Живи моментом

Стиву нужна помощь, как бы стыдно ему ни было в этом признаваться. Да, не его вина, по сути, что он проспал почти семьдесят лет и пропустил важнейшие открытия в истории человечества. Не его вина, что за последние полстолетия мир изменился до неузнаваемости. Впрочем, как Роджерс ни пытается убедить себя в этом до конца, он, в действительности, не может. Это его и только его вина, что сейчас он ничего не понимает и чувствует себя большим ребенком. Его вина в том, что у него не осталось никого, кем он когда-то дорожил. Его вина, что все они умерли, а он – жив. Пускай и после стольких лет. Стив чертыхается и старается понять, как устроено очередное чудо техники. Он барабанит пальцами по электрочайнику, клацает переключатель, но так и не может понять, что означает та или иная кнопка. В конце концов, после пяти минут нелепых и бестолковых попыток, Роджерс бросает это дело и переводит дыхание: и чем нынешним людям не угодили обычные, чугунные чайники? Зачем нужно усложнять даже такой простой процесс, как заваривание чая? В современном мире все работает на электричестве, и это внушает Стиву некий ужас. Не то чтобы он правда боялся, просто сейчас все намного сложнее: больше функций, больше кнопок, больше ненужных вещей и очень мало действительно полезных, и Стив еще толком не научился их различать. И сомневается, что когда-нибудь вообще сможет. Он делает еще один глубокий вдох, проводит пятерней сквозь волосы и включает телевизор: единственная вещь, которая, по его мнению, хотя бы технически стала лучше. Проблема лишь в том, что и телевизор теперь лишь бестолковый предмет интерьера. В любом случае, для него это так: большинство передач, которые там теперь показывают, просто нельзя смотреть. Большинство из них – глупые, но чаще всего Стив просто не понимает шуток, которыми так пестрят нынче все телешоу. Это злит мужчину, и он неизменно выключает «ящик». Так случается и сегодня: Роджерсу просто невмоготу наблюдать, как все смеются. Все, но не он. Кажется, что это так глупо, но именно такая мелочь заставляет Стива чувствовать себя ущербно. Вернее, это одна из многочисленных мелких вещей, которые влияют на его самооценку. Стив откидывается на спинку дивана и массирует виски, стараясь отогнать подступающую головную боль. Очередной день насмарку. Очередной день – а он проводит его так же, как и день до этого: сидя на диване. И что с того, что он супергерой? После нападения Читаури все зло мира будто решило самоликвидироваться. От ЩИТа не было совершенно никаких новостей – только время от времени приходили денежные чеки на огромные – и, по мнению Стива, совершенно им не заслуженные – суммы денег. При его нынешнем стиле жизни на один такой чек он мог бы спокойно просуществовать более года. Но отказаться было нельзя. Впрочем, может, и можно, но Стив не знал, как это сделать, и у него не было никого, кто мог бы ему объяснить. Тор забрал Локи и вернулся в Асгард, – да и не то чтобы бог грома смог бы стать хорошим проводником в современном мире. От Клинта или Наташи не было слышно ровным счетом ничего – наверняка ЩИТ разбросал их по миру в своих целях. Доктор Беннер предпочитал проводить как можно больше времени в лаборатории, которую ему любезно предоставил Старк, и как можно меньше - в чьем-то, неважно чьем именно, обществе. А сам Тони… Стив не мог рассчитывать на гения, миллиардера, плейбоя, филантропа, учитывая, какие напряженные отношения установились между ними с самого начала. Роджерс не понимал до конца, чем обусловлена эта неприязнь, которая вбита частоколом между ним и Старком – она просто есть, и от нее нельзя никуда деться. Даже когда, казалось, дела приняли благоприятный оборот, когда они научились работать в команде и более-менее доверять друг другу, отчуждённость и холод никуда не исчезли. Да и не то чтобы Стива это волновало – большую часть времени он даже не думал об этом. Он не хотел нравиться Тони - Тони, в свою очередь, тоже не желал нравиться ему, Стиву. Так что, пока это все взаимно – волноваться не о чем. Пальцы Роджерса прекращают свой массаж, который, вопреки обычаю, сейчас совершенно не помогает, а сам суперсолдат усаживается на диване еще