Sky and us

Ты даже представить себе не можешь, насколько этот мир огромен — такое сравнение не подвластно человеческому мозгу, таких мерил для тебя просто не существует. Ты можешь только размышлять о примерных масштабах вселенной, слышать про миллиарды лет и миллиарды звёзд, скрывающиеся в ней. Поднимать голову и безмолвно любоваться — тем, чего никогда не сможешь понять, тем, что не выйдет ощутить, охарактеризовать для себя. Ты находишься здесь: прибит, заточен в человеческой плоти, в этом теле, которое не в силах прожить и сотни лет. Ты заперт, но у тебя не будет шанса освободиться. Потому что эта жалкая смертность и есть на самом деле ты сам. Потому что ты — че-ло-век. Когда-то это было гордое слово. Что же от тебя осталось, человек? Мысли? Мысли, которые существуют только в твоей голове, только в твоем мозгу, который тоже обречен погибнуть и потерять всё, что у него есть? Мысли, в правдивости которых ты никогда не будешь уверен? Мысли, которые… нет, просто вдумайся, ты же сам их создал и наделил смыслом, их не существует в конечном счёте. Зачем тогда хранить их дольше, разве они не абсолютно бессмысленны? И подумай еще вот о чём — такие же мысли возникают у каждого человека. Это не было уникальным. Это не было чем-то «твоим». Просто ты — человек, и каждому человеку свойственно обдумывать такое хотя бы раз в своей жизни — той самой короткой жизни, которая оборвётся менее, чем через сто лет. И ты исчезнешь, а звёзды останутся. Звёзды существуют всегда. Мы — существа простые, существа биологические, а не духовные. И на самом деле намного больше процессов зависит не от призрачного, философского и неуловимого, но от физиологического; от разных наборов микроэлементов, от недостатка или переизбытка чего-то. Всё, всё привязано к телу — ты привязан. Ты думаешь, что испытываешь неповторимые эмоциональные сюжеты — нет, это лишь твоё тело, простая реакция, а не что-то нематериальное, относящееся к понятию духа, к понятию души. И то же касается твоих мыслей — впрочем, я уже говорил — они появляются из-за внешних факторов и наборов ассоциативного опыта, а не рождаются внутри тебя, и в этот самый момент о них думают все, кого это внешнее влияние коснулось и кто имеет такой же опыт, как ты. Простой пример: что-то происходит, и ты сразу осмысливаешь это так, как привык, теми шаблонами, которые в тебя с рождения вложили; это объясняет многие вещи, такие, как менталитет или же что-то другое, то, что является моделями поведения и реакциями, идущими после них. Вся твоя жизнь — сплошные шаблоны, и на самом деле, как бы парадоксально ни звучало, знания тебя ограничивают. Знания, устои, модели поведения — условная зона комфорта, из которой ты не сможешь выбраться, чтобы заглянуть дальше, — и человечность. И то, что ты являешься человеком, повторно заковывает тебя в эти страшные обстоятельства, повторно ограничивает в конкретном наборе доступного тебе как биологическому виду. А больше ты не сможешь получить, как бы ни хотел. Ты отсюда не выйдешь. Твоя голова по швам разлетится. Человек для этого не предназначен, а из категории «человека» тебе не выйти, если ты родился в ней. А столько остаётся за гранью твоего представления… Ты можешь ощутить это только сумбурным, гнетущим чувством в груди, словно на нее, кроша ребра, ложится что-то тяжелое. Так ложится мир. А в какой-то момент ты умрёшь, и знаешь, что случится с миром вокруг тебя? Он исчезнет, потому что ты не имеешь и шанса воспринимать его вне своего человеческого тела. Осязание, дыхание, всё, что ты видишь, знаешь и помнишь — это мир, вложенный в тебя от рождения до сейчас, а после смерти ничего из этого просто не бывает. Но ты не знаешь, ты не знаешь, что такое не существовать полностью, ты еще не знаешь, что мир тогда тоже умрёт, ты еще не знаешь… Не знаешь… Пока. Ты поднимаешь голову и смотришь вверх, в космос. Я чувствую, как где-то глубоко в тебе рождается ненависть и отвращение — отвращение к себе, верно? Космос бывает разным — в зависимости от времени суток, погодных условий, количества облаков или их отсутствия. Ты смотришь утром — расползается в черных зрачках, расширяющихся в еще тусклом свете, рассвет. Я смотрю в твои глаза и вижу на их дне тот самый рассвет, который ты никогда не забудешь. Все рассветы на планете Земля разные. Ты смотришь днем — пытаешься что-то найти в свете, и зрачки твои становятся точками, а радужки особенно красиво трепещут на солнце. У меня в груди тоже что-то невыносимо трепещет, но я точно знаю, что это просто-физиологическая-реакция. А в тебе замирает целый мир — хрупкий, целостный, до боли материальный, — и я точно так же знаю, что он в тебе когда-то умрёт, но почему-то не хочу об этом сейчас думать. Ты смотришь вечером — мир умирает, как бабочка-однодневка; по-настоящему мир умирает