Живи моментом

- Ты что, не можешь смотреть, куда идешь? Капитан Америка провалил тест по ориентировке на местности? А, Роджерс? – Тони вскидывает руки и повышает голос, а Стив только и может, что стоять и выслушивать очередной поток ругани, который обрушивается на него, стоит ему сделать что-то, что не нравится Старку. А таких вещей, как успевает заметить Роджерс, очень много. Практически все выводит ученого из себя. Даже простой взгляд Тони может посчитать неправильным и наброситься, как голодная собака на кусок мяса. Стив понимает всю щепетильность ситуации, в которой оказался Тони после смерти Пеппер, и знает также о саморазрушающем характере другого мужчины. Но даже это, по мнению Капитана, не дает тому права беспричинно оскорблять людей. Стив бы еще смог стерпеть, если бы насмехался Старк только над ним, но ведь нет: Тони считает нужным задеть за живое любого, кто проходит мимо и косо дышит в его сторону. Достается даже Брюсу, который, в силу своей мягкости и усиленного самоконтроля, не может - да и не хочет - сказать ничего в ответ и предпочитает просто отмалчиваться и отсиживаться в лаборатории, пока очередной припадок гнева не сойдет на нет. Такого отношения Стив стерпеть не может. Поэтому он отвечает Старку, собирая всю злость, которая накопилась в нем за семьдесят лет сна. - О, прости. Я что, снова ненароком задел твое эго? Надеюсь, оно не слишком помялось. Тони прекращает свое беспорядочное метание по гостиной в поисках непонятно чего и поворачивается к Стиву, который мгновенно выпрямляется во весь рост и выпячивает грудь чуть вперед: он ничего не может сделать с этой глупой солдатской привычкой. Долгое время двое мужчин просто смотрят друг на друга: Стив с толикой самоуверенности, которую совершенно не чувствует, а Старк – чуть исподлобья, из-под нахмуренных бровей, сведенных на переносице, из-за чего там пролегает слишком заметная складка. Роджерс не может не думать, что этой складке там не место. "Благодаря" ей Тони выглядит старше: бросаются в глаза все морщины, которыми исполосовано лицо изобретателя, все мимические складки около губ и на самих губах, которые слишком часто растягивались в улыбке. Глаза Старка внезапно кажутся не обычными мутновато-коричневыми, а вовсе черными. Такого оттенка, какой Стив последнее время постоянно видит в своих снах. Роджерс чувствует странную трель страха, пронзающую позвоночник, но не отвлекается: продолжает так же испытующе смотреть на другого мужчину. Руки Старка напряжены: Стив отчетливо видит пульсацию вены, пересекающей бицепс. Ладони ученого сжимаются и разжимаются в кулаки, а спустя несколько секунд он прикрывает и глаза. Роджерсу кажется, что Тони считает в уме до десяти, и ему почти хочется засмеяться: от кого-кого, но от Старка он этого никак не ожидает. И, вероятно, Стив таки оказывается прав: когда Тони открывает наконец-то глаза, проходит ровно десять секунд. Выглядит изобретатель заметно успокоившимся: венка на руке перестает биться, а дыхание мужчины, ранее громкое, как у зверя, теперь едва слышно. Роджерс не замечает, что сам все это время задерживал дыхание, и почти блаженно выпускает спертый воздух из легких. Но игра в гляделки продолжается еще несколько мгновений, и, учитывая покинувшее тела обоих мужчин напряжение, ощущения при этом странные. Ни Стив, ни Тони толком больше не понимают, почему смотрят друг на друга, а Старк, вдобавок ко всему, еще и не может вспомнить, почему именно взъелся на Капитана. Да, его несколько раздражает присутствие в здании еще кого-то, кроме вечно пропадающего в лаборатории Брюса, но башня достаточно большая, чтобы Тони и Стив могли не пересекаться. А Старк все равно каждый день ошивается на этом этаже, наблюдает, как маячит из комнаты на кухню, из кухни в спортзал, из зала - обратно в комнату Роджерс, и невероятно раздражается по этому поводу. Тони на мгновение думает, что он специально здесь сидит, чтобы нарываться на ссоры. А если так, то почему сейчас ему внезапно перехотелось скандалить? Старк смотрит в упор на другого мужчину. Теперь его брови не лезут на глаза, но, тем не менее, он не выглядит моложе. Возраст и пережитое даются в знаки и вырисовывают свой неповторимый узор на нежной коже лица. Иногда Тони подолгу смотрит