удобнее, подоткнув под себя ноги, и устало прикрывает глаза. Всего на секунду. На одну секундочку. Чаще всего Стиву не снится ничего. Он принадлежит скорее к тому типу людей, которых кошмары не преследуют во снах. Стив из тех, к кому эти кошмары являются наяву, но не трогают ночью, позволяя хоть немного отдохнуть. Да, чаще всего Роджерс забывается крепким, глубоким сном, и его не разбудишь – хоть из пушки пали. Но последнее время эта темнота, которая окружает его, стоит погрузиться в сон, начинает угнетать. Ее слишком много, и она как будто слишком темная, как бы глупо это ни звучало. Да, темнота слишком темная. И, пускай для обычного человека это выражение покажется абсурдным, для Стива оно имеет смысл. Перед его глазами и раньше была черная пелена, но она была спокойная, словно его сознание укрыли мягким черным одеялом. Было тепло и уютно, как-то даже по-домашнему. А сейчас темнота во сне больше напоминала ту беспросветную темень, которая окружает человека, потерявшегося в горных лесах. Ощущение, что вокруг – стена высоких широколистых деревьев, кроны которых сплетаются между собой так туго, что сквозь них не пробиваются ни солнечные, ни, тем более, лунные лучи. И вместе с этим неизменно приходит ощущение, будто там, между стволами, кто-то затаился. Словно кто-то наблюдает за ним, но не подает виду: ни лишнего шороха, ни движения. Абсолютно ничего, что могло бы выдать этого шпиона. Но он там есть - Стив знает точно. И ему хочется подойти, выдернуть этого человека из-за кустов, смять на груди его футболку, заглянуть в глаза и спросить, зачем он здесь. Но он не делает никакого шага вперед. Страх сковывает его движения. Он боится того, кого может увидеть, потому что в глубине знает ответ. Знает, кого найдет между теми деревьями. Но хуже этого то, что и леса-то никакого нет. Это всего лишь сравнение, которое использует Стив, чтобы объяснить самому себе разницу между тем, что было, и тем, что стало. Никаких деревьев, никаких шорохов, никакого ветра. Ничего. Только темнота и затаившийся в ней человек. Сны приобретают также и температурный окрас – удивительно, но факт. Раньше они, как уже упоминалось раньше, были теплыми, но сейчас в них – холодно. И это не просто бриз или ветер, гуляющий между ветвями, это – ощущение, словно ты окружен льдом. Глыбами льда, которые никогда не растают. Воображаемый холод сдавливает грудную клетку, сводит судорогами все тело, парализует страхом замерзнуть насмерть. Но, опять-таки – вокруг Стива нет ничего, ни намека на лед. А меж тем, Роджерс просыпается, и ему хочется помыться. И не просто помыться – ему жизненно необходим горячий душ. Ему нужна обжигающая вода. Он залазит в тесную душевую кабинку, выворачивает красный кран до конца и подставляется под горячие струи. Стив стоит так, пока не теряет счет времени и не начинает чувствовать, как кожа на спине начинает гореть и неприятно чесаться. Но и после этого холод не исчезает. Он становится менее ощутимым, да, но все равно сковывает. Порой Стиву кажется, что все клетки его тела держатся меж собой только на этой замороженной воде, а стоит ей хоть немного подтаять – и он распадется на кусочки. Но он все равно становится под душ, под горячую, наполняющую малое пространство вертикального стеклянного гроба клубнями мутно-белого пара воду. В эти моменты им руководит не страх умереть, а страх замерзнуть. Снова. Проспать еще семьдесят лет, чтобы проснуться в еще более видоизмененном обществе, к которому он уж точно никогда не сможет приспособиться. Именно из-за этого слепого, в чем-то даже постыдного страха Стив раз за разом пересиливает себя и терпит, мужественно переносит алеющие после такой парилки ожоги, которые, впрочем, относительно быстро заживают. Именно из-за страха оказаться там, где он еще больше будет никому не нужен, Роджерс раз за разом собирается с духом и глубоко дышит, пропускает тяжелый пар внутрь, в легкие, закашливаясь, когда спертый конденсат заставляет горло зудеть, а глаза - слезиться. Но через какое-то время Стив находит удовольствие даже в этом. Примером может послужить запах. Влажный, теплый, мягкий, он оседает в ноздрях и освежает. Это – аромат обычной воды из обычных городских