только один раз, а это так… прививка от будущей боли. Чтобы было чуть менее страшно. Прививки, говорят, хорошо работают. Но самое главное, это когда ты смотришь ночью, потому что слишком яркая, центральная звезда нашей системы умирает за горизонтом — и рождаются из пустоты миллионы других планет, звёзд и галактик, до этого глазу не видимых. А чернота, абсолютная, перманентная, остаётся висеть, заполняя собой всё остальное пространство. Тебе нравятся звёзды; нравится представлять, как они горят где-то очень далеко и увеличиваются в размерах с каждой секундой по мере того, как ты приближаешь их в своей фантазии. Словно Гугл Карту, расширяешь мир на экране двумя пальцами, ведя их к противоположным углам по диагонали, летишь в бесконечном вакуумном космосе навстречу пониманию, раздвигаешь границы своего бытия. Тогда ты впервые можешь хотя бы теоретически представить, насколько большие звёзды, и, наверное, сильнее приблизиться к пониманию уже не получится — очень вряд ли ты полетишь в космос, очень вряд ли приблизишься хоть немного сильнее. Но в фантазиях можно всё. Смерть — это неизвестность, пугающая и жуткая, и от мысли, что она неминуема, рождается паранойя. Я вижу, как медленно паранойя растёт в твоих глазах вместе с представлением звёзд и жалостью к себе. Она отражается в зрачках, когда ты сидишь в большом, освещенном белыми лампочками зале на занятиях поздним вечером и смотришь в окна; за ними — перманентная тьма, за ними — космос. Мне кажется, что из этой пустоты, которая на вид напоминает экран телефона, а по ощущениям, хотя я не касался, холодная и гладкая, на нас кто-то смотрит, и мы на самом деле — подопытные зверушки для каких-то экспериментов. Эта мысль тебя отчего-то своей унизительностью радует. Она изжигает внутренности, уничтожает — настойчивая идея, проникающая в каждую сферу жизни, опускающаяся внутрь постоянной монотонной тревогой, словно ледяной жар — возможно, это всё даже не ты, а отражение меня в твоих глазах. Но ты выходишь на улицу, запрокидываешь голову вверх, к космосу, и твой подбородок точёной линией приподнимается, обнажая светлую и беззащитную кожу на шее, и вздёрнутый кончик носа почти касается прозрачных дымных облаков, и паранойя под настойчивыми лучами солнца растворяется; солнце касается твоих глаз, проскальзывает во временную оболочку-тело и отдаётся спокойствием. Это спокойствие стоит того, чтобы жить. И ты живёшь — ходишь простым человеком по миру, исчеркиваешь его своим ровным, размеренным светлым шагом. Засматриваешься вверх, задумываешься о том, как велик этот мир, и пытаешься представить место, которого твой шаг никогда не коснётся. Планета мерно крутится по своей оси, соблюдая давно известные ей устав и шаблоны, планета Земля, одна из миллионов одинаковых планет, которой когда-нибудь будет суждено сойти со своей оси и сломать все точки мировоззрения. И вокруг нее крутятся такие же планеты, обреченные. А всё-таки планеты чем-то напоминают людей. Планеты, говорят, образовались вследствие скопления космической пыли. Крупные потоки частиц притягивали более мелкие, соединялись, сгущались, создавали крутящиеся круглые тела. И на нашей планете частицы достаточно плотно соединились между собой, чтобы мы, люди, могли ходить по поверхности и даже считать ее твердой. А представь, какие-то другие виды не могут ступить на нашу землю, неумолимо провалятся вниз сквозь нее, как через туман, к ядру. А представь, мы на каких-то других планетах тоже стоять не сможем, потому что их поверхность для нас сильно жидкая. И ты упадешь — туда, вниз. Как Алиса, летя куда-то, но не падая, как сказочница, сумевшая понять Кэрролла, и дымно-туманные частицы чужой атмосферы будут тебя оборачивать, но не держать. Я представляю тебя в долгом падении и умиротворенно улыбаюсь; красиво. Ты знаешь… Я тебя обманул. Звёзды существуют не так перманентно, как мне хотелось бы. Они появляются из газопылевых облаков; медленно собирают мир вокруг себя, впитывают, сжимаются и продолжают стремиться к сжатию до крохотной точки, но их останавливает внутренняя энергия. Дальше всё зависит от размера звезды: маленькие могут светить очень долго, большие — погибают за скорые несколько миллионов лет, но удивительно красочно, а такие, как наше Солнце, средние звезды… они выворачиваются наизнанку своим горящим нутром, уничтожают всё вокруг себя и со временем превращаются в черные останки, не различимые на фоне остального космоса. Когда ты думаешь об этом, ты же тоже чувствуешь, как болезненно сжимается что-то внутри? Словно тоска по чему-то, чего у тебя никогда не было, в то время как тоска существует в принципе только по знакомому… Да. За время, пока ты живёшь на Земле, ты успела полюбить свою зону комфорта; с детства верила в Солнечную Систему, и теперь, даже если тебя