в зеркало и рассматривает все борозды морщин, изучает их повороты и изгибы, гадает, что могло послужить им причиной. Ученый уверен, что половина морщин – это как раз последствия многочисленных, длительных споров, в которых приходится широко открывать рот, кричать, презренно поджимать губы и закатывать глаза. Но Старк любит это дело, любит поспорить. А сейчас не может ничего сказать. Слова стоят в горле, застревают в кадыке и лижут изнутри, будто изжогой; слова обидные, даже ранящие, потому что Тони прекрасно знает все слабые места Капитана. Но Старк несколько раз отворяет рот и, не издав ни звука, закрывает. Вместо этого ученый смотрит в сероватые в дневном свете глаза Стива, всматривается в его бледную, покрытую мелкими родинками кожу и отмечает слишком светлые, непричесанные волосы, которые, опять-таки из-за освещения, отливают рыжеватым. Все это – глаза, кожа, волосы – напоминает Старку о человеке, которого он пытается забыть и вычеркнуть из своей жизни, не называя ее имени ни вслух, ни про себя. Тони поступил так, как поступают герои дешевых мыльных драм: выбросил все вещи, которые напоминали ему о Пеппер. Этих вещей оказалось больше, чем он рассчитывал: дошло вплоть до того, что ему пришлось полностью изменить дизайн спальни и кое-что переделать в мастерской. Чем дольше Старк смотрит – тем больше картинка перед глазами начинает плыть и изменяться. Губы Роджерса становятся тоньше, глаза – уже, волосы – длиннее, лицо – более продолговатым, а тело уменьшается и приобретает женственные очертания. Тони смотрит на это, как завороженный. На задворках сознания мелькает мысль, что, возможно, ему действительно нужно больше спать и меньше пить, но он умело ее игнорирует – просто смотрит, не моргая, пока глаза не начинает жечь и сушить. Тогда приходится прикрыть их веками, а когда Старк снова подымает завесу – Стив снова Стив. Только его глаза прищурены, а голова наклонена чуть вбок. Роджерс пристально его изучает. Тони прикладывает пальцы к носовой перегородке, задумчиво ее трет, определенно решая, что нужно, если пить меньше не выходит, хотя бы спать чаще, чем раз в трое суток. - Все в порядке? – Стив забывает о своей враждебности и об общем раздражении, которое вызывает в нем Старк. События, которые для Тони продолжались минут пять, в реальности и для Стива промелькнули за секунду. Но за эту секунду Роджерс успел заметить помутнение в и без того черных глазах и почувствовать почти что на себе непонятное волнение, смешанное с нервным возбуждением, которое прошло сквозь ученого. Стив не знает и даже не догадывается, о чем думал или что видел Тони в момент, когда его зрачки расширились, а глазницы застелило будто стеклянным покрывалом, но он уверен, что, что бы это ни было, оно точно неблагоприятно влияет на Старка и его и без того спутанное сознание. А когда Тони, по всей видимости, приходит в себя, он выглядит раздавленным и слабым, и Стиву легко отбросить свои предубеждения и обиды. Потому что для него это – дело обычное. Инстинкт помогать кому-то в нем сильнее, и он научился хорошо контролировать, а по возможности и вовсе избегать мимолетной злобы, которая часто мешает при исполнении обязанностей. Старк не отвечает – лишь резко мотает головой и уходит из комнаты, чуть задевая Стива плечом. Но, несмотря на сложившуюся ситуацию, Роджерс уверен, что именно сейчас этот жест – скорее случайность, чем намеренность. Второй раз за десять минут мужчина тяжело выдыхает и оседает на диван, у которого стоял все это время. Стив просто не понимает, почему Тони постоянно приходит именно на этот этаж. А если именно это ярус так важен для Старка, то зачем было отдавать его ему? Чтобы потом сидеть здесь и брызгать ядом на всё вокруг, включая и самого себя? Да, Стив определенно взбешен таким поведением со стороны Старка, но, в то же время, он не может сдержать волнения, которое нарастает в груди. Он знает, как чувствует себя Тони, знает даже слишком хорошо, но Стив также уверен, что другой мужчина даже слушать его не станет, если Роджерс придет к нему «поговорить по душам». Пошлет куда подальше в привычной для себя манере и зароется еще под одно одеяло своей всепоглощающей и всеразрушающей скорби. Стив упирается взглядом в соседнюю стену, на