труб, но в моменты, когда Роджерс отчаянно пытается смыть с себя воображаемые остатки многолетнего сна, этот запах – единственное, что помогает ему связать себя с реальностью. Думая об этом, Стив машинально делает глубокий вдох и неожиданно закашливается. Вопреки всем ожиданиям, то, что вдыхает Роджерс – не влажный воздух ванной комнаты. Это даже не простой воздух. В его ноздри попадает что-то тяжелое, горячее, обжигающее изнутри и оставляющее неприятный осадок. Стив резко распахивает глаза и уставляется перед собой. И первую секунду мужчина не замечает ничего, кроме темноты. Но уже спустя мгновение Роджерс понимает, что то, что он принимал за темноту, на самом деле – темно-серый дым, расползающийся по комнате и щекочущий его своими языками. Его взгляд мечется по комнате, подсознательно пытаясь найти источник. Находится он достаточно быстро. Злополучный электрочайник дрожит на своей подставке, которая успела полностью прогореть, - и как только Стив не учуял этого раньше? – обои сверху уже обугливаются, и такая участь в скором времени ждет и шпаклевку на потолке. Но хуже всего – полоса оранжевато-желтого пламени. Она растянулась вдоль занавесок, которые, по иронии судьбы, как раз задевали краешком розетку – источник электричества для вообще всей кухонной техники. Служба пожарной безопасности не одобрила бы такую планировку. Но в этот момент Стив и не думает ни о чем таком: он лишь бросается к валяющемуся где-то между многочисленных подушек дивана телефону, с горем пополам все же им овладевает и набирает девять-один-один. Снимают только после третьего гудка, и Роджерс уже готов рвать на себе волосы от того, что единственное, что он пока может – просто стоять и наблюдать, как огонь извивается, словно дразнит его своими переливами и с каждой секундой поглощает собой все больше и больше пространства. К моменту, когда Стиву все же удается вызвать службу спасения, на пол уже падает пропаленный карниз и начинает тлеть ковер. Огонь ползет и ползет, подбирается ближе, но Роджерс даже не пытается что-то предпринять: стоит, как и стоял. Он чувствует каждой клеточкой высокую температуру, которая заливает комнату, хрипит от чадного газа и утирает непроизвольные слезы, но не делает ни шагу в сторону. Но, если пока физически он не чувствует ничего, кроме боли и упирающегося в кадык удушья, то морально он более, чем в порядке. Его ни на секунду не отпускает приятное ощущение в груди – оттепель. Посреди этого теперь уже действительно пожара Стив невольно добивается того, чего не смог подарить ни один горячий душ: от сердца отлегает, и становится так легко, как никогда. Но при этом Роджерс знает, что сделай он шаг – иллюзия исчезнет, и его тело вновь покроется корочкой изо льда. Поэтому он продолжает стоять, вдыхая все больше и больше гари. Поэтому он не делает никаких попыток уйти, даже когда картинка перед глазами начинает путаться и переворачиваться с ног на голову. Не двигается Стив, и когда слышит вой сирен, стук в дверь, женские крики и детские всхлипы с улицы. Роджерс чувствует, как чьи-то ладони ложатся ему на плечи, легко сжимают и поворачивают в сторону выхода из квартиры. Вернее, из того, что от нее осталось. У Стива нет сил воспротивиться, пускай и очень хочется остаться здесь, в центре этого пылающего котла. Он слишком много времени провел во льду. Слишком много. Стив машинально перебирает ногами, машинально поднимает их как можно выше, чтобы не споткнуться о ступеньки, и так же безвольно позволяет провести себя до машины и усадить на заднее сидение. Те же руки, что вели его, исчезают, но через несколько секунд возвращаются и кладут ему на колени что-то объемное, легкое и мягкое. Пальцы Роджерса сжимают шерстяную ткань до побелевших костяшек. Та же осторожная и, как замечает Стив, маленькая - в сравнении с его собственной - ладонь проводит по напряженным мышцам, заставляя расслабиться. - Все хорошо, Кэп. - Мне нужна новая квартира, - только и может выдавить в ответ Стив, скользя глазами вдоль затянутой в плотную черную кожу руки и наконец встречаясь с пристальным и обеспокоенным взглядом Наташи. - Да, нужна. Поживешь в башне Старка пока что. Не думаю, что найти квартиру в