не будет рядом, когда она разрушится, тебе не может быть все равно. Это уже часть тебя. Это и есть ты. Ты улыбаешься. Склоняешь голову к плечу и смотришь с такой неподдельной искренностью, которой я даже не могу представить. Когда взрываются звезды, они, наверное, смотрят с такой же эмоцией, понимают многое и об этом молчат, а ты понимаешь всё, и, наверное, ты все же выше меня, потому что не мучаешься и знаешь, как с этим пониманием справляться, как с этим пониманием жить. — А что плохого в том, что всё сложилось именно так? Подумай хорошо об этом, че-ло-век, — ты тянешь гласные. — Если бы не этот мир, тебя бы никогда не было. Если бы не эти звезды, не человечество, не мизерный шанс, кто бы дал тебе возможность стоять сейчас прямо здесь, со мной? Ты уже выиграл. Потому что можешь видеть всё это. Потому что можешь мыслить и так глубоко заглядывать в смысл существования. Но смысл в том, чтобы смысл найти, и неважно, каким он будет, если ты искренне поверишь в него, если он лично тебя будет спасать каждый день и если ты будешь счастлив. Подумай, как тебе повезло мыслить, человек, потому что звёзды так не умеют и никогда не сумеют; да, ты смертен, но ты просто платишь за своё знание необходимую цену, и это намного лучше, чем жить миллиарды лет, но ничего не понимать. Ты еще можешь найти смысл. Ты еще можешь быть свободным, а знаешь как? Нет, у тебя не получится искоренить свои человеческие простые, как ты говоришь, мысли, убрать шаблоны и привычки, которыми ты живёшь, выйти из этой слабой и болезненной оболочки, выйти куда-то вовне, потому что оттуда ты, как и звёзды, не будешь ничего чувствовать. И у тебя уже не будет сознания в том виде, в котором мы, люди, его понимаем. Но ты здесь; и ты можешь задумываться, и вся твоя человечность позволяет тебе прийти к тем мыслям, которые сейчас в голове, почувствовать ничтожность и незначимость огромного мира, в котором, казалось бы, каждому должно найтись место, и ощутить, насколько мир жалок и одновременно красив. Весь мир. И ты любишь его, и ты уважаешь его, и восхищаешься им. Так вот ты — часть мира. И то, что ты смеешь задуматься о подобном, уже делает тебя очень сильным и умным, достойным твоего же уважения. Так хватит себя унижать. Ты восхищаешься другими и при этом так сильно ненавидишь себя, хотя ты им — ровня, и ничуть не хуже. Хватит, Человек. Да, Человек с большой буквы. Ты достоин большего, чем ты думаешь, и ты играешь бóльшую роль, чем ты думаешь. И твоя свобода именно в том, чтобы верить в собственную значимость, наделить себя смыслом и наслаждаться каждым моментом, не думая о том, что ты сейчас наслаждаешься. Ты можешь быть свободным: потому что только мысль о том, что ты несвободен и никогда не будешь, создаёт ограничения в твоей голове. И ты можешь не думать об этом и искренне верить, что свобода есть и что, возможно, она прямо сейчас у тебя. И ты можешь продолжать верить, что свободы не существует в принципе, по крайней мере, в этой вселенной. И ты свободен в этом выборе. Ты никогда не говорила со мной. Более того, не говорила так много и так просто, рассказывая вещи, которые на самом деле уже были где-то глубоко во мне, но я все равно о них не задумывался. И я на долю секунды восхищаюсь твоей силой, а в следующий же момент вспоминаю твои слова об уважении; зачем ты заставляешь меня себя полюбить? — Что же такое свобода, Сказочница? Ничтожность, из-за которой можно делать всё, что хочешь, не задумываясь о глобальных последствиях? Отсутствие необходимости, долга?.. — Свобода — это свобода. — Ты пожимаешь плечами. — Ведь если какое-то понятие существует, почему мы не можем объяснить его через него же? Ты медленно разворачиваешься и идешь вперед. Этот цикличный день начинается заново; он будет состоять из таких же дел, какие наполняли и тысячи других, похожих друг на друга, как близнецы, дней, но тем не менее он останется уникальным в твоем восприятии — потому что ты захочешь его запомнить. И тогда в твоей жизни единственным мерилом-воспоминанием об этом жизненном периоде и деле останется тот-самый-день. Под твоими шагами исчезает асфальт, по которому ты шла уже десятки раз и еще будешь. Над тобой черной пропастью висит космос, пустой и глянцевый, такой, каким он и должен быть, с миллионами звезд. Где-то там, в этой черной бездне, живут космонавты в странных скафандрах. А перед тобой загорается утреннее солнце — всего лишь звезда, которой суждено вывернуться наизнанку и сжечь всё. Я не пытаюсь тебя догнать — знаю, что успею и что того мне наверняка захочется. Я слушаю всё, что ты говоришь, слушаю всё, что говорю я, и слушаю всё, что говорю я про себя, — и слышу. Со мной молчит только космос, напоминая о собственной пустоте. А всё-таки я горжусь тем, что ты человек. Я очень постараюсь тоже стать человеком.