которой висят несколько репродукций, все из которых ему знакомы. Куинджи, Васнецов, Мане… Картины выбраны со вкусом и хорошо сочетаются. Впрочем, Роджерс сомневается, что это – дело рук самого Тони. Наверняка забота декораторов или Пеппер. При упоминании, пускай и мысленном, имени женщины, которая умерла не так давно, даже в сердце Стива что-то екает. Да, он привык терять солдат, но он отнюдь не привык терять гражданских. И, наверное, никогда не привыкнет. Так как же он может ожидать, чтобы с этим смирился и Тони, для которого Пеппер была больше, чем просто секретаршей, и больше, чем просто плечом поддержки. Женщина была для Старка всем. Да, Стив определенно может понять Тони и его горе. И, пожалуй, именно это понимание, странными кольцами сжимающее его грудную клетку день изо дня, и не дает ему сорваться окончательно и сказать Старку что-то действительно обидное. Но вот что действительно интересует Роджерса, так это почему Тони не съязвил ему в ответ. Стив абсолютно точно видел, что слова вертелись у другого мужчины на кончике языка, почти готовые сорваться и поразить, скорее всего, в самую Ахиллесову пяту. Но Старк, тем не менее, не сказал ничего – вместо этого поддался какому-то мороку, сошедшему на него. Но долго думать об этом Стив не может. Да и не хочет: ему хватает собственных мыслей, которые, впрочем, сейчас, впервые за долгое время, его не беспокоят. Возможно, он просто слишком погрузился в размышления о Старке, так что его собственным проблемам требуется какое-то время, чтобы вернуться. Ощущая блаженную, почти звенящую пустоту в голове, Роджерс достает из-под валяющейся рядом подушки свой альбом и открывает на первой же страничке. Альбом старый, сохраненный кем-то – возможно, Пегги или Говардом, или ЩИТ-ом – и теперь переданный Стиву в дальнейшее пользование. Мужчина ведет пальцами по пожелтевшим, истончавшим страницам, обводит продавленные линии контуров небольших зарисовок, с которых он только начинал. Это мелкие, незначительные детали архитектуры, природы, отдельные части тела. Первые страницы альбома пестрят рисунками широколистных деревьев, певчих птиц, разбитых бруклинских домов, которые, кажется, стоят и по сей день в таком же раздолбанном состоянии. Дальше начинаются наброски ладоней и кистей, глаз, губ, а после – полноценные портреты. Их мало, на большинстве из них грифель изрядно потерся и размазался, но все еще можно узнать людей, которые были Стиву когда-то дороги. Баки, Пегги, Говард… На рисунке старшего Старка Роджерс немного задерживается, рассматривая черты лица и пытаясь возродить их в памяти, что не так уж и трудно. Черты отца Тони – мягче, хотя скулы такие же высокие, да во всем остальном двое мужчин имеют больше различий, чем Стиву могло бы показаться на первый взгляд. Губы Тони уже, нос – больше, а лоб – выше. На лице Говарда меньше складочек и морщин, оно более правильной формы, хотя это, пожалуй, связано с разницей в возрасте. Говард, которого знал Стив, было, наверное, не старше тридцати пяти, а Тони сейчас уже чуть больше сорока. Впрочем, Роджерс, с точки зрения чисто эстетической, – или он так себе говорит – все же должен признать, что сын-Старк – привлекательнее своего отца. В его сложном и немного асимметричном лице больше притягательности, и, в общем и целом, у Тони – больше обаяния. Наверное, это связано с тем, что у младшего Старка, к тому же, более дрянной характер. Стив не замечает, как переворачивает последнюю изрисованную страницу, обнажая чистый лист, и как его пальцы тянутся за карандашом, лежащим на кофейном столике. Понимает это мужчина, только когда непосредственно делает первые штрихи, размечая бумагу и делая наброски. Начиная рисовать, Стив не имеет ни малейшего представления о том, что именно он хочет изобразить. Линии, которые он чертит, скоро начинают напоминать разношерстную решетку, каркас, по которому потом он вырисовывает овал лица – высокие лоб и скулы, чуть впалые щеки, острый подбородок и прямой длинный нос. Роджерс продолжает штриховать и выравнивать, подправлять линии, вырисовывает волосы, – темные, короткие, беспорядочно примятые – принимается за глаза. И пока он не доводит это дело до конца, пока на лице не появляется пара глубоких, иссиня-черных глаз, обрамленных