Бруклине сейчас трудно, - голос девушки твердый, настойчивый – вполне свойственный Наташе, которая привыкла контролировать ситуацию. - В башне… - Да, мы договорились с Тони. Он не против. Впрочем, не думаю, что он даже слушал. У него сейчас… - Наташа почти договаривает до конца, когда со стороны ей кто-то машет, и она вынуждена уйти, оставляя Стива наедине с собой и мягким одеялом, от которого пахнет почему-то лавандой. *** Руки Старка дрожат, пока он пытается налить себе кофе так, чтобы как можно меньше капель попало на столешницу. Задачу совсем ничего не пролить Тони уже давно перед собой не ставит. Впрочем, почему же давно – всего два месяца прошло. Старк вздыхает: два месяца. Тогда почему кажется, будто вся жизнь? А потом мужчина иронично усмехается сам себе и мысленно отвечает: это происходит, потому что у него отобрали его жизнь. Пальцы сжимаются вокруг ручки кофейника сильнее, костяшки белеют, а ладонь подрагивает сильнее. Тони не видит, но знает, что зрачки его сейчас размером с чайное блюдце и, вероятно, застилают всю радужку. Учитывая, что сейчас только утро – два часа дня, но для Тони Старка это вполне себе раннее утро, – перед глазами сразу мутнеет. Яркий свет рассеивается, и картинка плывет. Сильные, просто уставшие пальцы разжимаются, и треск разбитого стекла наполняет компактную, но многофункциональную кухню, которая Тони была абсолютно ни к чему: он заказывал еду на дом, а кофе-машину мог устроить и в мастерской. Но иметь пускай маленькую, зато свою кухню всегда хотела Пеппер. Тяжелые, покрасневшие веки тяжело опускаются, и Старк не может не вспомнить о женщине: о изящной и аккуратной лепке ее лица, о больших, добрых светло-серых глазах, в которых лишь изредка мелькала тень иронии, о рыжеватых, прямых, но закрученных на кончиках волосах, которые всегда пахли клубникой – Тони еще удивлялся, что они действительно всегда пахли именно так. Это был аромат не клубничного мороженного, не сиропа и даже не глазури с кексов. Это был аромат свежей клубники, которая словно еще пять секунд назад пряталась под широкими листьями и которую только-только сорвали ловкие девичьи руки. Сначала это казалось ему таким нелепым, но позже – позже даже событий с Иваном Ванко, позже кутерьмы с инициативой «Мстители» – Старк начал находить, что этот запах – легкая нотка клубники, ореолом витавшая над Пеппер - оставался единственной неизменной составляющей его жизни. Менялось все: люди приходили и уходили, акции то падали, то подымались, счета то накапливались, то волшебным образом исчезали, но этот запах оставался. Поэтому именно с этим ароматом у Тони ассоциировался дом. Но этого запаха больше нет – и Тони не трудится убрать за собой. К чему пытаться создать уют в доме, который больше и не дом тебе вовсе? Все в башне Старка теперь отдает чем-то омертвелым, в просторных, светлых залах пахнет плесенью и гнилыми овощами, а от самого Старка за километр несет, и совершенно не виски - отнюдь нет. От него несет отчаянием. Не тем, что бывает у бедняка, который лишился последних нескольких центов. Не у студента, которого отчислили. А тем неподдельным отчаянием, которое встречается только у людей, которые, имея все, не имеют ничего. Да, у Старка технически был дом, – высокая, помпезная, освещенная атомной энергией башня с красовавшейся на ней яркой броской вывеской «СтаркИндарстрис» – но в то же время у Тони не было ничего. Не было больше того клубничного облачка, вечно витавшего над ним, садящегося на все постельное белье и смягчавшего тяжелый аромат масла, вечно стоящий в его мастерской. Тони думает об этом и чувствует, как в уголках глаз скапливается ненавистная влага. Он заставляет себя пару раз резко моргнуть, стряхивая ее с себя, и теперь уже не решается снова прикрыть глаза: это всегда причиняет только больше боли. Сны, преследующие его с того самого дня, тому хорошее подтверждение. - Тони, я, конечно, не вправе предъявлять тебе какие-то претензии, но это уже четвертый кофейник за три недели, - тихий и размеренный голос, обычно приносящий с собой спокойствие и умиротворение, теперь заставляет лишь неприятно вздрогнуть. Внезапно Тони обуревает сильное желание забиться в угол, свернуться