ему не домой — сразу в озеро. — Ты не подумай, что я совсем тебя не ценю, я ж понимаю, что ты аж двоих мотивируешь, — Хозяин хлопает дверью и заводит мотор, — жить, так сказать, трудиться. Но ты уж постарайся, чтобы твоя дама не прознала ничего про то, на какую ты тропинку в лесу заворачиваешь. — Не узнает, гражданин начальник, — сухими губами произносит Максим, уставившись вперед на расхлябанную дорогу, — будет сделано. Перед глазами плывет, зеленые, серые, коричневые полосы, все сливается, трясется — как бы себя не выдать, страх быть пойманным на лжи показать как страх перед Хозяином — потому что больше Максим Хозяина не боится. Арина ведь все знает. Всё понимает. Только ведь и её зимой кто-то греть должен. Голова дурацкой собаки на приборной панели страшно трясется в такт блесне на зеркале заднего вида. Максим пристегивается, получая в ответ сухой смешок. — Чего вы смеетесь? Перед законом божьим все равны, перед правилами дорожного движения тем более, — Максим наконец оторвал взгляд от дороги, — не будем гневить товарища Козлова. Он и так вдоль моего забора с недобрым взглядом ходит. — Пиздабол ты, Максимка, — Хозяин хлопает по рулю, — в чем хорош, в том хорош. Заболтаешь и мертвого, — смех у него неприятный, как будто крапивой по рукам дали. Мертвого. Хозяин-то, какой он хозяин — тоже мертвец. Имя у него есть, как плита могильная — Виталий Алябьев, смертный человек, не всеведающий, не враг всех людей — просто смекалистый мужик с деньгами. Посаженный начальник. Под ребрами тянет вдруг так, будто железный крюк вцепился в сердце и колотится между костями. Дребезжание колес поезда Максим слышит как будто в своей голове, так далеко, не знаешь — не различишь. Не Алябьев их здесь держит, не ему отпускать. Бога в том храме нет, никакого. А вот сила, которую именем не обуздаешь — есть. Кажется, между деревьев мелькает звериная шкура.