короткими, но густыми ресницами, Стив действительно не знает, что - вернее, кого - он рисует. Но стоит ему отдалить законченный скетч от себя, и с первого взгляда становится понятно. С раннее девственно чистого листа бумаги на него смотрит Тони Старк. Роджерс разглядывает свое творение, как раньше рассматривал самого мужчину, и отмечает, что не пропустил ни одной борозды, ни одной впадины, ни одной заметной венки на лице мужчины. Каждая морщинка, стягивающая уголки глаз и губ, находит свое место на его рисунке и с точностью повторяет оригинал. Если бы Стив не был уверен, что он действительно только что это нарисовал, он бы сказал, что невозможно нарисовать портрет с такой точностью, когда перед тобой нет натурщика. Когда рисунок перестает занимать все внимание мужчины, Роджерс начинает чувствовать нытье затекших мышц и встает, чтобы размяться. Часы показывают половину двенадцатого ночи, а значит, Стив просидел здесь около шести часов. Шесть часов, и он ни разу не встал с места и не отвлекся ни на секунду. Пожалуй, это можно считать чем-то вроде личного рекорда. Даже когда Стив был лишь костлявым пареньком с кучей проблем со здоровьем и физическая нагрузка не приносила ему особого удовольствия, он не мог усидеть так долго на одном месте без единого перерыва. Роджерс еще несколько минут просто переворачивает лист туда-сюда, смотря то на Говарда, то на Тони, отмечая, что их, в действительности, объединяют только глаза. Одинаковый разрез, одинаковый цвет, тот же взгляд и те же эмоции, которые скрываются за кофейной радужкой. В конце концов, Стив чувствует усталость, а глаза начинают чесаться. Мужчина зевает, сжимает альбом подмышкой и возвращается в спальню, где отключается почти мгновенно. *** На часах две минуты третьего, а кровать Старка пустая. Одеяло на ней сбито в кучу, подушки разбросаны по всей комнате, а свет струится изо всех ламп, создавая почти хирургическое освещение, которое выедает глаза. Тони не видно нигде в комнате, но его слышно из примыкающей к ней ванной. Мужчина сидит возле туалета, сжимая до побеления костяшек ободок и склонившись над открытой крышкой. Его дыхание тяжелое и сбитое, из горла вырываются свистящие хрипы, а от подбородка до основания шеи тянется слюна, которую он бесцельно пытается стереть, но лишь наматывает на кулак. Тони слышит неугомонное биение сердца о грудную клетку, которое напоминает скорее цокот лошадиных копыт по брусчатке. Старку хочется схватить себя за горло: ощущение, словно еще немного - и сонная артерия просто разорвется. Но ничего подобного не происходит. Постепенно Тони приходит в норму, и очень скоро единственное, что напоминает ему о припадке – дрожь в пальцах и под коленными чашечками. Поэтому, чтобы подняться с пола и вымыть рот, мужчине приходится опереться двумя руками об умывальник. Но Тони искренне желает, чтобы он этого не делал. В момент, когда он встречается взглядом с собственным отражением, он действительно хочет отмотать время назад и так и остаться сидеть на полу, прислонившись лбом к холодному кафелю. Его глаза – мутные и обрамленные красным, а во впадинах под ними, среди мимических морщин, синеют вены, которые дразнят Старка одним своим присутствием. Губы пересохшие, а в волосах хорошо различается проседь. Но худшее, Тони знает, скрыто от посторонних глаз. Мужчина стаскивает с себя чуть влажную от пота майку и отбрасывает в сторону ванны. Он долго собирается с духом, но бежать уже некуда – он остался наедине с собой и своим уродством, так когда же, если не сейчас, посмотреть ему прямо в глаза? Старк выдыхает, разлепляет веки и глядит туда, где голубеет реактор, сохраняющий ему жизнь. Ведет пальцами по холодному ободку металла, соскальзывает с полоски железа на вздутую из-за ядовито-сиреневых, нездоровых вен кожу. Сосуды проводами тянутся вниз – от ребер до поясницы и V-образных мышц – и вверх – от сердца до ключиц, угрожая подняться выше, на всеобщее обозрение. Тони готов молиться, чтобы этого не случилось в ближайшее время: ему не очень хочется носить закрытые джемпера и свитера в сентябре-месяце. Старк последний раз меряет собственное отражение взглядом, полным отвращения, и возвращается, наконец-то, в спальню, яркий свет которой бьет в глаза, заставляя