там комочком и закрыть лицо руками – таким ничтожным и ущербным кажется ему собственное существование. Но он не делает ни первого, ни второго, ни третьего – еле-еле натягивает свою ослепительную сардоническую ухмылочку и поворачивается к источнику звука. - Что мне эти кофейники! Могу пить из нового каждый день, - живо бросает Старк чешущему затылок Беннеру, а затем отдает команду ДЖАРВИСУ, чтобы какой-нибудь робот вытер ту грязь, которую он тут развел. - Ты ведь знаешь, что я не за кофейники переживаю. Но вот ты – дело другое. Последнее время ты будто на взводе, - голос доктора и правда обеспокоенный не на шутку. Взгляд мягких глаз оттенка топленого шоколада кротко метается с разбросанных на полу мелких осколков на чуть потупившего взгляд мужчину, чьи глаза при здешнем освещении приобрели оттенок разлитого под ногами кофе. - На взводе, говоришь? Что же, может, мне и правда нужно немного развеяться, - Старк заговорщицки двигает бровями, намекая на свои прежние похождения с сомнительными и не очень дамами. Но, несмотря на всю театральщину своего маленького сольного перфоманса, на душе у Тони – гадко и мерзко. Там, внутри, все будто облеплено черной жижей, которая склеивает внутренности и мешает вдохнуть полной грудью. Это черное, липкое обволакивает его, добирается до мозга и лишает возможности радоваться и получать удовольствия от чего угодно вообще. И Тони не знает, удастся ли когда-нибудь избавиться от этого ощущения. - Не нужно, Тони. Не ломай комедию, прошу. Ты просил меня о психотерапевтической помощи, помнишь? Я сказал тебе, что я не психотерапевт, и теперь не отказываюсь от своих слов. Но кое-какой совет я могу тебе дать: позволь этому пройти сквозь тебя. Не подавляй: дай этим чувствам время - и они исчезнут. В нужный момент и в нужном месте, поверь, - Брюс тоже чувствует, что на душе его друга нелегко. Беннер, слишком хорошо изучивший гамму отрицательных человеческих чувств, сейчас понимает Тони и знает, что тому, вопреки всем убеждениям другого мужчины, на самом деле просто страшно. Страшно от неизвестности и нависающего пчелиным роем одиночества. Но больше всего Старка страшит ответственность, с которой он так и не научился справляться. Впрочем, может, именно эта ситуация заставит его наконец-то посмотреть на мир по-новому. Возможно, смерть Пеппер – и есть тот толчок, в котором всю жизнь нуждался Тони на своем пути к взрослению. - Да я и не то чтобы скорблю: это не в моем стиле, - Старк отвечает скорее машинально, чем серьезно. Его голос неожиданно оседает и хрипнет, от чего приходится напрягать голосовые связки. В гортани неприятно дерет, а к горлу подступает ком. - Тогда пора менять стиль, - Брюс одаряет Тони дружеским хлопком по спине, пинает ногой особо крупное стеклышко, вздыхает и уходит. Старк не смотрит ему вслед, но, слишком поглощенный собственными мыслями, невольно переводит дыхание, когда слышит, как кликает замок в дверях лаборатории Беннера. После этого мужчина бесцельно сползает на пол. Мелкие осколки, кажется, врезаются ему в бедро сквозь ткань брюк, но Тони не в том положении, чтобы обратить на это хотя бы малейшее внимание. Его глаза саднят, то и дело норовя сомкнуться, мозг бунтует против отсутствия работы, а все тело ломит – Тони уже давно не упражнялся в тренажерном зале. Он водит указательным пальцем по разлитой мутновато-коричневой жидкости, пока не появляется робот и не принимается за уборку. Несколько мгновений Старк наблюдает за этим, борясь с позывами зажмуриться хотя бы на секундочку, но, в конце концов, проигрывает: без кофе ему трудно прийти в себя, а сил заварить новый в помине нет. Тони чертыхается, шумно испускает воздух сквозь сжатые зубы, сладко, почти по-детски, зевает и позволяет синюшным векам съехать вниз, отгораживая глазницы от внешнего мира, совсем как кулисы в театре закрывают сцену от зрительного зала. Тони не знает, что там происходит у актеров за опущенными шторами, но он абсолютно уверен, что никому не следует знать, что происходит в его голове, когда его веки опускаются, а сознание отключается, передавая ветвь власти подсознанию. *** Вокруг слишком много света. Вернее, слишком много огня. Он везде, и, кажется, на этой барже не найдется ни одного места, где можно от него скрыться. Металлические балки скрипят, гнутся, плавятся, температура растет с каждой секундой не на один или два, а, наверное, на порядочных три градуса. Очень скоро становится просто невыносимо, и желание содрать с себя кожу проявляется все отчетливее и отчетливее. Но Тони не может. Его стеклянные глаза направлены в бездну, огненную гиену, которая только что поглотила самого дорогого ему человека. Он не удержал ее. Не справился. Не смог доказать, что лучше, чем думают остальные. Томящаяся пустота вспыхивает в груди, обжигает и заставляет беззвучный крик подойти к горлу. Выпустить его Старк не решается – все так же продолжает бесцельно пялиться в пропасть под ногами. Не утешает и то, что вместе с Пеппер сгорит и Киллиан. Не утешает совсем. Скорее наоборот: Тони хочется, чтобы эта подлая скотина, Мандарин, как Ольдридж сам себя называл, был жив.. Внутри разжигается костер эмоций, распаляя все вокруг еще сильнее – если такое, конечно, возможно, – и Тони необходимо куда-то их выплеснуть. Киллиан пришелся бы как раз кстати. Старк несколько раз закрывает и открывает глаза, а когда, наконец, чувствует, что готов сдвинуться с места и сделать шаг – неважно куда, лишь бы идти, – боль пронзает его стрелой. Горькое, саднящее чувство где-то в области кадыка сдавливает горло и душит слезами, которые, тем не менее, никак не хотят выбрызнуть из глаз. Внутри Старка – ураган эмоций: страх, потеря, слепое отчаяние. Под ложечкой собирается горькая желчь, каждый вдох щемит в груди, а в легких оседает больше и больше смоли. Нужно сваливать отсюда. Но Тони не двигается, пускай и чувствует, что вполне к этому готов. Мужчина просто не может. Точнее, ему не позволяет чувство вины, которое стоит во главе угла, собирается грозовыми тучами вокруг его сознания и давит лишь одним своим присутствием. Старку кажется, что пот под его носом пахнет клубникой, и ему хочется заскулить. Упасть на пол, бить кулаками по железному, выгорающему железу и скулить. Эти действия – единственное, чего по-настоящему хочет Тони. Но он также хочет домой: его еще не постигло осознание, что настоящего дома у него больше нет - и вряд ли когда-нибудь будет. Старк еще не понимает, что теперь, без Пеппер, жизнь станет совершенно иной. До него еще не совсем доходит, что ему придется идти другой дорогой: придется все делать самому, брать на себя ответственность и вести дела СтаркИндастрис, заботиться о себе и стараться починить то, что починке уже давно не подлежит. Тони чувствует это, но горестное осознание еще не свалилось на него. И в глубине души Старк надеется, что свалится еще не скоро. Ему нужно немного времени, чтобы выбраться отсюда, пока он еще в состоянии. - ДЖАРВИС, какой-то из костюмов еще цел? - Марк 13 еще в состоянии летать, сэр. Тони сардонически ухмыляется: счастливый тринадцатый. - Тащи его сюда, - Старк отдает приказ – последний, - прежде чем его веки тяжело опускаются. Но полностью отключиться Тони позволяет себе только после того, как вокруг его запястий и лодыжек смыкается железная броня. Приходит в себя мужчина уже дома. Вернее, в том, что от него осталось: обломки потолка, стекол, железобетонных блоков и металлических каркасов разбросаны по всему обрыву. Но Тони это мало волнует: он сдирает с себя шлем и приказывает ДЖАРВИСУ снять остальные части брони, выбирается из помятого железа и просто падает на разбитую бетонную плиту, которая когда-то была одной из многочисленных стен особняка. Старк лежит и, прищурившись, смотрит на затянутое белесыми облаками небо. Приглушенно он слышит, как клекочут чайки и как бьется о скалы вода. Тони делает глубокий вдох в каких-то совершенно глупых надеждах, что соленый воздух сможет помочь очиститься от переполняющего его потрясения. Но пахнет совершенно не солью – как и совсем недавно, Старк чувствует лишь один запах - свежая клубника. Перед глазами мелькают рыжеватые легкие волосы, бледная веснушчатая кожа и длинные тонкие пальцы на изящных, аккуратных ладонях, которые не раз выручали его. Ладонях, которые он не смог удержать. Тони снова закрывает глаза и впервые искренне желает больше никогда их не открывать.