зажмуриться. Мужчина приказывает приглушить освещение и только после достает из-под скомканных простыней на кровати небольшой прибор, измеряющий жизненные показатели. Он прикладывает палец к детектору, едва слышно шипит от колющей боли и, после того как лампочка загорается красным, отдергивает руку и слизывает выступившую капельку крови. Старк выжидающе смотрит на небольшой экранчик и нервно вздрагивает, когда свет лампочки сменяется на зеленый. Тони с ужасом читает, что уровень интоксикации достиг почти пятидесяти процентов. Сорок восемь, если быть точным, в то время как еще утром было меньше сорока. Если будет продолжаться так и дальше – Тони не рискует отмерить себе больше недели. При всем своем уме Старк все равно не понимает, почему новый элемент, раннее безвредный, внезапно начал приносить урон, причем серьезный. Впрочем, мужчина не чувствует должной паники. То ли потому, что раньше уже переживал подобное, то ли потому, что ему наплевать. Это было воистину странное, ни на что не похожее раньше чувство – простая пустота, которая вцепилась клешнями в сознание и постепенно отрезала по кусочку от его души. Вернее, от того, что от нее еще осталось. От того, что Старк еще не выгрыз из себя сам. Засыпать обратно нет никакого желания: пускай сегодня кошмаров не было, но мужчина все равно боится их и старается спать по возможному – и невозможному – минимуму. Тони несколько минут бесцельно меряет шагами комнату, смотрит в огромное, растянутое на всю стену окно на темное ночное небо, затянутое тучами, сквозь которые не пробивается ни одна звезда. Лишь тусклый лунный свет оставляет смазанную дорожку на соседних постройках и, смешиваясь с яркими огнями города, который никогда не спит, создает впечатление всеобщей оживленности. Тони знает, что где-то там, за пределами башни Старка, в каком-то ночном клубе, вовсю идет жизнь, басами громыхает музыка, льется реками алкоголь и мелькают девушки в коротких юбках и вызывающих нарядах. И раньше Старк не раздумывая заскочил бы в одну из своих машин и только бы засвистел покрышками навстречу галдежу. Но сейчас не так. Сейчас хочется лишь уткнуться лицом в подушку, которая, почему-то, пахнет клубникой, хотя Тони и хорошо позаботился о смене интерьера. Но мозгу, как говорится, не прикажешь. Да и никто не отменял правила, что мы видим, или чувствуем, что сами захотим. Старк соскальзывает с кровати, еще раз умывается в ванной, зачем-то натягивает майку и выходит из комнаты. Спальня Тони находится на самом верхнем этаже, и, честное слово, несмотря на огромное количество информации, которую мужчина способен хранить в своей голове, он не может припомнить, сколько именно этажей в башне. Он просто знает, что его этаж – наивысший, а этаж Стива – потому что Тони без проблем может выделить другому мужчине целый этаж и не чувствовать стеснений – на четыре ниже. Старк бродит по своим «апартаментам»: поправляет криво висящие картины на стенах, подбивает и без того мягкие подушки, задергивает и отдергивает шторы, пока, наконец, ему не наскучивает, и он, не понимая зачем, спускается на четыре этажа ниже. Здесь, на этаже Стива, темно и пустынно – по крайней мере, в первых комнатах. Ступая по длинному коридору, Старк замечает тусклое свечение в гостиной, где еще раньше, днем, они повздорили с Роджерсом. Тони много думал об этом эпизоде, но в основном – о своих галлюцинациях, которые, пускай и на секунду, но выглядели даже слишком реальными. Настолько, что хотелось протянуть руку и потрогать, провести пальцами сквозь шелковистые, бледно-рыжие локоны. А потом с ужасом наблюдать, как те превратились бы в коротко стриженные, густые и блондинистые. Старк делает еще пару шагов вперед, но замирает, когда слышит треск: кто-то сидит в комнате. Но звуков никаких не доносится: Стив не смотрит телевизор, не слушает музыку или еще что-то в этом духе. Несколько секунд Тони сомневается: стоит ли ему идти дальше, или лучше развернуться сейчас, пока не поздно и Роджерс еще ничего не услышал? Но Старк думает о том, каким холодным кажется ему его собственный этаж, каким безжизненным он себя чувствует, и понимает, что это – не выход. Он пришел сюда не просто на экскурсию. Вполне вероятно, что он пришел сюда с подсознательно оформленной мыслью, даже надеждой, что Стив тоже не спит и у него появится хоть какая-то компания. Впрочем, даже если так, то каковы шансы, что другой мужчина захочет с ним говорить после всех тех срывов, которые Капитану довелось вытерпеть? Но, думая об этом, Тони думает и о том, что, наверное, можно извиниться. Тони Старк редко извиняется – это не в его стиле. А стиль, как однажды успел заметить Стив, главное для ученого. Но сейчас, когда его мир висит на волоске, когда он изживает отпущенный ему кредит, стиль – то, чем Тони может пренебречь. И это удивляет его самого. Но еще больше удивляется Роджерс, который сидит на диване, между двух больших подушек, подпирая одной руку с книгой, и слышит резкий звук, – стук костяшек о дверную раму – заставляющий его вздрогнуть и захлопнуть книжку. - Что читаешь? – вместо какого-либо приветствия спрашивает Старк, но не проходит в комнату – продолжает стоять в проеме, водя тыльной стороной ладони по отполированному дереву. - Тони? – в голосе Стива вполне отчетливо сквозят недоверие и подозрительность. Но в то же время, внутри, - и это никак не отражается во внешнем виде или тоне мужчины – Роджерс думает, что Старк снова пришел к нему ссориться. Может, вспомнил какую-то давно затаенную обиду и решил, что сейчас – вполне подходящее время для ее обсуждения и разрешения путем деструктивного конфликта. Стиву почти хочется почесать переносицу и обречено закатить глаза, но он воздерживается, садясь более прямо и откладывая книгу в сторону. - «Поющие в терновнике». Стояла на полке в моей спальне. Довольно занимательно, - Роджерс улыбается одними уголками губ и трет основание шеи, чувствуя, как неловкая тишина уже начинает подкрадываться к ним. - Это… была любимая книга Пеппер. Наверное… наверное я оставил ее здесь, когда делал ремонт. «Наверное, я просто случайно позволил тебе поселиться на этаже, который раньше принадлежал Пеппер. Потому что, несмотря на то, что мы, вроде как, были вместе, ей все равно хотелось иметь свое личное пространство, где она могла бы отдыхать от меня и моего эго», - вот что на самом деле хочет сказать Тони, но воздерживается, ограничиваясь лаконичным, строгим ответом. Слова, как и последовавшие за ними мысли, даются Старку с трудом. Он один раз хорошенько запинается посредине фразы и долго смотрит в пол перед собой, что снова заставляет Стива прищуриться и заинтересовано склонить голову, что делает его похожим на котенка. - Мне жаль, - тихо шепчет Стив. Ему не хочется говорить этой стертой, тривиальной до ужаса фразы, но больше этого ему не хочется позволить тишине пролечь между ним и Старком. Не хочется чувствовать себя неловко и обязанным поддерживать несуществующий разговор. - Это пустяки, - как-то слишком резко выплевывает Тони, который внезапно начинает злиться. Он не понимает, почему именно, но только ему до ужаса хочется что-то сжать в руках. Скомкать, порвать, выбросить. Как поступали всегда с его чувствами. Внезапно Старк понимает, что расстраивается вовсе не из-за смерти Пеппер. Она важна, и еще как важна, но она стала лишь той самой каплей, склонившей чашу весов его самообладания. Она была тем самым ветерком, который сорвал дверь его благоразумия, сдерживающего саморазрушение, с петлиц. И теперь Тони больше не может контролировать собственные мысли, воспоминания, эмоции. Они проносятся мимо, обволакивают, но пока не жалят и не причиняют боли. Только пока. Уже сейчас, при малейших детали или слове, которые могут пробудить какое-то особенно болезненное воспоминание, Старк чувствует прилив злости. Злости на самого себя и на судьбу, которая продолжает поступать с ним совершенно не так, как он того хочет. Как будто жизнь пытается раз за разом преподнести ему какой-то урок. И стоит Тони подумать, что он, наконец-то, его выучил – жизнь бросает его в очередную яму, более чем ясно давая понять, что ни черта он не усвоил. Проблема в том, что сейчас, после смерти Пеппер – последнего человека, который искренне за него беспокоился, – мужчина больше не знает, что это за урок. Не имеет ни малейшего понятия. И, что страшнее, не имеет никакого желания узнать. Он дошел до точки, когда собственная жизнь перестала быть главной ценностью. Тони Старк совершил душевное самоубийство.